familiar

      Облака плыли по небу быстрее, чем обычно; машины ездили быстрее; ветер сильнее бил в лицо. Всё проплывало мимо, и Майк ничего не мог с этим сделать.       Ему было стыдно. Настолько, что он хотел кричать, но никто в общежитии не захочет этого услышать. Уилер ощущал, что пропадает, растворяется в ощущении ступора и что скоро будет целиком состоять из него. И из обжигающей горло вины.       Белый потолок в его — и не только его — комнате был потрескавшимся и ощущался старым, хотя колледж был прогрессивным и относительно новым. Майку хотелось заклеить все трещины флуоресцентными звёздами, которые служили ночником в его давно забытой комнате в Хоукинсе. Уилеру хотелось ударить себя, когда он вспомнил, как помогал Саманте — нет, Уиллу — наклеивать такие же звёзды по потолку всех комнат дома Байерсов — Джойс и Джонатану настолько понравилась эта идея, что маленький домик был усеян светящимися созвездиями. Джонатан помогал корректировать положение, чтобы всё «было, как на настоящем небе», ведь он разбирался в астрономии. Весь дом светился ночью. Светились Майк и Уилл.       Уилер не воспринимал Байерса как девушку, нет — он не мог убедить свой мозг, что пазл сложился, что его первая и последняя любовь — это один человек. Что это Уилл плакал днями, а на следующий день друзья вели себя так, будто ничего не было; что это Уилл красил свои и майковы ресницы украденной у Джойс тушью, а потом они смеялись так сильно, что задыхались, не смея признаваться, что им обоим понравилось; что это Уиллу поставил диагноз «Депрессивный эпизод средней тяжести» мужчина-психиатр средних лет в Индианаполисе.       Майк чувствовал себя скверно. Он прокручивал в голове момент в кафе миллиард раз, и всё это просто для того, чтобы ненавидеть себя ещё больше. Потому что он ничего не ответил. Потому что он видел полные печали глаза Уилла, когда он встал из-за стола и, чёрт возьми, убежал от Байерса, чтобы потом прятаться по закоулкам и нервно курить одна за одной сигарету. Майк тогда обжёг пальцы, потому что скуривал все толстые и крепкие Malboro до фильтра, но сердце он обжёг намного сильнее.

***

      В промежутках между самобичеванием, Майк шокированно поглядывал на дату в календаре. Время двигалось просто по-варварски быстро. У него оставалась неделя до зимних каникул, что было так же невыносимо много, как и мало в одно и то же время.       Уилер написал тесты, которые все сдают каждый месяц и которые именно в декабре все преподаватели решили поставить поближе к каникулам. С другой стороны, после сдачи и учителя, и студенты расслабились и толком ничего не делали — Майк большую часть пар и лекций писал стихи в своём потрёпанном блокноте и молил богиню, чтобы та исправила то недоразумение с Уиллом Байерсом, которое сам Майк и натворил.

***

      Двадцать третьего декабря Уилер стоял в аэропорте с небольшим чемоданом в ожидании своего рейса. Майк разрешил себе отвлечься от всего на эту неделю с небольшим и вернуться к мыслям со свежей головой и незамыленным взглядом. Впрочем, парень также понял, что с этой задачей справиться не сможет.       Все четыре часа полёта его сопровождал плеер, в котором он крутил кассету с подборкой от Нэнси эксклюзивно для Майка. «Это чтобы вспоминал обо мне», — сказала она, когда протянула кассету с надписью «От твоей любимой сестры» на ней. «Моя любимая сестра — Холли», — неправдопобно нахмурился Майк, и Нэнси щёлкнула его по носу. Правда же была в — золотой — середине — он любил обеих одинаково.       Когда смотреть в окно надоело, Уилер ненадолго прикрыл глаза, чтобы в итоге заснуть на всю оставшуюся часть полёта и во сне видеть любимые зелёные глаза. Когда его разбудила стюардесса, Майк чуть ли не заплакал от чувства стыда перед ней, но намного больше — перед Уиллом, который, возможно, до сих пор пьёт антидепрессанты, пока Майк живёт в своём недокризисе.       На выходе из аэропорта парня встретила Нэнси на своей машине.       — Привет, — улыбнулась она, и румяна на щеках сестры стали более заметны.       Майк попытался выдавить из себя улыбку, но тоска не смогла укрыться от юркого взгляда Нэнси.       — Что-то случилось, Майк? — Лицо сестры приобрело встревоженный вид — брови слегка нахмурены, губы поджаты, а взгляд так и норовит пробраться внутрь брата и убрать из души всю боль.       — Нет, всё хорошо, Нэнс. Нам нужно ехать, — только и ответил Майк, а девушка не стала продолжать допрос.       Ехал Уилер поджав губы и смотря в окно; рюкзак — в ногах, а плеер с наушниками — на коленях. В машине играл альбом Лэд Зеппелин (и когда только Нэнси начала слушать такую музыку?), а Майк тихо рассматривал проносящиеся мимо дома и скверы, подперев щёку ладонью. Песню он будто совсем не слышал — было словно не до этого; Майк знал её, но подпевать не хотелось — до боли шумная и подвижная, словно родители, которые говорят: «Не грусти», — и когда ты разодрал коленку, и когда самый важный для тебя человек уехал в неизвестном направлении и не пишет.       Майк вздрогнул, когда заиграла вторая песня — та, которая так идеально подходила, и та, которую Уилер слушал часами напролёт и горько плакал, вспоминая свою первую любовь. В груди вспыхнули боль и стыд — теперь он на месте того, кто покидает. Словно так всегда и должно было быть — что-то постоянно их останавливает. То депрессия Уилла, то страх Майка. Пробило на слёзы само собой — влажные дорожки Уилер ощутил только когда они потекли по шее, и это ощущалось странно. Больно, но так правильно. Майк заслужил это.       — Ты что-то совсем притих, — подала голос Нэнси. — Ты точно уверен, что не хочешь поговорить? — Последовал резкий поворот, и Майк вжался в кресло.       — Я же сказал, что всё хорошо. Тебе не нужно переживать, — хотел сказать он уверенно, но голос всё равно дрогнул.       Сестра повернула голову — благо, на дороге было не так много машин.       — Майк. Что случилось? — Она сжала руль.       — Я не хочу говорить об этом.       — Что ж, ты обязан, — сказала Нэнси и, увидев нахмуренное лицо брата, продолжила: — Не сейчас, так после. Я волнуюсь за тебя.       — Я знаю, Нэнс, но это такая ерунда, что тебе правда не стоит волноваться, — отмахнулся Майк.       — Если это заставляет тебя плакать, то это не может быть ерундой, — сказала Нэнси строго, её серьёзное лицо напоминало отцовское, только вот она переживала из-за Майка, а не из-за дурацкой новости в утренней газете.       Парень не нашёл, что ответить. Он молча уставился в окно, принимая прошлое положение.       — Ты, наверно, сильно устал после дороги, — прервала тишину Нэнси. — Давай поговорим завтра перед семейным ужином. Или раньше, если ты хочешь — я всегда рада тебе.       — Хорошо, — прошептал Майк и не стал говорить сестре, что проспал большую часть полёта.       Оставшуюся часть пути они не говорили. Нэнси сосредоточилась на дороге и проклинала других водителей, а Майк всё так же подпирал щёку рукой и тихо ронял слёзы.

***

      Дом встретил сиблингов своими типичными вычищенными до блеска поверхностями и мнимой семейной идиллией. И сестра, и брат знали, что это всё дело рук Карен; но почему мать пытается выдавать разошедшуюся по швам семью за американскую мечту наяву, оба не понимали.       Майк думал, что раскладывание вещей и напряжённые разговоры с родителями утомят его, но вот парень смотрит на давно забытые (но всё ещё отлично работающие) настольные электронные часы, которые показывают два часа ночи, а спать всё ещё не хочется. Наоборот, напряжение только нарастает, и Майку нужно срочно сделать что-нибудь с этим.       Уилер прекрасно понимал причину этой не дающей спать тревоги — конечно же, это Уилл Байерс; парень, который влюбил в себя Майка дважды. Чувства никогда не были такими жгуче-горькими — Майк чувствовал, что рвётся от каждой мысли о нём, словно промокшая от кофе утренняя газета отца.       На потолке всё ещё светились приклеенные звёзды; Уилер устал осматривать комнату в сотый раз, будто не жил в ней восемнадцать — из девятнадцати — лет. Мысль, которую Майк отгонял от себя десятки раз за это время, всё-таки казалась единственным возможным вариантом в этой ситуации. Нэнси сказала, что он должен рассказать ей, и Майк сделает это. Пусть для этого нужно будет разбудить сестру в уже три часа ночи.       Пол скрипел слабо, но парень всё равно крался на носках, ощущая себя ну просто непростительно ужасным нарушителем спокойствия. Дверь в комнату Нэнси была не заперта — сестра наконец-то избавилась от этой глупой привычки, — так что Майк тихо нажал на ручку и открыл её.       Когда парень зашёл в комнату и так же бесшумно закрыл дверь, он наконец-то обратил внимание на спящую сестру и почувствовал укол стыда, когда начал будить Нэнси потряхиванием по плечу. Глаза сестры резко раскрылись почти что в ужасе, но звука она не подала.       — Это я, Нэнс, — прошептал Уилер.       — Боже, Майк, что ты тут делаешь?       — Я хочу поговорить. — Как назло, голос прозвучал очевидно тревожно.       — Что-то случилось? — она нахмурилась.       — Нет-нет, это... по поводу того, что я должен был рассказать тебе завт... сегодня.       — Ты не мог подождать до утра? Мама разозлится, если я не проснусь пораньше, чтобы помочь.       — Нет? Я не могу заснуть, Нэнс. Из-за мыслей.       — Боже, — сказала она немного раздражённо, и Майк начал было жалеть о своей затее, но сестра резко села и продолжила: — Рассказывай. Не спать в одиночку скучно, — Нэнси послала брату ободряющую улыбку и похлопала по кровати, приглашая сесть рядом. Майк послушался.       Голова была наполнена мыслями, однако собрать их во что-то единое и доступное для понимания было сложно; но Майк справился. Голос предательски подрагивал, на глаза наворачивались слёзы, но рука сестры на плече успокаивала и давала поверить, что всё будет хорошо. Парень правда пытался в это верить.       — Так это та самая Саманта? С которой вы были неразлучны с начальной школы?       — Это Уилл. Теперь это Уилл, — поправил сестру Майк.       — Извини, просто я не ожидала, что всё настолько... — она сделала неопределённый жест руками, — запутанно.       — Я тоже не ожидал, — грустно хмыкнул брат. — Сначала думал, что они дальние родственники или типа того и отказывался думать о том, что цвет волос и глаз одинаковый.       Рука на плече слегка сжалась. Мягко, как толстое одеяло.       — Ты хочешь поговорить с ним?       — Да. Конечно, просто... чёрт, мне кажется, я упустил свой шанс, — Майк опустил голову и поджал губы.       — Шансы есть всегда, — улыбнулась Нэнси.       Они сидели в тишине несколько минут. Завывания ветра и тихие выдохи были единственными звуками в небольшой комнате. Внезапно Нэнси подала голос:       — Уилл говорил что-то про отношения. Что ты сейчас об этом думаешь?       — Не знаю, — честно ответил Майк. — Я люблю его, безумно сильно, но всё это ощущается так сложно, и... — сформулировать конец предложения парень не смог.       — Нам всем иногда нужно время, — голос Нэнси звучал сладко, как тающая во рту карамель. — Как минимум, у тебя есть эти каникулы, пока я рядом. А если этого не хватит, то у тебя впереди ещё достаточно времени.       На удивление, каникул хватило.

***

      Нэнси ужасно управлялась с готовкой, поэтому украшала дом к празднику, а Майк помогал матери с огромным количеством блюд, будто они готовили стол для королевской трапезы. Иногда Уилер проклинал свою любовь к готовке, потому что Карен вечно ей пользовалась. Однако, оставить готовить мать одну было бы ещё хуже.       Майк ушёл спать, не дождавшись начала нового дня — глаза слипались да и настроения не было. Объятия одеяла были роднее, чем строгий взгляд отца.       А на утро всё удивительным образом стало лучше. Словно Майка благословили. Карен не доставала неуместными расспросами про «У тебя уже есть девушка, Майкл?», а отец не подавал ни звука. Впрочем, последнее не сильно отличалось от обычного поведения Тэда. Чуть позже Майк услышал, как Нэнси говорит матери «не допытывать его, ведь он переживает сложный период и ему нужно подумать». Кто же знал, что все эти века люди молились Нэнси Уилер.       У Майка было время основательно надо всем подумать, и уже у аэропорта парень сказал сестре, что должен хотя бы попытаться предложить Уиллу встречаться. Нэнси на это обворожительно улыбнулась и обняла брата.

***

      Дорога домой и начало учёбы были сложными для Майка, однако это нельзя было сравнить с той сложностью, которую Уилер испытывал, собираясь с силами. День за днём он морально готовил себя, потому что пока что справиться просто не мог. Он ощущал себя как лирический герой в "Just Like Heaven"; убеждал себя, что когда поговорит с Уиллом, всё будет как в "My Girl"; подстрекал себя тем, что, поговори он слишком поздно, всё будет как в "Five Years", потому что сам разговор, очевидно, состоится — вопрос в том, когда это будет. И однажды это просто произошло.       На Майка давила учёба. Настолько сильно, что, казалось, он тонул в беспросветной тьме без возможности сделать малейший вдох. И ситуацию явно не спасало напряжение, которое Уилер испытывал при мысли о Байерсе. Что ж, иногда стоит дойти до точки кипения, чтобы перестать переживать о том, что волновало раньше. Никогда учёба не была так полезна.       Майк знал, что Уилл часто учился в библиотеке. Он не был ботаником, только и думавшим об оценках, но, по его же словам, тишина и общая обстановка помещения помогали сосредоточиться. Быстрым шагом Уилер передвигался по кампусу, судорожно ища библиотеку. Майк часто брал книги там, однако сейчас, из-за бьющегося в ушах сердца, сложно было сосредоточиться — многие здания были очень похожи. Однако спустя минуту Уилер нашёл дорогу, и, резко распахнув дверь, вошёл в здание, отчего на парня уставились несколько пар глаз, в том числе и глаза Уилла. Библиотекарша зло посмотрела на нарушителя спокойствия, и от неё уже начало исходить шипение, но Майк лишь уронил быстрое: «Извините», — и быстрым, но тихим шагом подошёл к Байерсу.       У того на лице были написаны непонимание и страх, будто Майк мог причинить реальный вред; это ранило. Но Уилеру не хотелось застрять внимание — он сам виноват и именно сейчас пытается всё исправить. Всё. Будет. Хорошо.       «Вдох-выдох», как учила его мать, насмотревшись программу о психологической помощи. Глоток. Последний «вдох-выдох», и Майк выпаливает:       — Нам надо поговорить.       — Не надо, — в ужасе отвечает Уилл, сглатывая так громко, что это доносится до Уилера. — Зачем нам надо поговорить?       — Просто пойдём на улицу, тут нельзя шуметь. Не бойся.       Байерс нехотя собрал тетрадь, ручку и другие пренадлежности в сумку и пошёл, обгоняя самого Майка.       На улице было прохладно, но это была приятная прохлада; Уилер так устал от калифорнийской жары, что зимой наконец-то смог спокойно выдохнуть. Взгляд Уилла, направленный на него, ощущался, как прохлада неприятная, состоящая из страха и нервов — того, что сейчас чувствовали оба парня. Глоток. «Вдох-выдох».       — Я хотел извиниться за то, как поступил тогда.       Глаза Уилла расширились, как в фильмах ужасов. Майк уже ожидал услышать: «Посмотри, сзади тебя!» — но до ушей донеслось:       — Что?       Глоток.       — Извиниться. Я не должен был убегать, прости. Я был не прав. Чертовски.       Неловкая тишина длилась около тридцати секунд. Уилл, нахмурив брови, обдумывал что-то.       — Это не розыгрыш? — сощурился Байерс. — Из-за угла не выскочат твои друзья с громким смехом?       — Ты знаешь, что у меня нет друзей тут, — скептически сказал Майк.       — Ты мог обзавестись ими. У тебя было столько возможностей!       — Мне не нужны эти возможности, мне нужен ты.       Лицо Уилла мгновенно расслабилось, потеряв прежнее тревожное выражение.       — Так ты не ненавидишь меня?       Майк хмуро посмотрел на Байерса.       — Почему я должен ненавидеть тебя? Ты должен ненавидеть меня.       — Я не могу ненавидеть того, кого хотел поцеловать, когда наносил на его ресницы тушь, — улыбнулся Уилл.       Мир перевернулся раз и навсегда.       — Уже тогда?       — Конечно! Не говори, что ты тоже не хотел поцеловать меня. Я помню, как ты смотрел на меня всё время, что мы были знакомы.       — Ты мог сказать мне!       — Я понял только после переезда, — усмехнулся Уилл, и выражение его лица было настолько родным, что Майк плавился лишь от вида. — Так ты хочешь со мной встречаться? — внезапно спросил Байерс.       — Конечно. Боже, я хотел всю свою жизнь. — И больше слова были не нужны.       Губы Уилла на вкус были как мятная жвачка, дождь и что-то невероятно сладкое, похожее на клубнику.

***

      Майк часто стал ощущать себя ребёнком, ведь только дети чувствуют ту безграничную радость, которая лёгкостью растёт в груди; ведь только дети по-глупому влюбляются в лучших друзей и не находят ничего лучше, чем просто всматриваться в любимое лицо и улыбаться, опять же, по-глупому. Но Уилер чувствовал себя очень взрослым, когда мог в любой момент обхватить лицо Уилла и целовать его, пока не кончится кислород. Это стало одержимостью.       Уилл иногда смеялся Майку прямо в губы — то ли от ощущения щекотки, то ли от радости, которую невозможно было сокрыть. Волосы Байерса стали длиннее, поэтому было так удобно зарываться в них пальцами и слегка оттягивать; то же иногда делал Уилл с неприлично сильно отросшими волосами Майка.       Зима пролетела быстро, когда под рукой были чашка какао и любимые плечи, за которые можно было ухватиться, когда начинаешь падать с дивана, запутавшись в пледе. Уилл переехал к Майку, у которого съёмная квартира была больше, как и денег у семьи; однако на весенние каникулы парни решили поехать к семье Байерсов. Карен долго говорила в трубку, что Майк поступает плохо и что она соскучилась, но слова не перекрывали желание увидеться с мамой Уилла и его братом. Парни выехали из дома в первый же день каникул на разваливающейся машине Уилла. «Она досталась мне от отца, — сказал Байерс, а потом добавил: — Он любил водить пьяным». Судя по состоянию машины, Майк даже не имел права усомниться.       Джойс широко улыбнулась, завидев младшего сына, но её рот раскрылся в удивлении, когда она заметила Майка, выходящего из машины.       — Майки, это ты? — спросила она, не веря своим глазам. Уилер улыбнулся и кивнул. — Уилл, — Джойс перевела взгляд на сына, — ты говорил, что приедешь со своим парнем, но не сказал ни слова о том, что это наш Майк!       Уилл понял, что слишком долго держал интригу перед семьёй, но в какой-то степени это того стоило.       Семья Байерсов была тёплой, как весна в Калифорнии — не жаркой, а приятно согревающей. Джонатан лишился дара речи при виде парня своего младшего брата, но потом миссис Байерс накрыла на стол и всё стало хорошо.       — Я всегда надеялась, что так будет, — сказала Джойс, отправляя в рот лист салата.       — Что именно будет, мам? — спросил Уилл.       — Что ты будешь с Майком. Он для меня уже был как сын, когда я заметила, что вы друг от друга без ума.       — Только не говорите, что Вы тоже заметили, миссис Байерс, — простонал Уилер желая провалиться сквозь землю.       — Что это с ним? — встрял Джонатан.       Уилл издал смешок:       — Он единственный из нас не заметил, что я тоже любил его в детстве.       — Серьёзно, Майк? Это было так очевидно, что я чувствовал себя отцом, который должен был защищать дочь от отношений с парнем.       Уилер простонал ещё раз.       — Теперь ты не защищаешь меня от Майка потому, что я вырос, или потому, что я парень? — усмехнулся младший Байерс.       — Всё вместе. — задумчиво ответил Джонатан, продолжая поглощать пюре.       Майк уже наелся и, увидев такого же больше-не-едящего Уилла, потащил парня в его комнату, чтобы целоваться за закрытыми дверьми, пока Джойс и Джонатан пытались не думать о том, что заставляет парней глухо стукаться обо всё подряд в комнате.