game of death.

Гертруда Левандовски  плюётся при виде икон, тщательно проверяет родительский дом на наличие христианских вещей и единственная не читает молитвы во время употребления пищи на семейных сборищах.  Гертруда Левандовски со скучающим видом проматывает все фильмы ужасов, где проводят обряды экзорцизма и вовсе избегает все кинокартины, где так или иначе заводят разговоры о потустороннем мире. Гертруда Левандовски не признаёт людей, что верят во Всевышнего или в существование барабашек. Гертруда все списывает на случайность или совпадения, а якобы признаки «иного» — на полную ересь, в которую любят верить те, кто видят тайные знаки даже там, где их нет и никогда не будет. Гертруда не верит в удачу и посылает всех, кто благодарит кого-то свыше за успехи и спрашивает у Бога за что им достались такие мучения в виде многочисленных неудач. — Вы все притягиваете сами, глупые люди. Таков ее вердикт, который останется неизменен до конца ее лет.  Гертруда никогда не понимала людей, которые живут по правилам, написанных в святой книжке, кто верит в то, что нарушь они одно из них, обязательно попадут в Ад. — Никакого Рая и Ада, блять, нет. Когда твой мозг перестанет функционировать, ты просто сдохнешь и не будешь чувствовать ничего. Тебя, блять, похоронят в гробу и закопают под землей. На этом все. Гертруда ненавидит гадалок и не понимает, как люди могут всаживать огромные деньги на то, чтобы им погадали на руке или разложили глупые карты, не несущие в себе никакого смысла. — Ты, блять, серьезно веришь в то, что тупые картинки предугадают твоё будущее? Я лично скину кирпич тебе на голову и посмотрю, как ты будешь через год ждать предсказанного ребёнка лёжа в могиле, идиотка. Гертруда не просто ненавидит, она каждой клеткой своего тела проклинает всех, кто свято в это верит и за каждым решением проблемы обращается к, например…. Экстрасенсам. Гертруда Левандовски всей душой ненавидит этих проклятых шарлатанов, которые однажды просто ударились головой и возомнили себе, что могут видеть то, чего на самом деле нет. Нет людей, которые способны видеть дальше обычного. Можно прокачать свой мозг, развить его на большее количество процентов, чем наделена основная масса людей. Но не видеть потустороннее. Нет.  Когда человек умирает, он остаётся мертвым, а не скачет хер пойми где и подаёт признаки жизни через падающие предметы. Все это ложь и брехня. Гертруда Левандовски в этом уверена. К ее огромному сожалению, вся ее семья — это полная противоположность ее самой. И Гертруда часто мечтала о том, чтобы она оказалась приемной, или скиталась по улицам в поиске дома и пропитания. Словом, все, что угодно, лишь бы не оказаться в окружении этих иконопоклонников, которые решили обратиться к ебаным «специалистам», когда один из членов семьи умер при загадочных обстоятельствах. В семье не без уродов. Так думает Гертруда. Лучше считаться уродом, чем оставлять заявку на участие в битве экстрасенсов, чтобы кто-то из этих придурошных помог разгадать «величайшую» загадку смерти. По мнению Гертруды, в ней не было нихуя загадочного. — Мама, просто скажи, что ты не можешь признать факт того, что твой брат был заядлым наркоманом и бандитом. Он блять, свернулся со своего долбанного ума и повесился, когда словил очередной трип, и в этом нет заслуги всех этих ваших Дьяволов. Такой бред, честное слово. — Как ты можешь так говорить, Гертруда? Он бы никогда так не поступил. — С кем? С вами? Такое ощущение, что я знала своего дядю лучше, чем вы все. Удачи послушать бредни сверхлюдей. Может, очистят наш дом от проклятия в виде меня. Гертруда на могилу дяди приносит его любимые цветы. И пока все ставят сраные лампадки за его упокой, Гертруда лишь говорит, что наркотики это плохо. А дядя с ними слишком уж заигрался. И получил по заслугам. Когда с Гертрудой связываются редакторы этой чертовой битвы, она ругается на родном польском и посылает их нахер. Послала бы к черту на рога, но к сожалению или к счастью, его не существует, а поэтому дорога им была только на четыре буквы.  — Ты бы им ещё рассказала как я в детстве в кровать писала. Мам, ты сейчас выложила им все, что нужно было знать для того, чтобы потом эти шарлатаны пришли и со страдальческим видом лица пересказали все в мельчайших подробностях. Как ты этого, блять, не понимаешь? — Гертруда, они правда могут помочь нам. Почему ты так противишься? Гертруда закатывает глаза и уходит восвояси, потому что доказывать своей семье тот факт, что ее дядя вовсе не приходит по ночам и не стучит дверьми, а это делает всего лишь долбанный сквозняк, потому что никто из семьи не закрывает окна, было бесполезно. Гертруда единственная не подрывается посреди ночи, чтобы угнаться за несуществующей тенью в виде умершего родственника и единственная не чувствует никаких прикосновений или окликов по имени. Но Гертруда не считает, что это с ней что-то не так. Скорее ее семье, скорбящей по невосполнимой утрате, нужен семейный психолог, чтобы разрешить все проблемы.  Однако, никто другой так не считает. Поэтому семья заносит ее в список участников, которые будут наблюдать за работой экстрасенсов(шарлатанов). — А меня вы, блять, спросить не хотите? — Ты будешь там присутствовать, хочешь ты это или нет! В конце концов, мы семья, Гертруда. — Kurwa mać! Срывается Гертруда и исчезает прежде, чем глава семейства подскакивает со стула, чтобы влепить ей смачную оплеуху за ругательство над матерью. Гертруда думает, что обязательно проверит этих шарлатанов и разоблачит кого-нибудь из них прямо во время съёмок. Чтобы они  опозорились на всю страну и больше никогда не думали наебывать людей и насмехаться над их горем.

***

— Гертруда, где тебя носит? Ее мать едва ли не орет ей в трубку, так, что Левандовски приходится убрать телефон подальше от уха. Мало ли, оглохнет от такого рева. — Попиваю белое полусладкое в каком-то ресторане. А что? — Герда.  Мать тихо шипит ей в трубку и зовёт неполным именем. Это означало лишь одно — она злится. В общем-то, Гертруде было плевать. — Что, ма? — Ты же знаешь, что начались съемки. К нам уже приехали. Сейчас же езжай домой, ты должна там присутствовать. — Ааа, ну удачи, ма. Потом расскажешь о всей лапше, что тебе там понавесили на уши. Кстати, не забудь расплакаться при всех. Я слышала, это производит огромное впечатление. Гертруда отключает телефон, пока ее мать не разозлилась окончательно. Конечно, надо было поберечь нервы, ведь сейчас к ней по очереди будут заходить эти недалекие экстрасенсы и пересказывать ту информацию, на которую им хватило денег, отданных редакции этого шоу. Все происходило именно так и Гертруда была в этом уверена. Однако она вызывает такси до дома, в надежде самой убедиться в том хаосе, что будет твориться. Заодно и вскрыть всю подноготную кого-либо из них. Осталось приехать и выбрать того, кто ей больше всех не понравится, чтобы вдоволь поиздеваться над ним.

***

Гертруда ловко уворачивается от всех камер, которые операторы вдруг решили направить на неё. — Я вам что, на Мет Гала, блять? Левандовски с трудом отпихивает от себя одного из них, едва ли не опрокидывает наверняка дорогостоящее оборудование.  — А нехуй лезть ко мне. Гертруда, по ее собственным подсчётам, опоздала примерно на час. К этому времени наверняка половина из них отсеялась. В частности те, кому не хватило денег на то, чтобы редакторы шоу раскрыли им самую важную информацию. Отлично. Значит, остались самые богачи. Вот с ними то и поработаем. Гертруда заходит в особняк своей семьи. Назвать его своим домом у неё попросту не поворачивался язык.  Она терпела каждое воскресное утро, когда семья тащила ее за руку в церковь, вместо того, чтобы отъебаться и дать ей поспать лишние пару часов. Терпела и ересь священников, что благословлял их семью и всучивал в руки свечи, дабы они поставили их за упокой члена семьи. Левандовски знала, что никакой упокой ее дяде вовсе и не нужен, какая нахер разница, если его тело давным давно разлагалось под землей. Терпела и первые признаки якобы появления ее родственника. Терпела тогда, когда мать будила всех в доме, ставила на уши и истерично проговаривала то, что ее брат подавал какие-то особые признаки жизни. Какой нахер жизни, когда его уже как год не было в живых. Звучало абсурдно, но Гертруда это терпела. Терпение закончилось в тот момент, когда в очередном приступе истерики ее мать вдруг решила позвонить на всем известную передачу и попросить помощи у сами знаете кого. Такое вмешательство в их личную жизнь Гертруда просто не могла терпеть. — Герда!  Заплаканная мать хватает ее за руку и буквально затаскивает в дом.  О, какая неожиданность. Там собрались все, кого Гертруда и видеть не видела на тех же похоронах. Неужели так беспокоятся о ее покойном дяде? Или решили стать известными через это гребанное шоу? По другому Левандовски не могла его назвать. — Что, вас уже удалось впечатлить? Наивные вы однако. Мать шикает на неё рассерженно и указывает на камеры. — Ой, мы что, уже снимаемся? Вы скажите, когда надо заплакать. У меня хорошо получается лить крокодиловые слёзы. — Мирослава, скажите, это ваша дочь? Ведущий, как быстро догадалась Гертруда, обратился к ее матери. И вновь все камеры были направлены на неё. Прямо, блять, съемка в каком-то блокбастере. — Да ладно вам, не делайте вид, что не узнали обо мне все. Хотя какие-то подробности я и сама могу рассказать. За деньги конечно же. Скажите, а сколько вам заплатили эти ваши экстрасенсы? Дорого дерёте то? Гертруда издевается над ведущим как может, хоть и знает, что все ее реплики наверняка вырежут при монтаже, чтобы в последствии на экранах мониторов зрители увидели только то, что доказало бы подленность потусторонних сил и правдивость слов экстрасенсов. Гертруда конечно это знает, но не может оставить этот цирк шапито просто так. — Это Гертруда, моя дочь. Она должна была приехать к началу съёмок, но опоздала из-за сложившихся обстоятельств. Думаю, что мы вместе с ней готовы принять следующего экстрасенса. Да, Гертруда? Левандовски ловит на себе укоризненный взгляд матери и думает о том, чтобы вкинуть очередную издевательскую фразу. Но потом понимает, что сказать о том, что на самом деле все это время она бухала в баре, будет слишком даже для этого долбанного цирка. И Гертруда Левандовски решает подыграть. — Гертруда, я Сергей Сафронов, ведущий этого испытания. Как я понял, вы тоже скептик? Значит, будем вместе проверять наших экстрасенсов. Гертруда щурит свои зелёные глаза, пристально окидывая взглядом фигуру ведущего.  Значит, это он скидывает все деньжища шарлатанов к себе в карман. Что же, неплохой способ заработка. — Ага. Ну, давайте, приглашайте там своих волшебников. С нетерпением их жду. Левандовски отбивается от матери, которая хватает ее за локоть.  — Что? Плакать буду позже. Гертруда скептически оглядывает вошедшую участницу.  — Здравствуйте, Елена. В этом конверте фотография человека. Вы должны понять, что с ним, живой он или мёртвый. Расскажите, что чувствуете. Гертруда насмешливо фыркает, когда эта странная женщина начинает применять свои колдовские штучки. К ней она не подходит, зато направляется к матери, берет ее за руку и внимательно смотрит ей в глаза. И че ты там блять пытаешься насмотреть?  Гертруда не решается произнести это вслух, чтобы не спутать  бедняжку. Зря что ли деньги платила организаторам. Вышеупомянутая Елена бормочет под нос неразборчивые слова и закатывает глаза так, что они вот-вот окажутся у неё на затылке. Знаем, проходили. Ещё какие-то фокусы будут? Женщина вдруг театрально хватается за горло и выдавливает из себя хрипы. Начинает истерично ходить вокруг матери, пока не падает на колени и склоняет голову набок. Так, как обычно выглядят повешенные. — Бедный мальчик, вижу, что повесился. Не от хорошей жизни. Мальчик? — Сколько ему годиков то было? — Издевательски произносит Гертруда, наблюдая за цирковым представлением якобы экстрасенса.  Женщина вдруг очухивается и ловит ее взгляд, подрывается с колен и направляется к Гертруде, видимо, решив, что именно ее она и сможет развести.  Жаль, что Гертруда не из доверчивых и наивных. И определённо не из тех, кто верит в этот бред. — В голову приходит цифра двенадцать. Да, вот столько ему было. Господи, бедный мальчик. Гертруда усмехается. Если ее дяде на момент смерти было столько, то она сейчас и подавно не могла здесь стоять. По математическим подсчётам, появится на свет Левандовски могла только через лет десять. Но кого это, нахуй, волнует. — А вы. — Женщина хватает ее за руки, проворачивая тот же фокус, что и с матерью. — Вы будьте аккуратнее с женщинами. Много боли они вам приносят. Не получается у вас их любить. Гертруда вопросительно вскидывает брови вверх. Любить женщин? Ты серьезно? Ну давай посмотрим. — А вы про что? Расскажите подробнее, а то я начинаю волноваться. Женщина прикрывает глаза, наводя на неё руку, словно пытаясь отсканировать. Жаль, что не получится. Ведь залезть в душу к человеку невозможно, если он сам тебе ее не раскроет. Гертруда не была уверена в том, что ее мать успела рассказать редакторам про жизнь семьи Левандовски. Но в одном она была уверена точно — ее секреты остаются только при ней. Кому, а уж своей матери она бы их ни за что не раскрыла. — Может, ждёт тебя свадьба с одной из них.  Она осталась в прошлом, но только для тебя. Вернётся ещё. И полюбите друг друга опять. Гертруда негромко цокает.  Позвоню вчерашнему красавчику из бара и  расскажу о том, что на самом деле я, оказывается, люблю трахаться с женщинами. Вместе посмеёмся. — Будто к бабке в деревню сходила. — Гертруда поспешно обрывает весь бред, исходящий из уст женщины. — Дешевый фарс. Я пойду покурю, вы пока закончите там с вашими колдовскими штуками, наберёте, как появится кто-нибудь менее психически больной. Гертруда удаляется поспешно, пока эта бедная женщина находится в полном недоумении и  в незнании о том, что же ей дальше такого придумать, чтобы с позором не вылететь из этого шоу. Рейтинги же надо как-то зарабатывать. Что, красотка, не думала о том, что попадёшь на меня? Какая жалость. Гертруда выходит через чёрный выход. Тут ещё не собрались зеваки, пришедшие поглядеть на съемки, и нет надоедливых операторов, что так и пытались урвать стоящий кадр с семьей Левандовски. Тут Гертруда чувствует себя безопасно и спокойно. Нет смысла кого-то избегать и томиться в ожидании того, что из-за угла на тебя буквально выпрыгнет очередной идиот с камерой в руках.  Гертруда из сумки достаёт пачку сигарет и пытается закурить, пока ее локоть не толкает кто-то слишком обнаглевший. Гертруда выпускает из рук сигарету. — O kurwa!  Левандовски переходит на свой родной язык почти всегда, когда дело доходит до нецензурных выражений. Хоть и на русском  они и звучат намного красочнее. — Смотри, куда идёшь. — Сама смотри. Толкнувший ее мужчина небрежно бросает слова вслед Гертруде, явно не обращая на неё должного внимания. Словно не задел, а просто прошёл мимо. Гертруда замечает, что он определённо куда-то спешит и судя по тому, что мужчина так яро хотел пройти сквозь неё в проход, это куда-то было ее домом. И Гертруда упрямо загораживает рукой вход в дом, от чего незнакомец едва ли не впечатывается в неё своим телом. — А ты куда собрался, уважаемый? Гертруда придирчивым взглядом окидывает незнакомца. На зеваку не похож, одет слишком прилично. Оборудования в руках тоже нет. Левандовски замечает прикреплённый микрофон к его воротнику и все встаёт на свои места. — Ты что ли, из этих самых? — Из каких?  — Из клоунов. Незнакомец топчется на месте, оглядывается вокруг словно в поиске кого-то, а потом и вовсе небрежно скидывает ее руку с двери. От такой наглости у Левандовски едва ли не перехватывает дыхание. — Я повторять сто раз не буду, ты куда прешь? Я здесь живу вообще-то. — А мне здесь назначено на испытание. Ты мне тут нахуя допросы раньше времени устраиваешь? — Захотела. Левандовски загораживает проход в ее обиталище всем своим миниатюрным телом. По сравнению с этим громилой, иначе его никак не назовёшь, Гертруда была метр с кепкой, но отважности у неё не занимать. Достигая едва ли его груди, полячка гордо задирает голову вверх, прожигая мужчину, пожалуй, впервые, таким ненавистным взглядом. — Так перехоти. Долго меня ещё держать здесь будешь? Щас понабегут идиоты с камерами. — Тебе, мой дорогой, дорога через основной вход. Гертруда чеканит каждое слово громко и четко, впечатывая их в незнакомца с особым остервенением. С ней разговаривать попросту бесполезно, на одно слово вставит свои десять, и каждое пропитано желчью, в которой она, однако, умудрялась не захлебываться. Лишь топила в ней своих оппонентов, что наивно полагали, будто смогут обыграть ее в словесной войне. Гертруда — искусный игрок. И вырвать победу из ее цепких рук просто не представляется возможным. — Тебе, моя дорогая, стоит поучиться держать свой острый язык за зубами. Чтобы его никто ненароком не отрезал. Незнакомец парирует ее словам так умело, что это, признаться, приводит Гертруду в замешательство. Два игрока, два фехтовальщика, что пытаются уколоть друг друга острыми концами длинных шпаг. И кто же из них оступится первым?  В кого вонзится холодное лезвие клинка? — Может, сразу голову мне отсечёшь? Надежнее будет. —  У мертвой ядовитой змеи кусательный рефлекс может сохраняться практически до часа, даже если ее голова отделена от тела. Ухмылка незнакомца, до этого скромная и милая, превращается в хищный оскал. Издевается и насмехается над ней в открытую, разжигая в Гертруде огонь ненависти и жажду к сражению. — Идиот! Pojebany jestesz!  Гертруда выплёвывает слова слишком яростно и с такой же жестокостью тычет пальцем в его грудь. Разница в росте ее смущает в последнюю очередь: она проглотит его живьём, если это потребуется.  — А ты малолетняя стерва. — Мне двадцать, кретин. — Да мне плевать. Гертруда не подозревает, что незнакомец  ни на секунду не воспринимает ее всерьез. Он таких проходил, знает, как с ними бороться. Гертруда Левандовски вовсе не представляет для него никакой угрозы. — Герда! Скрип двери, сердитый голос матери и камера оператора, направленная на эту троицу, временно обрывает противостояние Гертруды с наглым незнакомцем. — Ты что здесь делаешь. — Шепчет на ухо рассерженно, привычно дергает ее за рукав пиджака. Гертруда руки на груди скрещивает и безразличный взгляд в сторону матери кидает. — Тебя здесь не должно было быть. Единственное, где меня не должно быть, так это в вашей чекнутой семье. — Влад, мы вас все ищем, чтобы пригласить к нам. Вы почему здесь стоите? Матушка обращается к стоящему рядом слишком любезно и любовно. Гертруда кривится.  Влад. Можно подумать, что именно так всех подонков и называют. Левандовски замечает, что судя по тому, как бережно к этому шарлатану относится ее мать, он определённо успел обскакать своих конкурентов, только вот один вопрос, когда он это сделал. — Да хотел пройти по тихому, чтобы не натолкнуться на столпившихся тут ребят. Они очень сильно отвлекают меня от работы. А по итогу наткнулся, простите, на вашу дочь? Гертруда закатывает глаза, нарочито громко цокая языком. На это обращают внимание все. — Надо же. Это тебе твои голоса в голове напели, или сидел по вечерам мою биографию читал?  — Герда, прекрати! Это Владислав Череватый, он пришёл помочь нам. Не обращайся с ним так по хамски. Мать предпринимает очередную попытку заткнуть вечно говорящий рот своей дочери. Жаль только, что Гертруду так быстро не остановишь, и в этом во многом была заслуга самой матери. — Ничего страшного. — Незнакомец, теперь именуемый неким Владом, одаривает мать широкой улыбкой. — Подростки, они все такие. Неуправляемые.  В его взгляде проскальзывает откровенная насмешка. Гертруда бы сказала больше, не будь в ее лицо направлены сразу несколько камер. — Я тебе не подросток.  Выплевывает Гертруда, даже не пытаясь изобразить самообладание. Круто разворачивается на каблуках, задевает плечом мать, когда распахивает тяжёлые двери, чтобы уйти восвояси от этих недоумков. Она не бежит с позором и вовсе не признаёт своего поражения. Нет. Она ищет укромный уголок, чтобы после, выследив свою добычу, напасть на неё со спины. Мерзко. Неправильно. Нечестно. Но по другому Левандовски играть не умеет. Так научила ее собственная семья. Влад идёт за ней следом. Влад думает, что Гертруда слишком гордая, слишком упрямая, слишком дерзкая и слишком буйная. Такую надо усмирять и ставить на своё место, потому что его она точно забыла. Гертруда наблюдает за тем, как он проходит мимо. И пока операторы настраивают камеры, чтобы заснять начинающееся испытание, Левандовски не может удержаться, чтобы не оставить последнее слово за собой. — Череватый. Фамильярничает, окликивая его и вынуждая вновь повернуться к ней лицом. Влад изгибает бровь в немом вопросе. — Может, ты и сможешь облапошить мою доверчивую мать. Но явно не меня.  Гертруда приближается к нему медленно, развязной походкой, отстукивая по мраморному полу каблуками.  Тонкие пальцы нащупывают его галстук, аккуратно обхватывают и резко дергают шелковистую ткань. Гертруда вынуждает его наклониться на один уровень с ней.  — Тебе придётся постараться, чтобы я завернула твою фотографию в белый конвертик. Хотя я бы предпочла повесить ее на твой могильный крест.  — Пришла бы меня проведать?  Влад отзывается едко. Руки его сложены за спину, он превосходно держит контроль над ситуацией и вид его скучающий, незаинтересованный, лишь подтверждает тот факт, что до него вовсе не долетают острые дротики, пущенные в виде слов этой маленькой язвой. — Я бы плюнула тебе на могилу.  Гертруда гордо поднимает голову, двигаясь по кругу против своего противника, как львы в клетке. Она не отводит взгляда тёмных глаз, осознавая, что кто-то из них сегодня выйдет победителем, а кто-то проигравшим. Никак иначе.