game of death.

Герду, как самую скандальную особь семьи, задвинули куда-то назад, выставив вперёд особо впечатлительных родственников. Не то чтобы ее это расстраивало. Меньше внимания, а значит, никто не будет со страдальческим видом выдергивать ее из общей массы родственников, чтобы пару минут подержать за руки и пристально поглядеть в глаза. Тоже мне, могли бы придумать что-то новое. Начало испытания для Череватого должно было начаться еще полчаса назад, но тот то и дело выходил из поместья, чтобы наорать на слишком шумящую толпу. Гертруда отодвигает занавеску окна, чтобы посмотреть, что творится у их дома. — Co za kretyni! Толпа из по меньшей мере пятидесяти человек заградила всевозможные проходы, некоторые упрямо пытались прорваться в дом, наплевав на рядом стоящую охрану. И либо они плохо выполняли свою работу, либо эта толпа и вправду в край охерела. Какой бы вариант там ни был, Гертруда терпеть не может таких невежд, что избегают написанных белым по чёрному правил, и с высокой колокольни плюют на правила этикета. Ну кто ж, блять, так ломится к чужим людям. — Что ты с ними церемонишься? Левандовски шипит Владу в спину, выглядывает из-за его плеча, чтобы убедиться в том, что происходящее здесь сходит на полнейшую анархию. Гертруда никаким спокойствием не обладает, вспылить ей — раз плюнуть. Вытряхивать из себя всю злобу на незнакомых людей, вот оно, ее любимое занятие. — Po prostu stąd spływajcie! Гертруда плюётся ядом на родном польском. Поспешно понимает, что окружающие их дом люди наверняка ничерта не смыслят в этом языке и вряд ли знают, где расположено польское государство. — Убирайтесь нахрен отсюда! Куски идиотов. Испортите мамин газон и она каждого из вас лично на колы попересажает. Люди ее не слушают, продолжаю шептаться и давить друг друга, протягивать какие-то подарки и листы с просьбами расписаться. — Почему вы стоите как ослы? Они же сейчас чуть ли не на крышку залезут, гляди и спиздят что-нибудь. Гертруда тормошит охрану, истерично пытаясь добиться от них хоть какой-то реакции. Позади нее раздается смешок. Левандовски поворачивает голову и видит идеальное, ухмыляющееся лицо этого проклятого экстрасенса. — Почто ржешь? — Да ты забавная. Думаешь, им ваш дом сдался? Не хочу расстраивать, но мне кажется, что они все пришли ко мне. Гертруда кривится только от одного его слова, нарочно пропуская мимо ушей ту часть, где он над ней насмехается. Его дикий, деревенский акцент, природу которого она так и не смогла распознать, ее просто вымораживал из себя. Да и если быть честными, то все в нем с головы до ног приводило Гертруду в бешенство. — Самооценку понизь. И успокой своих фанатиков, пока я каждому по голове не переебала. Влад провожает полячку долгим взглядом и вдруг понимает, как сильна эта девчонка на него похожа. Такая же гордая, упрямая и чертовски острая на язык. С такими сложно. Влад по себе знает. Все устаканивается. Череватому вручают конверт, озвучивают задание. Пока тот бегло оглядывает всех собравшихся родственников, Гертруда позади всех изучает его пристальным взглядом. Все ее внимание приковано к нему. За тем, как он двигается. Как осматривает дом, людей, как держит в руках конверт, как прикрывает глаза и как двигает губами, шепча что-то себе под нос. Гертруда не желала упускать ни малейшую деталь из вида. Вот оно. Начинается. Величайшее представление, которое все ждут, затаив дыхание. Череватый выбирает свою первую цель. Подходит к матери Гертруды. Хороший выбор. Захотел наебать ее первой, это будет легко. Левандовски старается не попадать в объективы камер. В последнюю очередь ей хотелось блистать своим лицом в этом шоу. — Вот вы к нему ближе всех были, вы по нему сильнее всех скучаете. Вы каждую ночь его прийти просите. А зачем просите, если потом боитесь? Влад начинает тараторить быстро, ладонь на плечо женщины кладет. А ей много слов не надо, чтобы в слезы пуститься. И Гертруда это знала. А потому и не удивилась, молча наблюдая за тем, как ее матери протягивают носовые платки. А она все всхлипывает и всхлипывает, пока Влад пытается прожечь в ней дыру. Или просто пытается вспомнить о том, что ему говорили перед тем, как отправить на съемки. Думаешь о том, какую информацию озвучить первой? — Влад, вы можете сказать о том, кто находится конверте? Ведущие этого проекта — тема отдельная. Гертруде было плевать на них, в общем-то, за исключением информации о том, сколько денег они рубят с одного испытания. Подойти и спросить бы, после съемок, да ведь не расскажут, гады. — Брат ее. — Коротко говорит Влад, указывая на мать. — Родной брат да мертвый, беспокойно тут мечется и все. Все, больше ничего не расскажу, вещи мои принесите, с такой чертовщиной по-другому работать надо. По гостиной начинает слоняться, рука об руку потирает и задумчивый взгляд делает. Подобные приемы Гертруда считала изъезженными. Ну, удивишь ты нас сегодня, нет? Сумку с вещами раскладывает. Умещается в центре. Странная чёрная книга, свечи, зеркало. Все по классике. — Кто он, напомните? Спрашивает Гертруда шепотом у рядом стоящих родственников. — Чернокнижник. Произносят те с особой гордостью. — По книге гадает, что ли? — Не отвлекай, Герда. Больно надо. Думает Гертруда. Череватый зеркало разбивает каким-то камнем. Свечу к нему преподносит и начинает быстро шептать одному ему понятные слова. Гертруда замечает, как ее мать начинает трястись. Закатывает глаза. Дешевый фарс. А мать ее слишком впечатлительная. — Влад, что-то ещё можете нам рассказать? Череватый машет рукой. Тише, тише, говорит. А Гертруда все ждёт. Пока не настанет подходящее время поймать его с поличным. — Не пускает срань меня эта. Не пускает. Нахер иди говорит. Нахер отсюда. Чтобы я тебя не видел здесь больше. Ишь вздумал чего, Spieprzaj z drogi! Гертруда замирает, когда слышит знакомые слова на польском языке. Откуда ему знать этот язык? И сказал ведь, совсем без акцента, а у русских он за три километра слышится. Гертруда списывает на случайное совпадение и продолжает слушать. А Череватый все говорит, слова его не связаны между собой, но льются из уст потоком. Как будто Влад их вовсе не контролирует. — Хер ли ты от меня скачешь все? Не пойму. Боишься что ли? Так мы с тобой одного рода. Че боишься, вылезай давай, помогай мне. Герда улавливает в нотках его голоса перемены. Едва различимые, но они были. Говорит с легкой хрипотцой и растягивает слова так, как ранее этого не делал. Влад звучал совсем по другому и Левандовски пока не могла понять, почему. Он с колен поднимается и с разбитым зеркалом, испачканным то ли в земле, то ли в чем-то ещё, направляется к матери Гертруды. — Сюда смотри. — Не просит, а буквально приказывает. — Сказал же сюда смотри, что ты отворачиваешься. Смотри говорю. Гертруда бровь изгибает в немом вопросе, щурит глаза подозрительно, разглядывая его лицо. И как будто на нем полегла тяжелая тень, омрачая собой все черты. Левандовски встряхивает головой, чуть хмуря брови — в мыслях навязчиво вертится картина их встречи. И Гертруда сравнивает того Влада с тем, кто стоит перед ней сейчас. Не находит совпадений и вовсе. Бред. Какой же это бред. Просто гипноз все это, не более. Я не дура, меня обмануть не получится. — Не хочет он появляться здесь, не хочет говорить со мной. Не хочет, чтобы узнал я о нем что-то. Говорит, да я к тебе не приду больше, если продолжишь. Будешь свою передачу тупую одна смотреть. Я рядом сидеть не стану больше. Слышишь, сестра, не стану. Череватый головой вертит и в зеркало заглядывает. Пристально так, будто там кто-то ещё может появится. — Не хочет ваш Марик со мной говорить. Мать от таких попаданий в точку громко охает и ладонь ко рту прикладывает. И все рядом дивятся, как это так. Череватый назвал прозвище ее дяди, которое он до жути не любил, но вся семья называла его именно так. За исключением Гертруды. И пока все родственники стояли, охваченные шоком, Левандовски думала, кто же и когда сказал редакторам шоу про эту деталь. И ведь надо же было, проговориться. А эти шарлатаны в своём деле используют все, для достижения нужного эффекта. — Вы можете сказать, как он умер? — Мать ее дрожащим, осипшим голосом говорит, слёзы платком вытирает, а они все катятся и катятся. Неужели так впечатлил? — От наркотиков подох. — Влад говорит грубо, явно не стараясь подбирать выражений. — Залил в себя хер пойми что. Вот и закончился. Герда облегченно выдыхает. Вот она, правда. Неужели на этом все закончится? Никто не припишет сюда никакую мистику? Но глупо же, вызывать целый ряд экстрасенсов ради того, чтобы те подтвердили и без того очевидную вещь. — Не, не так он мне говорит. Что-то там бормочет, нихуя не разберу. Говорит, скажу тебе, если мне ее покажешь. — Кого? — Ее, малышку мою. Прежде чем Гертруда успевает понять что к чему, она ловит взгляд Череватого, который сквозь всю толпу смотрел именно на неё. Голова набок опущена, взгляд исподлобья, хитрый, игривый и та самая усмешка на устах. Все, как у дяди. Левандовски передергивает. Накатило чувство, странное такое, когда ты замираешь и ожидаешь, когда из-за угла на тебя кто-то выпрыгнет. И испугает. А ты это знаешь, поэтому и ждёшь, пока волнение в тебе так и плещет. — Он на тебя смотрит. — Шепчет Гертруде на ухо ее сестра. — Знаю. — Отмахивается та, цедя сквозь зубы. Что ему от меня понадобилось? Захотел поиграть? — Тебя хочу сюда, вот здесь встань. — Влад ее за руку хватает, и у Гертруды нет времени на сопротивление, он сразу же вытаскивает ее из кучи родственников, стоящих в два ряда. Обхватывает ее плечи, слегка сжимая их, и быстрым движением губ дотрагивается до ее лба. Ее дядя такого же высокого роста был, а потому именно так и приветствовал. Приобнимет и коснётся губами ее лба. Откуда ты это узнал? — Что ты, моя кровь родная вроде, а так сомневаешься во мне сейчас. Ты этим придуркам скажи, что ничего они от меня не дождутся, скажи, что завещание я оставил в нашем месте с тобой. Ты туда пойди потом и забери его, я тебя так любил, как никого больше. Если бы Гертруда верила в экстрасенсов, то она определённо сказала бы, что Череватый будто транслировал слова умершего родственника. Но это ведь невозможно, правда? Но как же странно он говорил и как до боли знакомо смотрел в ее глаза. Чушь. Это все сраная чушь. Гертруда не была уверена в том, что ее мать не выложила редакции все подробности их жизни до мельчайших деталей. Но если такое и вправду произошло, то это объясняет его загадочное поведение и такие же загадочные слова. Все можно объяснить логически. То, что не поддаётся логике и не объясняется научно — простая чепуха. Экстрасенсы не могут существовать на самом деле. Все они — умелые обманщики, фокусники и иллюзионисты, приправленные щепоткой мощной психологии и актерским мастерством. Гертруда была в этом уверена. И даже игра слов этого чернокнижника не сможет повлиять на ее устоявшееся мнение. — В глаза мне посмотри. Обращается Влад к Гертруде. И она смотрит. С вызовом. Не пробьёшь меня. Не получится. Череватый вдруг к ней склоняется. Прямиком к уху, губами едва касается и паузу выдерживает. А потом говорит: — Скучаю по нашим вечерам с тобой, Герда. Герда отшатывается от него слишком резко, яростными глазами смотрит. Сука. Вот же сука. Кто ему сказал об этом, мать твою. Герда в панике оглядывается. Никто не услышал. Никто, кроме неё. Но разве знала об этом мать? Нет. Никто не мог. Как этот сраный шарлатан узнал об этом? Влад улыбается. Стоит и давится глупой усмешкой. Будто все знает. Всю ее подноготную. Все, что она скрывала долгое время от всех. Это невозможно. Он не может залезть в ее мозг. Следовательно, это просто случайное совпадение. Ему повезло. Или он все же от кого-то это услышал. Плевать. Главное, что ему не мог нашептать это на ухо ее покойный дядя. — Герда, о чем он с вами говорил? А ведущий как кстати подобрался к ней поближе, жестом указал операторам направить камеры на неё. Не дождутся. — Хватит с меня. Герда злится. Разогнать бы тут всех к чертям собачьим, чтобы больше ни секунды не слушать о загадочных появлениях ее дяди в этом доме. Чтобы не видеть ни одной камеры и не наблюдать за страдальческими лицами горюющей семьи. Но больше всех Гертруда не хотела видеть Череватого. Он пугал ее и раздражал одновременно, тем, что посмел осквернить всю ее семью, наверняка зная, что когда все это выйдет в эфир, напрочь исправленное и исковерканное, там его выставят в исключительно лучшем свете. Ему достаточно было надавить на больные точки, бросить пару нужных слов, чтобы заставить всю ее семью вторить его лжи, придуманной ими же, неосознанно впускать ее в свою голову, внедряя как истину. С Гертрудой это не работает. Все его уловки на неё не действуют. Все его слова вызывали в ней лишь жгучую ненависть и желание ударить Череватого чем-нибудь тяжёлым. Так, чтобы выбить из него всю дурь, которая в нем чудесным образом уместилась крепко накрепко. Герда прячется. С глаз долой. Сердце глухо стучит, о ребра ударяется с неистовой силой. Глубоко втягивает воздух носом, сообразить пытается, что происходит сейчас в этом чертовом доме. Почему она так реагирует на все происходящее? Экстрасенсы лишь манипулируют людьми, вовлекая их в свои интеллектуальные игры, приправленные ноткой мистицизма. Оценивают их слабости и протягивают веревку, на которой они сами добровольно вешаются. Все эти их трюки прокатывают лишь благодаря особой человеческой впечатлительности. Но Герда ведь не из таких, верно? Я не верю ему, правда? Гертруда переводит дух, пытается унять тремор рук, вбивая себе в голову, что все это — не более чем совпадение и ловкая игра человека, выдающего себя за того, кем он не является. Все это не правда и истиной быть не может. Влад Череватый не может видеть сквозь нее, не может пробраться в мозг, чтобы докопаться до того, что сокрыто в самых темных глубинах. Он может сказать лишь то, что ему раскрыл кто-то из ее семьи. А это не так страшно. Узкие плечи распрямились, Гертруда гордо выпрямила спину, вздернув острый нос, и игнорируя взволнованные взгляды семьи и их перешептывания, встала в первый ряд, рядом с матерью. Нет, Череватый. Меня ты так просто не возьмешь, сука. Придется стараться лучше. Влад стоит рядом. На нее уже не смотрит, и это приводит Герду в непонимание ситуации. Неужели так легко отделался? Странно. От монотонного приглушенного голоса Влада по спине бегут неприятные мурашки. Гертруду передергивает, но вовсе не от холода. Он не смотрит на нее, но почему-то ей кажется, что глядя в глаза ее матери, он на самом деле следит за ней. Где-то там, своим третьим, если вообще можно его так называть, глазом. Что? Это все чушь. Прекрати думать об этом, Гертруда. Но почему-то хочется отвернуться, уйти, убежать. Подальше от него. — Че от меня хотите? Повесился я. Ты ж сама видела, сестра. Меня эти галики в край заебали, не мог так больше. Еще и змея эта меня вечно ругала, после смерти кольцо то сразу выбросила. Денег от меня не дождется, не ей их пошлю, и не тебе сестра, мы с тобой родными не были. Гертруда наблюдала лишь за его движением губ. Не слушать его. Не слушать. Абстрагироваться не получалось. Череватый говорил до боли знакомыми фразами, высоким манерным тенором с характерным польским выговором, что был присущ только его дяди. Где он это увидел? Слушал аудиосообщения или смотрел видео с ним. Что ему показали? Как он может это так умело воспроизводить? В голове тысяча вопросов, путаются между собой и друг другу мешают. Мешают и Левандовски ясно мыслить. Оставалось лишь наблюдать за тем, что еще он позволит себе выкинуть в адрес ее семьи. — Сестра думает что я наркоман. Правда, сестра? Ты что, не замечала? Как я бессонницей страдал, как ходил сам не свой, сколько я уже не спал, со счета сбился. Год, наверное? Час тридцать стрелки указывают, тик так они больше не двигаются. Замирают. Опять не сплю. Голоса в голове, кто-то на холодильнике записки оставляет. Я это пишу или нет? Надо умыться, холодный душ поможет, не могу больше не спать, тяжело. Кто ты? Гертруда сжимает челюсть так, что скрипят зубы. На ее лице горит настоящая ненависть. Пока все вокруг охали и ахали, утопали в своих слезах и соплях от услышанного, пока ее матери несли стакан воды, потому что та слишком побледнела и не могла связать и два слова, Гертруда смотрела. Стояла и смотрела на человека, который так бессовестно играл на чувствах этих бедных восприимчивых людей, не испытывая ни толики смущения. Где твоя совесть? Где твоя душа? Смогу ли я увидеть её, вспоров тебе брюхо? Смогу ли я увидеть её, раскроив тебе череп? Гертруда выжидает. Слишком рано нападать, слишком рано прерывать этот цирк, никто не поймет, если она вдруг сорвется с места и вмажет этому кретину по его самодовольному лицу. Нужны будут весомые аргументы, чтобы доказать, что этот бесчестный человек лишь оскверняет ее семью, а вовсе не помогает им. Влад пользуется всеобщим замешательством, хватает Гертруду за руки не смотря на все ее попытки вырваться из цепкой хватки. Череватый знает, что она о нем думает. Сумасшедший или просто клоун, что старается навести как можно больше драмы для того, чтобы получить высокие оценки на голосовании. Череватый знает, что скажи он ей о том, что ему на ухо шепчет его бесоненок, она бы все равно не поверила. А тот снует из стороны в сторону, заглядывая то за одно плечо, то за другое. Только если в каноне на двух плечах сидел ангел и демон, то у него все место занимают бесы. Хер там, тут не место для добрых. И он своими цепкими лапищами хватает его за плечи, громко хохочет ему на ухо и то и дело сквернословит. Ну давай, схвати эту шлюху, расскажи что видишь. Нихуя она не верующая, ну посмотри, как эта цыпочка с нами заговорит. Че ты с ней церемонишься? Давай быстрее! Блять, замолчи. Толку от нее, все равно бесполезная. Как это бесполезная. Ты че это придумал. Зубы мне не заговаривай, ты посмотри на нее, какая сладкая и вкусная. Давай заставим ее поверить, ну давай, давай. Влад не подчиняется тем, кто его постоянно беспокоит, с кем он в контакте уже долгое время, но не согласится с ним не может. Эта маленькая ненавистница экстрасенсов зацепилась за его сердце чем-то острым и он, будто рыба, попал на ее удочку. Проклятие. Скажи больше про ее дядю, пусть охуеет. Ну давай, ты же видел, что она трахалась с ним! Почему не скажешь? Я же тебе как лучше говорю. Думаешь, мне поставят десятки, когда я скажу при всех о том, что эта маленькая засранка сношалась со своим дядей? Хуйню не неси. А ты скажи! Ну давай. Раскрой ее тайную маленькую, пусть знает, что ты ее насквозь видишь. Замолкни. Не сейчас. — Герда, ты думаешь, что я из-за наркотиков умер. Не виню тебя за это, я же тебе правду никогда не рассказывал. Да ты бы и не поверила, ты с детства во всю эту чепуху не веришь. А я тебе сейчас расскажу, все равно уже терять нечего, приди только потом хоть раз на кладбище да поговори со мной, я же все слышу, все что ты обо мне думаешь. Гертруда буквально задыхается от возмущения, стоя напротив этого идиота. Не отпускает же, сука, синяки наверняка останутся от такой хватки. Ее это меньше всего, правда, беспокоит. Что он плетет, вот что важно. Это абсурд. Это просто абсурд. — Прекрати. Влад не послушал бы ее, даже если захотел. Бес нашептывает ему на ухо, диктует то, что в последствии слетает с уст чернокнижника. Извини, дорогая, придется слушать. — Они ко мне приходили, постоянно приходили, спать мешали. Как только я ее открыл, книгу эту проклятую, говорили же мне не трогать ее, а я не послушался, интересно было. Да и сдох из-за интереса своего проклятого. Час тридцать стрелки показывают, я не сплю опять, вижу их, они все в углу сидят и зрачки у них светятся, я еще думал тогда, как у кошек. Мешали мне они жить. Это заставило меня искать выход в снотворных. Ресторил, Юнисом, Гидрокодон. Мало было, перестало помогать, я все равно их видел, час тридцать стрелка указывает, заснуть не могу. Валиум, Ксанакс, Оксиконтин. Смог поспать немного. Мне сказали не мешать их, не повышать дозы, а я спать хотел, вот и переборщил. Галики пошли. Не понимал, что со мной, где я. Стол, книги, мой любимый "Великий Гэтсби", помнишь, Герда? А я так и не стал великим. Встал на книги, веревка, все. Смерть. Я теперь сплю, Герда, могу спать теперь, понимаешь? И эти твари меня не беспокоят. Я свободен. Он это ей не рассказывал. Ее дядя никогда не делился с ней этим. Герда знала, она у него самой близкой была, никому из членов семьи он не доверял свои секреты так, как доверял ей. Неужели он что-то утаил от нее? Этого не могла знать мать. Просто не могла. Значит, он врет. Этот проклятый шарлотан несет полнейшую чушь. — Заткнись! — Герда вырывает свои руки и ладонями толкает Череватого в грудь. Тот пошатывается и это как будто выводит его из транса. Опять он, больше никакого знакомого взгляда и улыбки. — Прекрати нести эту чушь. Как ты можешь вообще? Я бы тебе язык с корнем вырвала, ты, кретин. Ненависть закипала вулканом, что способен разрушить страны и континенты. И Гертруда не собиралась ее топить. Пусть горячая лавина течет все дальше, обжигает каждого, кого она настигнет. — Герда, что ты делаешь? — Мать буквально оттаскивает ее от стоящего чернокнижника, что в тупую на Левандовски пялился, в попытке прийти в себя. Владу тоже было не по себе. Влад не ожидал, что к нему придет тот, кого чернокнижие погубило. Свело в могилу, как сведет когда-нибудь и его самого. Влад смерти не боялся. Но лишний раз никогда про нее не вспоминал. — Отвали. — Гертруда не унимается, отталкивает и мать, не видя перед собой ничего, кроме пелены жгучей ярости, что застилала собой весь просвет. — Что ты, блять, меня успокаиваешь. Ты слышишь, что он несет? Какие голоса, какие книги блять? Он употреблял наркотики на протяжении года и это было видно всем. Ты разве пыталась его отговорить, остановить? Да тебе всегда было на него похуй. Хочешь поверить ему? Пожалуйста. Только не втягивай в это всех нас. Герда срывается, да и плевать ей было, покажут это в конечном итоге в эфире или нет. Срать она хотела на все эти камеры и съемки. Гертруда приближается к Череватому. — Будь моя воля, я бы всадила в твою голову столько патронов, что даже твой сраный Господь тебя не узнал бы. Влад усмехается. Бес же внутри него сходит с ума, мечется по воображаемой клетке и склабится, склабится, клыки обнажает и облизывается. Что эта девка себе позволяет? Сука такая, давай, приструни ее. Покажи, где ее место! Тише ты. Чего ты так на нее обозлился. Просто дуреха, не более. — Я атеист. Влад произносит это с каменным спокойствием. Гертруде не дают сказать то, что вертится у нее на языке, уводят куда подальше от камер и от чернокнижника. Дерзкая, победоносная улыбка озаряет его лицо и являет миру его сокрытую ото всех подлинную маску, которая скрывалась за притворным спокойствием и прекрасно наигранным дружелюбием. Милочка, нам так нравится играть на твоих нервах.