Косинус

      Сейшу Инуи полный придурок.       Я считал так с третьего класса начальной школы. Инуи занимал последнюю парту в школьном классе, видимо для того, чтобы своим невыносимо холодным взглядом изучать спины других ребят. Я думал, это странно. Странно и то, что ближе к окончанию средней школы Сейшу перестал приносить на занятия учебники и тетради. Он имел при себе только шариковую ручку, которую, заходя в класс, лениво вытаскивал из заднего кармана узких чёрных джинсов. Потом он проходил между первым и вторым рядами парт, по пути зацепляя чью-нибудь тетрадь, и шумно вырывал из неё листок. Я не всегда успевал поймать момент, когда Инуи входил в класс, но его появление позже распознавал по шуму рвущейся бумаги.       Он придурок, потому что являет собой сборник отвратительных привычек и совсем не имеет манер. Кажется, он отрицает существование школьной формы, чёрным пятном выделяется среди других учеников за счёт тёмной одежды. Она не только делает из него поглощающее чёрное пятно в толпе других, но и оставляет акцент на безупречно светлой коже, едва золотистых волосах и льдинках, которые у него вместо глаз.        Сегодня я не напрасно решил собрать воедино крошечные пункты, почему считаю Сейшу Инуи придурком.        Сегодня утром, на первом уроке, звук отрывающегося листа раздался прямо перед моим носом.       Сначала Сейшу, как и положено, лениво вытащил ручку из заднего кармана, когда я поймал его появление в дверях кабинета. И встретился с ним глазами. Может быть, это и послужило причиной того, почему Сейшу не пошёл между рядов, а остановился сразу у первой парты второго ряда. У моей парты.        Он беспощадно вырвал лист из моей тетради, после чего задумчиво осмотрел её.       — Я спишу у тебя домашнее.       Это не было вопросом, да и согласия или отказа Инуи ждать не стал, а просто двинулся дальше в конец ряда, к своему месту. Я не возражал. Никто не стал бы возражать.       Ещё с начальной школы Сейшу запомнился мне непредсказуемым ребёнком. Тот самый тип мальчишек, встретив которых в коридоре, не можешь вообразить какое действие он совершит через секунду. Он мог пнуть цветочный горшок или перевернуть скамейку, ради веселья сдернуть у кого-нибудь рюкзак с плеча и швырнуть его в стену. Или схватить за рукав рубашки и спустить с лестницы, если вдруг пересечешься с ним там. Кстати, это больно. Мама пришивала мой рукав весь вечер.        Класс притих с появлением учителя и я осторожно обернулся назад, проверить, всё ли в порядке с моей тетрадью. Сейшу ещё не принялся списывать. Откинувшись на спинку стула, он смотрел прямо, и в его взгляде я снова читал серьёзность и ненависть, какие появлялись обычно на уроках математики.        С математикой у Сейшу особенные отношения. Может, они зародились ещё в детстве, но достигли пика в средней школе, когда мы начали изучать геометрию. Я не помню, сколько времени Инуи провёл у доски, вычисляя квадрат гипотенузы. Хотя теорема Пифагора напечатана на плакате и висела на стене в классе, наверное, с тех времен, как нашу школу только построили. Но Сейшу в упор не видел её. И видимо, посчитал, что виновата в этом учитель. На следующем уроке прямо на доске магнитиком была закреплена распечатанная картинка из фильма для взрослых, а на месте лица актрисы приклеена вырезанная фотография нашей математички. Инуи постарался.       — Уже в следующем году вам предстоит пройти выпускной экзамен, — поздоровавшись, наставническим тоном заговорила учитель. — Поэтому особое внимание будем уделять тригонометрии, ведь большая часть экзамена сосредоточена именно на этом разделе.       Я старался разобрать дальнейшие слова учителя сквозь недовольное мычание, расползшееся по кабинету.       — Начнём с простого, разберём у доски домашнее задание… — она повела прищуренным взглядом по классу и остановилась прямо за моей спиной. — Какое счастье!       Судя по сарказму, просочившемуся в её тоне, я догадался, на кого она смотрела, потому что к Сейшу у неё отношение было таким же, как у него к математике в целом. Эти чувства были взаимны.       — Первый урок, математика, а Инуи уже на месте! Да ещё и с тетрадью! Если скажешь, что готов к уроку, я умру от очарования и радости.       Несколько девочек тихо хихикнули, а большинство, и я в их числе, обернулись к Сейшу, в ожидании ответа. Но ещё я надеялся, что он не впутает в их диалог отнятую у меня тетрадь.       Не попытавшись сесть ровнее, он удерживал на учителе холодный взгляд и негромко, но отчетливо пробормотал:       — Умрите.       — Так! — гаркнула учитель. — Давай к доске.       Я скованно проследил за тем, как Инуи с гордо поднятой головой вышел к доске с моей тетрадью. Учитель сложила руки на груди, наблюдая за ним. И все присутствующие в классе молчали, хотя видели и знали, что Сейшу переписывает решение задачи из чужой тетради. Я не стал далее следить за вырисовывающимися каракулями на доске, опустил лицо на ладони и попробовал уйти в себя.       За сегодняшнее утро я в сотый раз жалею, что повёлся на долгие уговоры Санзу и пошёл с ним на тусовку с компанией из выпускного класса. Санзу учился со мной в одном, просто сегодня его нет на занятиях. И я догадывался: почему. Я битый час стараюсь вспомнить, что вчера было, и почему мне сегодня настолько никак. Мы с Санзу не были друзьями, но так случилось, что он горел желанием позвать на вчерашнее мероприятие именно меня. И я согласился.       По кабинету в тишине раздалось несколько коротких вибраций, словно всем одновременно пришли смс. Мой телефон, оставленный под раскрытым учебником на столе, завибрировал тоже, но открыть сообщение я не успел.       — Что тут написано? — Сейшу шлепнул на парту мою тетрадь и ткнул пальцем на решение.       Вслед за вибрациями по классу пробежала волна коротких смешков, и прежде, чем расшифровать Инуи решение косинуса, я обернулся. Насмешливые взгляды были направлены не совсем на Сейшу, который явно сегодня настроен веселить толпу. Десятки смеющихся и заинтересованных глаз смотрели на меня.       — Инуи, — отвлекла всех учитель. — Ты уже без помощи других свой почерк не разбираешь?       — А… Так это его тетрадь, — не возмутился он, кивнув в мою сторону. — Не моя.        Этим высказыванием он надолго получил её внимание, и класс расшумелся сильнее, хихикая, тыкая пальцем на экраны своих телефонов. Они что-то показывали ближайшим соседям и взглядов на себе с каждой секундой я чувствовал больше и больше. Я начал чувствовать себя странно, потому что голос в моей голове говорил, что что-то не так.       — Эй, Коконой, — окликнули меня полушёпотом слева. — Так ты из этих?       — Чего? — не понял я.       — Ты с выпускниками тусил? Это там было?       Что было?       Я по-прежнему их не понимал, пока в чьём-то шёпоте не разобрал фразу о тусовке и видеозаписи. Я точно не помнил, что щёлкнуло в моей голове в тот самый момент, но я быстро открыл сообщение, пришедшее на мобильный, по всей видимости, всему классу.       Мне повезло, что во время просмотра полученной видеозаписи я не видел выражение своего лица. Но я чувствовал, как оно исказилось.       На записи действительно был фрагмент вчерашнего, который я не помнил абсолютно, хотя вероятно должен был. Там я. Себя я узнал сразу, но парня, стоящего спиной к снимающему, я не узнавал. И мы, кажется, целовались. Где-то в стороне от веселящейся толпы, потому что я не видел на фоне никого постороннего, и тот парень, что был со мной, лицо не показывал в камеру, словно специально, или потому, что во время поцелуя я крепко обвил его руками.       Наверное, это самое страшное, что может случиться с подростком в нашей школе. Я отложил телефон, который не чувствовал ладонью, руки будто онемели. Я больше не оборачивался на одноклассников, но их взгляды приклеились ко мне, я чувствовал это. Они бы, наверное, относились ко мне гуманнее, узнав, что у меня под брюками растет хвостик или я имею что-нибудь другое нестандартное и не традиционное. Но к таким вещам в нашем классе, как и во всей школе, отношение было такое же, как, например, у Сейшу к математике.       Я тяжело выдохнул, коротким взглядом проверив, открыты ли окна, потому что воздуха мне с каждой минутой становилось мало. Мне хотелось спрятаться под парту, не знаю зачем. Просто чувствовать на себе столько внимания я больше не мог.       — Можно мне выйти?       Казалось, я не слышу собственный голос.       Я сгреб все со стола в рюкзак и вылетел из кабинета. И кого бы я не встретил по дороге к туалету, он смотрел на меня. Тем самым взглядом. Может, меня даже стороной обходили, но я не уделил этому внимания. Я смотрел вниз. В пол. На свои ноги.       И так начался самый тяжелый период моей жизни.

***

      Уже очень долго я смотрел на потемневшее небо. Асфальт подо мной, нагретый моим телом, а не солнцем, начал остывать в сумерках.       Я пошевелил пальцами, чтобы почувствовать руку, и мне удалось дотронуться до особенно болящих ссадин на лице. Я не расстроился. Этот день должен был закончиться именно так: в переулке между домами недалеко от школы. Сколько я уже здесь провел, не знаю.       Я повернул голову, зашипев от боли, пронзившей её, и попытался рассмотреть, не валяется ли рядом с брошенным рюкзаком мой мобильный. Но в глазах все расплывалось и я решил отложить задуманное. Возможно, мама уже не единожды мне набрала, я редко возвращался с занятий настолько поздно. Сегодня прямо комбо срубил. Опоздал к ужину, да ещё и побитый. Вообще, я всегда старался не расстраивать её, потому что за меня это сделал отец. Но в последнюю неделю я вряд ли мог бы претендовать на звание идеального сына.       Я снова закрыл глаза и постарался ни о чем не думать.       Мне ведь всего шестнадцать.       А когда тебе шестнадцать, знаете, любая мелочь кажется глобальной катастрофой. И я был готов оправдывать свои ошибки и неосторожности глупостью и молодостью. Даже с этим гребаным видео… Только не в моих силах объяснить толпе мудаков, что я просто экспериментирую и пробую. Поэтому, мне хотелось думать, что всё произошедшее — мелочи, о которых через месяц я не буду помнить. Хотя кого я пытаюсь обмануть…       — Коконой? — я и не слышал, как кто-то подошел.       Я приоткрыл глаза и в поле моего страдающего зрения бросились массивные ботинки. Длинные ноги, обтянутые джинсами, лениво просунутые в карманы руки и золотистые волосы, которые из-за фонарей казались неаккуратным пушком.       — Так и знал, что тебя сегодня прихлопнут, — констатировал Сейшу, склонившись надо мной, и почему-то перешел на шепот: — Ты правда пидор?       — Нет, — резко ответил я и пожалел, потому что в горле оказалось невыносимо сухо.       — Пидора ответ, — хихикнул он и выпрямился.       Я оставил его остроумный ответ без комментариев. Он молчал какое-то время и я снова закрыл глаза. Мне вроде и не важно было, сделает ли он что-нибудь или просто уйдёт, я не находил в себе сил даже отлепить своё тело от асфальта. Меня словно придавило. По шагам я слышал, что он недалеко отошел.       — Помочь тебе чем-нибудь? — оттуда же спросил он.       — Ага, — не утруждаясь говорить погромче, ответил я. — Добей.       — Ха, ну нет, — я слышал, что говорил он сквозь улыбку, только чего смешного, не понимал. — Я же знаю, что твоя мать какая-то шишка в органах…       — Судья, — я перебил.       — Ну вот, поэтому трогать тебя я бы не рискнул.       — Когда-то трогал, — сам не знаю зачем, но я вспомнил начальную школу.       Наверное, потому что контактирование дальше «привет-пока» у нас с Сейшу было только в то время, и держалось на драках. Кажется, сейчас происходит наш с ним самый длинный диалог.       — Тогда я был придурком.       — Ты и сейчас придурок, — тихо пробурчал я.       — Ну не нарывайся…       Я вновь услышал, что он подошел ко мне и последнюю фразу проговорил, стоя надо мной. Пришлось приоткрыть глаза, хотя делать этого мне не хотелось, честно, я был готов пролежать здесь до утра, наверное, а потом вернуться в школу, — чего я тоже в данный момент не хотел бы.       Сейшу сидел передо мной на корточках, в одной руке держал мой рюкзак и мобильный телефон.       — Он сдох, — заключил Сейшу, махнув сотовым. — Разбился.       Я почти усмехнулся от того, насколько эти три слова описывали моё физическое и ментальное состояние на конец сегодняшнего дня.       — Мне, кстати, сегодня трояк поставили за твою домашку, — похвастался он.       Я снова ничего ему не ответил, продолжив лежать неподвижно. Я искренне не понимал, чего он от меня хотел и почему не уходил. Хотя, возможно, интерес к моей персоне был вызван последними прошумевшими новостями в школе.       — Я здесь недалеко живу, — он мог бы не говорить этого, потому что я знал. — Можем дойти до меня, позвонить твоей маме, чтобы она тебя забрала. Заодно тетрадь свою заберёшь.       Честно сказать, предложение было странным. Я бы вряд ли пошёл куда-то с Инуи в любой другой день, но сегодня терять мне было уже нечего. Тем более, это звучало куда лучше, чем пролежать в переулке до утра.       Я согласился опять, не подумав, к чему это меня приведёт, прямо как с приглашением на тусовку к выпускникам.       И это стало вторым моим необдуманным решением за последние несколько дней.