Истинность и принуждение

      Арсений не стал сильно прихорашиваться: лениво провёл пряди тёмных волос через пальцы, поправил воротник выглаженной рубашки, пшикнул один раз одеколоном, едва нажав на дозатор, и обулся в свои выходные прогулочные кроссовки. Настроения идти на ужин и знакомиться с родителями собственного ученика, а с недавних пор его мужа, ему не улыбалось. И ладно, если бы Антон проявил хоть какое-нибудь к нему радушие, но он отреагировал настолько резко-отрицательно, что Арсений сразу увидел в этом кучу нежелательных проблем, горько вздохнул и буквально вытолкнул себя из собственной квартиры. Достаточно уютной, как он считал.       На улице было темно из-за низко плывущих серых облаков, почти полностью прикрывающих тусклое голубое небо. Дождь толком не шёл, но как будто бы и шёл, а в целом было сыро и зябко.       Жила семья Антона не так далеко от школы, всего на втором этаже девятиэтажного здания. Напротив него располагался дешёвый магазинчик из разряда сети для людей со средним заработком, то есть для большей части страны. Продукты в нём были вменяемые, каплю перекаченные глутаматом натрия и красителями, но в целом съедобные и не слишком отравляющими организм. Выбрав там в качестве презента приторно-сладкий торт за целых пятьсот рублей, Арсений отправился к нужной квартире. Жлобом он не был, но покупать цветы или сладости получше ему было не то откровенно лень, не то казалось вульгарным. Был ещё риск, что этими цветами его изобьют по голове, испортив причёску. Притом, сделает это его ненаглядный.       Но всё оказалось не так плохо. Мама Антона была настроена невероятно положительно. Она сперва полезла обниматься, щебетала двести благодарностей за тортик, интересовалась всем подряд, выразила сочувствие, что он немного промок и сразу же налила хорошего крепкого чая. В ней была неподдельная радость, окатившая Арсения искренним изумлением — и как в такой семье мог вырасти противник истинности?       К тому же и отец был настроен лояльно. Он даже выразил надежду, что Антон возьмётся за голову и, возможно, не просто сядет мужу на шею, а станет той свободной омегой, которой нынче было модно быть. В целом взгляды у семьи были смешанные. Вроде бы и прогрессивные, но довольно консервативные, а потому негодование Арсения увеличилось стократно, когда Антон вдруг сгорел.       Не то, чтобы он просто взял и загорелся в прямом смысле этого слова или устроил акт самосожжения. Нет, к счастью его отчаяние дошло не до такого высокого уровня, чтобы причинять себе вред, но его юный неокрепший мозг решил, что криками он сможет чего-то добиться. Поэтому Антон вскочил с места на очередном витке беседы, задевшего его переезд к Арсению, и стал благим матом вперемешку с цензурными словами делиться своим мнением по данному поводу. Говорил про ограничение его прав, называл Арсения старым и вообще своим нелюбимым учителем, а родителей называл предателями, потому что они решили так нагло от него избавиться, и вообще он не поверил в правдоподобность этого письма, затребовал доказательств.       Некоторое время его по очереди пытались успокоить то его мама, то отец, но Антон успокаиваться не желал совершенно, ни на просьбы и ласки матери не реагировал, ни на грозный тон отца, отрывисто не то просящий, не то приказывающий сесть на место и заткнуть пасть.       Настроение у Арсения, как ранее говорилось, было на троечку. Чего греха таить, отвратительным. И Антон был этому главной причиной. Именно поэтому, когда Арсений поднялся со скупой улыбкой на губах и обманчиво ласково сказал:       — Давайте я тет-а-тет немного побеседую со своим будущим мужем, — и родители Антона ответили на это ярко-положительно, он отправился в комнату Антона, прервав его возмущённые крики:       — Не хочу я с Вами беседовать! — лёгким, но эффективным жестом: он положил ладонь ему на холку, точнее на шею ниже затылка, крепко обхватил и сильно надавил вперёд, вынуждая эту практически двухметровую шпалу нагнуться, едва не упасть, заткнуться и проследовать за ним.       Наверное, это выглядело грубовато, но произошло так быстро и в целом под таким углом, что родители в целом-то могли это не заметить. Заперевшись с Антоном в комнате, Арсений толкнул его на кровать и сказал:       — Малыш, хватит выносить мне мозг.       — Я не хочу за Вас замуж! — рыкнул Антон и брыкнулся в качестве жеста лютого негодования. Его нога задела Арсению колено. Получилось не то, чтобы больно, но от наглости и брезгливости Арсений поморщился, схватил его за волосы и холодной интонацией проговорил Антону в самое лицо:       — Тебя. Никто. Не. Спрашивает. Как и меня, представляешь, зайчик? Нас с тобой обозначили истинной парой, что значит, что мы с тобой идеально созданы друг для друга и…       — Не верю я во весь этот бред! — воскликнул Антон. — Вы мне уже не нравитесь!       — Ты мне тоже, — парировал Арсений.       — Я сбегу и не нужно будет играть эту грёбанную свадьбу!       — Уголовную ответственность, так как ты несовершеннолетний, будут нести твои родители и я в придачу, так как за тобой недосмотрел. Ты правда хочешь подставить под суд трёх человек? Ты, блять, думаешь, что это шутки?       — Вы материтесь?       — Да, блять, я матерюсь, а ты думал, что я какое-то картонное изваяние, пересказывающие вашим глупым головам учебник? Слушай сюда, в нашем законодательстве этот пункт прописан чётко, так что либо ты прекращаешь сейчас выёбываться, успокаиваешься и послушно переезжаешь ко мне с колечком на пальчике, либо у всей твоей семьи будут большие проблемы.       — Вы злой, — сказал Антон хмуро. — Вы мне не нравитесь.       — А ты глупый, — невозмутимо ответил Арсений, отходя от него. — Мы договорились?       — Зачем так грубо?       — Зачем ты разводишь здесь цирк? Нравится сражаться с мельницами? Дон Кихот недоделанный.       — Я перед Вами ноги раздвигать не буду, — упрямо сказал Антон.       Арсений вздёрнул брови, устроив на груди руки.       — Я и не думал тебя трахать, солнце. Ты слишком маленький.       Антон поперхнулся воздухом и стал по новой возмущаться, но в этот раз протестуя против «маленького». Себя он, безусловно, считал до фига взрослым. Арсения это смешило, но в большей степени бесило. Он даже голос тратить на него не стал, вновь приблизился, схватил за патлы и негромко отчеканил в лицо:       — Тошенька, не в той ты ситуации, чтобы так ерепениться.       — Старпёр, — фыркнул Антон, изворачиваясь. — Отпустите, больно! Никто этого слова уже не использует лет так двести! А вы старый маразматик!       — Ты всего лишь ребёнок и всего лишь омега, — прошептал на выдохе Арсений и отряхнул невидимую воду с рук, скидывая вместе с ней желание ударить. — Мы друг друга поняли? Учти, тебе со мной ещё всю жизнь жить. Ты уверен, что оскорблять меня — хорошая идея?       — А Вы мне не угрожайте! Я могу подать заявление за домашнее насилие!       — Я тебя ещё ни разу не ударил, это раз, и дела истинных с домашним насилием могут длиться годы, потому что их обычный суд не рассматривает. И всё это время ты будешь продолжать жить со мной. Прикольно, да?       — Откуда Вы всё это знаете?       — Законодательство собственной страны? Милый мой, я в ней живу и хочу знать, какие у меня есть права и ограничения. Если на мои уроки ты опаздываешь, то на обществознание, видимо, вообще не ходишь.       — Там этого всего не говорили.       — Тогда у меня вопросы к нашей системе образования, — пробормотал Арсений и со вздохом уточнил: — Мы к консенсусу пришли? Ты успокаиваешься, не сбегаешь, никого не подставляешь и меня из себя не выводишь, да?       — Попробую, — сквозь зубы ответил Антон. — Я был о Вас лучшего мнения.       — А я о тебе, — парировал Арсений, махнул ему на прощание и вышел из комнаты.       Родителям он с милой улыбкой сказал, что они договорились на свадьбу и следующий за ней переезд. Мама Антона рассыпалась в благодарностях и называла такую покладистость сына чудом, после чего приплела в логическое обоснование их истинность. Антон угрюмый стоял в дверях своей комнаты, ничего не говорил, лишь сверлил Арсения ненавистным взглядом, пока одевался. На удивление, Арсений посчитал это милым и даже по-доброму усмехнулся, от чего Антон обиделся ещё больше, гордо фыркнул и заперся в своей комнате.       Они не прощались. Перед самым уходом Арсений вспомнил, что отец Антона ему не отец, а отчим, но до того у них всё было хорошо в отношениях, что слово отчим в их семье никогда не использовалось. Подобное Арсения немного удивило, но он до конца не понял, какого всё же склада ума вырос Антон. Понятно было, что много в нём этого нового — я такой же человек, как и альфа, могу работать, могу учиться и нечего меня наряжать в розовое и запирать дома, но с другой стороны мама у него была до того покладистой, добродушной и самой такой вот обычной добротной женщиной, что это просто не могло никак не сказаться на Антоне. Явно же какая-нибудь её черта быть услужливой другим, мужу, детям, да и вообще желание детей и семейности, должна была передаться и сыну. Арсений на это искренне надеялся, ведь тогда между ними реально могло что-нибудь сложиться. А пока что в хороший расклад он не верил.              В назначенный день Арсений ни капли не удивился, когда Антон пришёл далеко не в парадной одежде, а в самой что ни на есть повседневной. Радовало, что хотя бы в чистой. Протеста в этом было грамм пять, а важности, как в павлине с ободранными перьями. Но коли его супругу, а они уже расписались, так больше нравилось, Арсений спорить не стал. Он помог перевезти все вещи, посидел в ресторане, празднуя свадьбу, а в основном мило беседуя с родителями Антона на отстранённые темы, пока сам Антон сидел в телефоне и наушниках. Это был его очередной потешный протест, вымораживающий его отчима и мать, но никак не задевающий самого Арсения.       Ещё бы, не первый год он терпел учеников на своих уроках. Самых разных. И наглых, и хитрых, и откровенно говоря тупых, чтобы так легко заводиться с подобного ребячества.       Дома они вообще не говорили друг с другом до самого вечера. А вечером началось самое интересное. Вольготно лежавший на кровати Арсения Антон вдруг стал возмущаться тому, что Арсений собрался ложиться спать в эту же самую кровать. Он сказал, что в гостиной есть кресло.       — Вот и идите туда спать, — гордо закончил он.       — То-ша, — по слогам сказал Арсений, — Ты сейчас сам там свернёшься в три погибели. Я к тебе приставать не собираюсь. Прекращай препираться и ложись спать, тебе завтра в школу.       — Ты мне не мама, чтобы…       — Я твой муж и с сегодняшнего дня такой же опекун, каким являются для тебя твои родители.       — Но они хотя бы мои родители, а ты!..       — Твой муж, — прервал его Арсений. — Телефон выключил и спать.       — Не хочу и не командуй мной!       — Как мы быстро перешли на «ты», — закатил глаза Арсений. — всю свою силу лучше бы вложил в учёбу. Завтра пятница, твой однодневный выходной закончился, солнце, — ласки в его обращении, конечно же, не было. Только ирония и щепотка взрослого пренебрежения.       Антон поступил, как самый стереотипный ребёнок из мультиков и показал ему язык. Арсений аж похлопал: медленно, с расстановкой и абсолютным скепсисом на лице.       — Ещё слишком рано и…       — И ты плохо себя ведёшь.       — Да идите Вы-ты нахер! Я так рано вообще не засну! И я сам решу, когда мне лож…       — Меня твоё отношение ко мне уже начинает подбешивать. Либо мы сосуществуем нейтрально, либо из себя выйду уже я, и тебе будет от этого больно.       — Я уже говорил про домашнее нас…       — И я тебе на это уже отвечал, помнится. Ну так что, мне телефон у тебя силой отбирать или ты прекратишь вести себя, как двенадцатилетка в ПТС, и ляжешь спать?       Антон некоторое время молчал. Он был, безусловно, обижен, но угроза возымела на него эффект. Свои силы он оценивал здраво: Арсений был ненамного его ниже, но находился в более хорошей физической форме. У него было рельефное тело, даже с одеждой это было понятно, и хоть никаких кубиков пресса или выраженных мускулов, как у качков с телевизора, на нём не было, Антон ставил победителем в схватке именно его, ругая себя мысленно за то, каким дистрофиком вырос. Ни подтянуться нормально, ни отжаться. И всё же такой вариант его до конца не устраивал, и он, как недовольный ёжик, решил предложить так называемый компромисс, по крайней мере попросить для себя уступку:       — Ещё немного. И я яркость уберу. Сейчас всего одиннадцать. Я обычно в первом часу ложусь.       — Немного для тебя — это часа два-три? — уточнил Арсений. — Теперь понятно, почему ты постоянно опаздываешь и прогуливаешь.       — Ну теперь-то, видимо, не буду, — скривив лицо, сказал Антон.       Арсений хмыкнул.       — Верно мыслишь.       Антон нахмурился и неподдельно изумился. Видимо, он не воспринимал серьёзно сказанные им самим слова, потому их подтверждение вызвало в нём очередную волну не то ненависти, не то недовольства, не то какой-то мешанины из этой и подобных ей эмоций. Он гордо промолчал, пододвинулся к самому краю кровати и отвернулся, пропав в телефоне.       Арсений лёг спать в спальной одежде. Вообще он предпочитал спать на голую грудь, порой со штанами, если температура за окном ночью опускалась ниже его собственной нормы, он даже перед сном всегда смотрел прогноз погоды, но теперь решил не раздеваться вообще, чтобы не смущать и не нервировать это существо рядом с ним.       К Антону он серьёзно так и не стал относиться. Ребёнок и ребёнок, что с него взять? Злится на несправедливость, думает, что чего-то может добиться криками, а всё потому что других способов у него и нет. Арсений прекрасно понимает, что он заложник ситуации, но ещё больше он понимает, что они оба такие, и лучше всё же примириться со всем на них свалившимся, а не устраивать протестные демонстрации.       Так было проще, легче, это не требовало дополнительных усилий, от этого он точно не мог потерять работу и свободу, а ещё — в дальнем уголочке своей души или того, что ею зовётся, он безумно хотел, чтобы его истинная пара всё же осталась с ним. Какой бы язвой она не была, в нём слишком крепко сидела мысль, что раз звёзды так нагадали, какие-то учёные так насмотрели, значит всё верно и истинно, и никак иначе.       Встав в шесть утра, Арсений пошёл делать свои обычные утренние процедуры: чистка зубов, лёгкая пробежка вокруг дома, душ, завтрак. В 7:15 он пошёл будить Антона, дрыхнущего так сладко и крепко, что в Арсении мысль вылить ему на голову стакан холодной воды окрепла почти что до этапа её исполнения, особенно сильно он хотел это сделать, когда Антон сказал: «ну ещё 5 минуточек, мам. А можно не идти?».       В итоге растрёпанный, до невозможности сонный и недовольный, прям всклоченный после драки совёнок, сидел на кухне и без всякого аппетита смотрел на яичницу перед собой.       — Я утром не ем, — пробормотал Антон, отодвигая от себя тарелку.       Арсений пододвинул её обратно, положил рядом с ней зелёное яблоко и поставил с другой стороны чашку с чаем.       — Завтрак придаёт бодрости на весь день.       — Бодрости придаёт, когда просыпаешься сам, без будильника, часика в два дня, — зевая, ответил ему Антон. — А остальное всё брехня.       — Как скажешь, Конфуций. Съешь хотя бы половину.       — Это много, — протянул Антон и капризно отвернул в сторону голову. — Вы вообще чего так выглядите, будто уже пятый час на ногах?       — Завтракаю потому что, — ядовито ответил ему Арсений. — Может, мы с тобой дома всё же перейдём на неформальное обращение?       — Вы старый, а ко всем старым нужно обращаться на «Вы».       — Так и хочешь меня как-нибудь задеть, — цокнув, сказал Арсений. — Хорошо, если тебе так хочется, пожалуйста. А теперь ешь, совёнок.       — Почему Вы меня так называете? То, блять, «Антош», то «зайчонок», то «совёнок»?!       — «Солнце» ещё забыл, — скучающе помог Арсений.       — Да! Это всё зачем? Меня зовут Антон, так обращайтесь ко мне, как к Антону.       — Как скажешь, змейка.       — Да Вы опять! Вы издеваетесь надо мной?!       — Тош, — со вздохом начал говорить Арсений, — Моё отношение к людям во многом зависит от их отношения ко мне. То, как ты себя ведёшь, мне не нравится. К тому же ты мой муж, между супругами практика ласковых имён весьма популярна, если ты не знал.       — Тогда Вы.! Котёнок!       Арсений закатил глаза.       — Как угодно, — без лишней эмоции ответил он и кивнул на тарелку. — Ешь. И поскорее, ещё до школы добираться, а ты не одет.       Антон в ответ бубнил что-то неразличимое под нос, с неохотой бил вилкой по тарелке, размазывая жидковатый желток по всей поверхности. Его удручённым настроем заразился и Арсений. Весь день по итогу прошёл нестерпимо ужасно. Оба ходили не в духе, друг с другом не разговаривали, острили много и не по делу, один плохо преподавал, другой в той же степени учился. В школе про них шли разговоры. Разговоров было много, и они все отличались особенною ласковостью. Не обычной, а ядовитой, и никак иначе. Ведь новость о том, что один из учеников уже вступил в брак, да и не просто абы с кем, а со своим учителем — это яркая пахучая бомба, сносящая всё на своём пути. Примешать в эту новость ещё слухи про то, что новоиспечённые супруги терпеть друг друга не могут — вообще конфетка, а не новость получается. И получилась ведь по сути.       Всю следующую неделю каждый, пятиклассник или выпускник, охранник или учитель по математике, ну просто буквально каждый обязал себя обсудить с кем-нибудь из круга своего общения последнюю сплетню. Потому забыться каким-либо образом ни у Антона, ни у Арсения не получалось. Игнорируя друг друга в школе, они продолжали это делать и дома.       И вроде бы, спустя полторы недели к этому можно было привыкнуть, но скверный характер Антона первый раз взбунтовался слишком сильно. Слишком сильно это было по мнению Арсения, который вообще не принимал подобного, как бы так лучше написать, подобного своеволия.       Дело в том, что в воскресный день Антон молча собрался, пока Арсений приводил себя в порядок в душе, вышел, то есть пошёл гулять, а на телефон решил не отвечать. И даже больше — он заблокировал в нём номер Арсения. И бродил таким образом не пойми где до самой ночи. Вернулся домой в первом часу, когда взбудораженными и переволновавшимися сидели уже и его родители, у которых тоже не получалось дозвониться до сына.       Недовольный крик Арсения Антон старался всеми своими силами проигнорировать. Он отворачивал голову, втыкал в уши наушники, потом отвоёвывал телефон, параллельно как-то оскорбляя всё на своём пути. Заснули они только около трёх часов, проснулись с отвратительным настроем, друг в друга всё утро стреляли гневными взглядами, а после… В самой школе Антон решил себя отпустить полностью. Он подумал: раз за него уже всё решили, у него есть работающий муж, то к чему ему нужна эта школьная грамотность. Все эти знания и раньше не особо крепко в нём усваивались, но теперь они стали попадать в его непроницаемый купол. Как говорится в известной поговорке — это было, как об стену горох. Притом, как в треке Помпилиуса, гороховыми зёрнами ощущал себя Арсений. Точнее очень хотел себя ощутить и, став гирей, пробиться через эту стену. Вероятно, сломав Антону мозги, по крайней мере последний рассуждал именно так.       — Три двойки за день! Ты совсем офанарел? — рявкнул Арсений, когда они оказались дома.       На улице выл противный ветер, погода была серой, облики всех зданий, даже приятные оттенки розового, бежевого или голубого, насыщенные кирпичные или классические белоснежные окрасились во всё тот же цвет. Пока выл ветер, дождь редкой рябью бил по окнам.       Антон отошёл поближе к окну в спальне, так что этот прелестный вид был прям за ним, совершенно не скрытый массивной светлой шторой. Арсений тяжело глядел им в лицо, и Антону, и природе, он смотрел в настоящее, в то место, куда его привело всё это стечение обстоятельств. И, покоряемый своему характеру, он злился, как не в себя. Он был готов стонать, кричать, ударять и кидаться вещами. Его экспрессия была столь яркой, что первое время Антон не мог нормально сформулировать ответ, в нём зародился некий страх, который появляется у маленьких детей перед огромными лающими псами, с вонючими пастями и острыми на вид клыками. И всё же ему тоже было, что ответить. Возможно, смысла в этом было не так много, главное — нотка протеста. Показать себя, свой подрастающий характер, желающий сформироваться без подобных внешних факторов в виде чужого человека, хоть и недавнего супруга. Потому, забившись поближе к подоконнику, Антон попытался невозмутимо фыркнуть и отвернуться, сложив на груди руки.       — Вы выкинули мои сигареты, — сказал он с нотками раздражающей Арсения важности. — И вообще, раз я плохо учусь — в этом Вы виноваты. Плохой из Вас педагог.       Каждое уважительное обращение он нарочно выделял более цепляющей интонацией с крапинками яда, необдуманно распаляя таким своим поведением.       Арсений очень не любил, когда с ним обращались так. Так нагло и дерзко, но без всякого на то права. Зазнавшихся детей он не любил, и даже капли ласки к ним не испытывал. Когда видел таких приверед на улице, морщился и отворачивался, старался поскорее уйти от их общества. И ребячество он любил до определённой меры, когда оно не мешает другим. Ребячество Антона мешало конкретно ему. И дело не в том, что Антон вёл себя как-то излишне вызывающе, нет, скорее он не соответствовал идеальному супругу, супругу как таковому, идеальному ребёнку, да и из детского возраста уже, вроде как, вырос. В нём не было смысла, не было никаких желаний. А Арсения, обожающего и любящего именно яркое, возможно, спонтанное, но крепкое желание, поведение, да и уважающего только крайности, либо ярую злость, либо ослепительную радость, такое серое поведение Антона, его неопределённое состояние, его глупые нелогичные выходки — просто доводили до края.       — Курить вредно, — сквозь зубы сказал Арсений. — А тебе ещё восемнадцати нет. То, что за тобой недоглядели родители, не значит, что это прокатит и со мной, мальчик мой.       — Меня от Вас блевать тянет, — искренне сказал Антон, одаривая его коротким обиженным взлядом. — Мне не…       — Тебе «не», но ведёшь ты себя хуже. Своей головы на плечах совсем не имеешь, да? Давай тогда будем пользоваться чужой. Ты сейчас садишься за уроки и делаешь всё домашнее задание. Я потом проверю. А телефон я у тебя забираю.       — Не имеете.!       — Имею, я тебя, сука иметь буду. В голову, а не то, о чём ты своим воспалённым рассудком надумал, глупый. Боже, за что меня тобою наградили. Что я не так сделал в этой жизни?       — На свет появились.       — Подерзи мне тут, — рыкнул Арсений и подошёл к нему вплотную, после чего протянул руку в ожидании.       Антон лишь сильнее закрылся, подальше от него убирая свой телефон.       — Тош, мне ещё раз повторить?       — Не называйте меня так! И не отдам я Вам свой телефон!       — Мне по-плохому с тобой разговаривать начинать?       — А было по-хорошему? — саркастично спросил Антон. — А то я что-то не заметил.       — Ты сейчас договоришься.       — И что? И что будет? Накажете? В угол поставите?       — Даже лучше, — обманчиво спокойно сказал Арсений, схватил его за правое запястье и дёрнул, как куклу, на себя. — Познакомлю тебя сейчас с ремнём, мой хороший. Узнаешь правила хорошего тона через то место, где у тебя располагаются мозги, понял меня?       Антон задёргал рукой, пытаясь её высвободить, и закричал:       — Отпустите меня! Вы ненормальный! Больной! Я всё родителям расскажу!       Арсений закатил глаза. Этот жест вырвался у него сам собой, но отчётливо показал, как он реагирует на его угрозы: никак. Они не находят нужного отклика. Он его не боится. В противоположную сторону было наоборот: Антон открыто заявлял о своём страхе, вставая в совершенно не выгодное для себя положение.       Перевес силы и психологического давления был на стороне Арсения и был далёк от хотя бы приблизительного равновесия. Антон уступал ему во всём, и даже руку свою выдёргивал нервно, резко, продолжая притираться к подоконнику и сжиматься, опасаясь удара. Нормальную попытку сопротивления он сделал лишь в тот момент, когда Арсений отодрал его от окна и грубо толкнул, практически кинул, в сторону стоявшей неподалёку кровати. Он тогда и кричал, и обзывался, и в какой-то момент даже стал извиняться и просить не делать с ним ничего, у него задрожала нижняя челюсть, надломился голос, и слёзы, надавив на грудную клетку, появились, запереливались в его глазах, грозясь с секунды на секунду политься наружу. Он был подавлен отвратительным чувством беспомощности, прижат им к кровати, и только дрожал, упираясь лбом в кровать и собственные руки, скулил, кричал, стонал, когда Арсений, даже не спуская с него показательно штанов, стал бить ремнём. Всего он получил от его крепкой руки, подкреплённой сильной злобой, семь основательных ударов.       — Прошу, не надо, — шептал себе под нос Антон, захлёбываясь соплями, стыдливо пытаясь этого не показать и вытереться до того, как Арсений его поднимает и увидит красное зарёванное лицо.       — Тош, — бросив рядом с ним свой ремень, сказал Арсений и присел на край постели. — Давай условимся: ты ведёшь себя хорошо, я веду себя хорошо. Много от тебя я не прошу. Ты не куришь, не прогуливаешь, не опаздываешь, делаешь уроки. Я не хочу слышать от других учителей жалобы на тебя, это понятно?       — Да, — тихо ответил Антон, не поднимая головы. — Понятно.       — Вот и отлично. Не выводи меня больше. Поднимайся, умывайся, иди делай уроки. Телефон я у тебя сейчас всё же заберу. Пойду сделаю обед.       На этот раз он ничего не спросил, с небольшим кряхтением поднялся, Антона не коснулся, только коротко взглянул на него, забрал, как и обещал, телефон и пошёл на кухню готовить. Через час он полностью успокоился и пришёл в себя, обед и ужин были уже приготовлены. Готовка сама по себе успокаивала Арсения, наводила на меланхолию, выкидывала из его головы всякие нежелательные мысли. Расслабляла.       Когда он пришёл в спальню, Антон сидел за письменным столом, черкая что-то ручкой в тетради. Его сгорбленная фигура в тёмном углу комнаты говорила в основном о том, что он халтурил, и эти странные обрывистые почеркушки лишь укрепляли такое впечатление. Арсений безмолвно, осторожно переступая с ноги на ногу, подкрался к нему за спину и нагнулся через его плечо — безусловно для пишущего неожиданно. Оказалось, он зачёркивал, очень усердно зачёркивал, какой-то пример и ответ на него, начиная подрисовывать рядом цветочки, волны и странные ромбовидные линии.       Антон испуганно вжал шею в плечи и посмотрел на подошедшего Арсения взглядом зашуганной дворовой собаки. Подобное было оправдано обстоятельствами, но, заметивший это Арсений, решил оставить всё, как есть. Дел натворить он натворил, эффекта нужного пока не получил, но искренне надеялся, что со временем получит.       — И что это мы делаем? — спросил он назидательно.       — Пример переделываю, — было ему неохотным чёрствым ответом.       — У тебя голова совсем не работает. Пойдём поешь, потом продолжишь.       — Спасибо, откажусь, не хочу есть.       На кислой физиономии Антона застыло дополнительно нецензурное невысказанное выражение. Арсений прикоснулся к его спине рядом с плечом ладонью и слегка сжал пальцы.       — Ты на меня не обижайся. Я как лучше хочу. Как лучше тебе, мне и твоим родителям.       — Хватит мне одну и ту же песню заводить, — поморщившись, резко огрызнулся Антон и строптиво стряхнул с себя чужое касание. — Я читал и видео смотрел про эту истинность. Брехня всё это. Астрологи двести раз неправы могут быть, а пару раз у них что-то там совпасть могло, а нормальным людям из-за их кривых предсказаний страдать потом.       — Что ты мог читать, когда все исследования находятся в закрытом доступе? В сети всё неправда. Это просто фанатики наподобие тебя поднимают панику, что их лишают жизни, хотя на самом деле…       — Так и происходит! Это Вам мозги промыли, а Вы на это и ведётесь! Неужели Вы доверяете правительству?       — Я не лезу в политику и тебе не советую, — нейтрально-тяжело отозвался Арсений.       — А зря! Тогда бы знали, что некоторые журналисты были убиты при невыясненных обстоятельствах и их убийц так и не нашли, и ещё…       — Да, Тош, и ещё огромный ворох грязного белья. И? Что ты хочешь мне всем этим сказать? Я из этого всего делаю только один логичный вывод: не нужно совать нос не в свои дела. Прибьют и бровью не поведут. Ты хочешь так рано умирать?       — Не думаете о себе, так о детях своих подумайте, хотя у Вас их и не будет!       — Мы перешли уже к другому этапу нашей совместной жизни? Будем обсуждать секс и политику? Больше поговорить не о чем? Ты не можешь даже пример решить из обычного курса школьной математики, но так и норовишь забраться то в дома к большим дяденькам, то на хуй. Пардон за мой французский. Если хочешь заниматься политикой, то иди в юриспруденцию, учи обществознание, изучай конституцию, кодексы, трудовые, гражданские и так далее. А не смотри всякие нелепые видео, где кто-то у кого-то что-то нашёл через длинную цепочку надуманных взаимосвязей.       — Вы тоже это смотрели! — догнал вдруг Антон. — И неужели Вы этому не верите?       — Занимательный фильм, ничего более, — блёкло ответил Арсений. — Мне тебе ещё раз повторить? Начни с себя, потом уже меняй государство и конституцию. А пока ты никто, ничего не знаешь и не умеешь — прости, шансов у тебя немного, мой мальчик.       — Но можно ведь…       — Тош, заткнуться можно, — рыкнул, уже не выдержав, Арсений. — Меня крайне утомляют все эти пустые разговоры про вещи, меня не касающиеся.       — Они касаются напрямую! Именно из-за этого я сейчас тухну с Вами, а не…       — А не куришь за гаражами с какими-то долбаёбами? Если ты так хочешь обсудить политику, сделай сначала всю домашнюю работу, подтяни оценки, историю своего государства и ознакомься с десятками не публицистических статей, а с сухими выдержками и фактами, научными работами, послушай нормальных политических деятелей, которые и в нашей прекрасной стране имеют место быть, и после этого я подумаю, стоит ли заводить с тобой подобные разговоры. А пока ты так абстрактно говоришь и защищаешься каким-то сомнительным материалом, плавая в основах, мне с тобой разговаривать неинтересно. Понятно?       — Вы нудный. Мне необязательно знать это всё, чтобы изъявлять своё мнение. Я такой же гражданин своей страны, как и Вы, и как те, кто сидит там.       — Нет, Тош. Между нами всеми есть колоссальная разница, состоящая из денег и власти.       — Не всё в этой жизни сводится к этому!       — Не всё, — согласился легко Арсений. — Я хочу большой и светлой, например, но, видимо, не судьба, — со смешком договорил он и направился в сторону кухни. — Пойдём, тебя ждёт суп и пюре с котлетами.       Антон хотел что-то возразить, но не стал. Он был задумчив, возмущён, явно непокорен, но особо этого не показывал, потому что спустя пять минут всё же объявился на кухне и принялся за обед. Съел всё, никакой голодовки не устроил. Арсений счёл это за хороший признак и, оттаяв, немного помог ему с уроками. Помощь Антон принимал очень неохотно, на нормальный контакт не шёл, но будто бы слушал.       Ложились они всё так же на разных краях кровати, на отвлечённые темы не общались, утром просыпались, терпя соседство друг с другом, и в школе сохраняли абсолютную нейтральность.       — Если б меня заставили с тобой жить, я бы застрелился, — со смешком сказал Матвиенко, когда они вместе завтракали в школе.       Арсений закатил глаза и лениво поинтересовался:       — Почему же? Неужели, потому что я и ты — оба альфы?       — Потому что ты одно время нормальный, а другое тебя уже неведомая сила накрывает и в космос уносит. Во всякую чушь веришь, требуешь от всех чего-то, у тебя какая-то своя система координат и ты так натурально не понимаешь, какого хера ей кто-то не соответствует. А Тоха нормальный пацан.       — Выебал бы?       — Арс, — осуждающе сказал и посмотрел Матвиенко. — Ну, ты, конечно, полный атас. Я понимаю тебя пацан бесит, но не настолько же, чтобы границ не видеть. Ты ведь раньше и сам был о нём лучшего мнения.       — Именно, что был. В жизни он оказался куда несноснее, чем я о нём воображал.       — Твоё воображение — вообще отдельное болото, в которое не дай бог ступишь — затянет, захуярит и не выхуиряет.       — Какие красивые выражения, — сказал, неожиданно объявившийся рядом Воля, вытягивая свою острую пучеглазую голову к их беседе и присаживаясь своими костьми рядом. — Что я пропустил? О чём речь? Мне очень понравилось это слово. Как ты там сказал, Серёж? Не выхуяриит?       — Не выхуяриет, — ответил ему тот, потом фигурально плюнул в сторону и взмахнул на него рукой, — Отстань, Паш. Я просто возмущаюсь. Арс со своим новым мужем не ладит, но он сам, конечно же, ни в чём не виноват.       — А вот в чём я виноват? — воскликнул Арсений, показывая на себя руками. — Нет, блять, Серёж, давай по существу…       — Потише, господа, мы в столовой, и здесь дети, — попросил их ласково Паша.       — Да еб… — Арсений остановился, облизал коротко губы и уже спокойнее договорил: — ебал я этих детей, Паш. Одни проблемы с ними. Практика истинности уже не первый год идёт, на каждом канале только об этом и говорят, а мы тут решили выебнуться и показать, какие мы особенные.       — Погоди, а на самом деле ебал? — уточнил Паша.       — Да не было у них ничего, — отмахнулся Серёжа.       — Оно и правильно, а то у одного сперма ручьём пойдёт, а второй откинется от сердечного приступа.       Серёжа буркнул, силясь сдержать смех, но в итоге всё равно беззвучно захохотал и несколько раз локтем ударил Пашу в бок.       — Обожаю тебя.       — Что за люди озабоченные? — цокнув и закатив глаза, сказал Арсений. — Я серьёзно, а вы — юмористы нашлись тут.       — Так ты серьёзно ебал? — удивился Серёжа.       Но потом он вместе с Пашей завыл, как гиена, они стали бить друг друга, дурачась, как дети малые. Арсений скептично за ними понаблюдал некоторое время и по итогу лишь пожал плечами.       — Арсюш, ну сам подумай, — чуть посерьёзнев, на пару грамм, начал говорить Воля. — Твоё новоиспечённое чудо, ещё крошечка такая, ути-пусяшненькая, столкнулась с тобой — закрытым злым дядькой. Его сразу же заставили надеть колечко на пальчик, переехать к тебе и жить душа в душу. Понятное дело он недоволен. Дай ему и вам в целом немного времени.       — Или много времени, — добавил от себя Матвиенко.       — Мне закрыть глаза на то, как он себя ведёт, что курит, сбегает, вечно огрызается и болт положил на учёбу? Спасибо, Серёж, за совет. И тебе, Паш. Сам как-нибудь разберусь.       — Ну не твоя же жизнь. Побездельничает немного, потом за голову возьмётся. Парень всё-таки неглупый, ну вспомни, как ты о нём отзывался.       — Ни одной книжки, правда, не прочитал негодник этот, — добавил от себя Паша.       — Вообще не понимаю, как так можно. Чтение ведь развивает воображение, даёт необходимую базу ценностей, переработанный чужой опыт, которым можно воспользоваться, чтобы не совершать своих собственных ошибок.       — Арс, это очень старомодно, — сказал Паша. — У них же всё теперь в телефонах и компьютерах, для всего есть статья в википедии. Впихивать в себя килограммы информации больше не актуально.       — И вырастешь ты тупым, без своего телефончика не умея ни на один вопрос ответить. Отличный подход, браво!       — Ты ругаешься сейчас конкретно на Антона или на всё поколение? — уточнил Серёжа. — Мне кажется, тебе в супруги должны были дать какую-нибудь бабу Катю бальзаковского возраста, а не молодого живого парня.       — Посмотри на это с другой стороны, Серёж, — задорно проговорил Паша, — вдруг молодость победит это окаменевшее архаичное изваяние, и тогда вот он высший смысл звёзд!       — Ну только если так, Паш. Только если так.       — Вы вот сами вообще в истинность верите? — наклоняясь к ним, спросил Арсений. — А то вы тут всё шутки шутите, может, я один вообще, правда, верю во всё это?       — Ну, я не отрицаю такую возможность, — протянул Серёжа. — Тема мутная, но если мне найдут кого, я, наверное, скорее обрадуюсь. Но сперва нам бы пожить надо вместе, да просто пообщаться, а не сразу в ЗАГС.       — Ты меня знаешь, Арс, — сказал Паша. — Мне ПУИП Лясю нашёл, я в ней души не чаю. Если им так повезло, то это просто запредельный для моего понимания уровень везения. Так что думаю, это всё правда. Просто нужно время. Я серьёзно говорю. Вам нужно много времени. Мне кажется, они слишком рано огласили и провозгласили вас парой. Нужно было это через пару лет сделать. А так — ты уже пожил для себя, понял жизнь, осознал её, а Антоха только в неё вступает, и ему уже это не дают делать, вот он так и ерепенится.       — Ну вот же! — воскликнул Арсений. — Нормальное слово, скажи!       — Что? Ты меня вообще слушал?       — Да я, блять, про «ерепениться» это. Он говорил мне: «ста-а-арпёр», «никто это слово больше не использует», — передразнивает он. — Ну нормальное же слово, скажи!       Матвиенко вновь засмеялся, будто гиена, и ударил Пашу по плечу, тот со снисходительной улыбкой показательно вздохнул.       — Трогает тебя этот мальчишка.       — Ещё бы не трогал, когда он мой муж, на минуточку! Паш, сам посуди. Если бы Ляся твоя так себя вела, вечно огрызалась, не слушалась, ты бы как себя чувствовал? Поставь себя на моё место, тебе легче это сделать, чем этому пятисантиметровому.       — Я своими пятью сантиметрами получше тебя буду, — чинно заметил Серёжа, выпрямляясь.       Паша сдержал улыбку и желание добить шутку, посерьёзнел, от чего его лицо постарело, покрывшись глубокими морщинами, и, глядя прямо Арсению в глаза, проговорил:       — Арс, пойми, у нас разные ситуации: моя Ляся не похожа на твоего Антона, а я не похож на тебя. Конечно, абстрактно меня бы это задевало, особенно, если учитывать твой взрывной характер и культ вокруг истинности. Но и его пойми. Сам встань на его место. Ему семнадцать лет. Семнадцать. Между вами целых одиннадцать лет разницы. Его ещё не было на свете, когда ты уже в школе участвовал в олимпиадах по биологии. Когда ты учился в ВУЗе, он закончил детский садик. Ну, Арс. Не воображай, как он должен себя вести. Вы вообще из разного поколения. Просто постарайся принять его и ожидай, когда то же самое по отношению к тебе произойдёт с ним. Если это не ошибка звёзд, то рано или поздно это случится. А об остальном лучше не думать.       Арсений согласно кивнул ему и с неудовольствием выслушал первую мелодию, оглашающую начало урока. Он попрощался с остальными и пошёл дальше вести свои уроки.       С Антоном встретился только дома, тот сидел за письменным столом, согнувшись, переодевшись во всё тёмное, нацепив какие-то резиночки на руки и наушники в уши. Арсений присел на кровать за его спиной и, дождавшись, когда Антон обернётся, попросил его жестом ненадолго покинуть мир музыки.       — Что? Я уроки делаю, — ощетинился сразу тот.       — Это хорошо, — мягко сказал Арсений. — Что хочешь на обед?       — Ничего не хочу.       — Я не знаю, что ты любишь.       — И ладно. Вам это знать не нужно.       Сдержав на языке просьбу подпустить себя к нему, Арсений поднялся и спросил про оценки за день.       — Мой дневник в рюкзаке, — получил он в ответ.       — Ты разрешаешь мне залезть в твой рюкзак и взять его?       — Нет, но Вас это разве остановит?       — Тош, я тебе не враг…       — Давайте, конечно, заново заведём одну и ту же шарманку. Я уже понял. Спасибо. Вы мне мешаете.       — Помощь нужна?       — Нет, — резко ответил Антон и демонстративно надел обратно наушник.       Со вздохом Арсений вышел из спальни. На этот раз такое грубое к себе отношение он воспринял не со злостью, а удручённо, что сильно подпортило ему настроение и убило всякое желание готовить. Поэтому он решил заказать доставку пиццы домой. Предварительно он ещё раз нарушил покой Антона, попросив того выбрать какую-нибудь и себе, но сделал это максимально отстранённо, словно делал сам себе одолжение.       И таким образом они взаимодействовали буквально всё последующее лето. Точнее Антон старался как можно меньше появляться дома, зависая то с друзьями, то у родителей, а тот ему позволял это делать. Арсений к Антону привык, но не более того. Он привык к тому, что в квартире теперь есть чужие вещи, иногда появляется чужое присутствие и вместо кровати стало полкровати. Ещё привык к тому, что деньги уходят не только на себя, предметов для гигиены нужно в два раза больше и временами его может встретить кислая мина, непременно испортив настроение.       Антон был не совсем аккуратным. Он любил не мыть за собой посуду, разбрасывать одежду, где попало, не заправлять кровать, а спать предпочитал до часу дня. Остальное время его интересовали только телефон и улица. По крайней мере каких-либо дельных интересов Арсений за ним не обнаружил.       Сам Арсений предпочитал много гулять, изучать достопримечательности, посещать театр и смотреть фильмы, иногда доходя до чтения книг. Он обошёл уже весь свой родной Питер, планировал объехать другие города, пока не начался август с подготовкой к первому школьному семестру, но Антон эту идею не принял. Куда-либо ехать с Арсением он отказался наотрез, а оставлять его одного уже сам Арсений не был готов. Так и получилось, всё лето прошло, но из изменений между ними только снежные дорожки приняли более заметные протоптанные очертания.       Началось первое сентября, Арсений ещё раз попросил Антона взяться за голову и в качестве подарка, выражающего надежду на лучший исход, подарил ему серебряный браслет-цепочку. Тоненький, красивый, без всяких камней, ленточек, верёвочек и тому подобного.       Первое время этот браслет Антон не носил, он лежал на том же самом месте, куда попал изначально. Но в какой-то один из первых дней октября Арсений заметил его пропажу. На самом Антоне бижутерии он не заметил, чужой человек взять его не мог, так что он всё-таки был у него. Арсений счёл это за хороший признак.       Точнее, он пытался. Он всё время пытался принимать всё, принимать характер Антона, принимать его резкость и грубость, его любовь к игнорированию и повышению тона, его, как он считал, избалованность. Он постоянно наседал с учёбой, контролировал оценки и с удовлетворением начал замечать там желанные четвёрки и уменьшенное количество опозданий. Прогулов не было вообще.       Но, несмотря на все эти достижения, Арсений уставал в два раза сильнее обычного. Из-за проблем в личной жизни он грузился, с пустым настроением шёл на работу, там раздражался только сильнее, рычал на учеников, стал хуже преподавать, неимоверно уставать и заёбываться. У него пропала вся радость, вся краска жизни. На его уроках теперь никто не смел разговаривать и списывать, но и лояльность учеников упала вдвое.       В какой-то момент тихий покладистый Антон даже стал бросать на него заинтересованно-сочувствующие взгляды. Он мог делать уроки, слушая музыку, но уже не отворачиваясь к столу и стене полностью, а сидя в пол-оборота, замечая то, что происходит в комнате, и иногда подглядывать. Он стал меньше огрызаться, точнее их общение этого и не могло допустить, ведь они практически никогда не разговаривали. «Обед готов» — «хорошо». «Пять по обществознанию — молодец» — «угу». «Вернись до одиннадцати» — «ладно». «Помой за собой» — «потом». И если Антон не шёл есть, получал на следующий день лебедя, возвращался позже положенного или по итогу не убрал за собой, Арсений молчал. Пришёл — уже хорошо. Не прогулял — достижение. Поел — с голоду не сдохнет. Не поел — захочет, пойдёт перекусит. Не помыл — сам домоет вместе со своей посудой. И т.п.       И будто бы обоих такое должно было устроить, но тяжёлая атмосфера давила на них, не давая по-настоящему расслабиться в выходные или свободные часы. Утомление Арсения сделало его блеклым, незаинтересованным ни в чём, побило в нём желание к «большой и светлой».       В один из дней, когда Антон делал уроки, забыв убрать со стола браслет — он же прятал его, делал вид, будто тот ему не нравился и он его никогда не носил и с собой не брал, — сидел, пролистывая учебник по биологии, а его телефон с наушниками лежали рядом с ним, Арсений, переодевшись в домашнее, завалился на кровать, закрыл лицо предплечьем и молча, глубоко дыша, стал сам про себя рассуждать.       Он недавно пересёкся с Лясей, и её свободное тёплое общение с Пашей вызвало в нём прилив зависти и тоски. Все мысли перемешивались между собой, по большей части они состояли из глупых мечтаний, на сотую долю из чего-то здравого, что терялось на общем фоне.       Антон вдруг отложил учебник и негромко попросил о помощи. Он не совсем понял параграф. Желающий огрызнуться на то, что он не на работе, Арсений подавил это желание и с тяжким стоном приподнялся, приняв сидячее положение. Он объяснил ему всю тему от начала и до конца своим хрипловатым уставшим голосом, после чего, прикрыв глаза, поинтересовался по поводу вопросов и, уже по привычке, задал свои, чтобы убедиться в том, что его слушали и поняли. И приятно удивился тому, что его на самом деле услышали и поняли. Антон спокойно, иногда немного путаясь и сбиваясь, ответил ему на всё, притом не коротко, а развёрнуто, иногда даже используя формулировки самого Арсения, а один раз практически процитировал учебник.       — Ты у меня молодец, Тош, — сказал по итогу мягко Арсений и похлопал по месту рядом с собой. — Можешь, пожалуйста, подойти?       — Зачем? — насторожился тот, но поднялся и присел на кровать, на угол, совсем не рядом, но и этого Арсению было более, чем достаточно. Он выпрямился, упёрся о стенку затылком и сказал:       — Я неправильно начал.       Антон преобразился в одну эмоцию недоумения и покрылся флёром вопроса. Арсений со вздохом продолжил:       — Меня иногда заносит, я не должен был срываться на тебе. Я вижу что… тот урок пошёл тебе на пользу, но меня удручает, что это так испортило и без того не лучшие наши с тобой отношения.       — Ты про что вообще? — всё же спросил Антон.       Арсений посмотрел ровно ему в глаза и со всей скопившейся в нём тоской и искренностью ответил:       — Я не должен был тебя бить. Испуганного зверя это только больше распаляет. На страхе, силе, рукоприкладстве никаких отношений не построить. Просто… прости меня. Я сожалею о том, что сделал тогда.       — Это было хрен знает когда, а ты только сейчас решил извиниться? — возмутился Антон. — И мне, типа, надо тебя сразу простить и…       — Нет, тебе ничего не надо, Тош. Я просто хотел это сказать. Я обещаю, что больше не буду так себя вести. Кричать… может и буду, я плохо за этим слежу, но именно бить тебя больше не буду. Надеюсь, ты мне поверишь. Это всё, что я хотел сказать. Если хочешь сказать что-то в ответ — говори, я выслушаю.       — Ты настолько заебался, что решил вспомнить старые грехи? — с ломанной усмешкой спросил Антон.       — Типа того, — хмыкнул Арсений. — Но не забрасывай, пожалуйста, учёбу. Ты не определился с предметами, которые будешь сдавать? Могу нанять тебе репетитора.       — Может, я хочу пойти работать после одиннадцатого?       — Думаю, это глупо, но решай сам. Твоя жизнь. Если всё же надумаешь поступать, скажи куда и на кого, попробую помочь тебе с этим.       — А с работой не поможешь?       — Так уж и быть расскажу, как составить резюме, — с тихим смешком ответил Арсений. — Хотя думаю, что у меня у самого оно так себе.       — Тогда не нужна мне твоя помощь.       — Как пожелаете, сударь, — мягко сказал Арсений, потянулся, и через секунд пять добавил: — Ничего не хочу готовить. Выбери что-нибудь из доставки.       Антон помолчал, заинтересованно его оглядел, потарабанил пальцами о собственные колени и со странным энтузиазмом согласился. Оказалось, он заказал себе целых два кусочка торта, один шоколадный, другой — классический чизкейк. Арсений не стал его журить, жаловаться на то, что он не миллионы зарабатывает, и просить поделиться. Ему перепала только пицца. Он наелся и спокойно лёг спать, не желая думать, в котором часу лёг его супруг.       Арсений учил себя воспринимать Антона своим, но не своим, ребёнком, но не ребёнком. Своим — потому что они были истинными. Не своим — потому что Антон принадлежал сам себе, а не ему. Ребёнком — потому что Антон был слишком маленьким для настоящих отношений, а точнее для отношений с ним. Не ребёнком — потому что Антону было не пять, не десять и не четырнадцать лет, а семнадцать с хвостиком, то есть скоро наступал его возраст совершеннолетия, и он уже во всю пытался попробовать свою жизнь и найти в ней себя. И Арсений себя именно учил воспринимать так Антона. Пытался, заставлял, ругал, когда его мысли заходили куда-то не туда, когда опять появлялось желание ударить или накричать по всякой фигне.       А ведь Антон стал вольнее. Начал иногда вновь прогуливать и опаздывать, будто проверяя грань дозволенного. Получил двойку, на следующий день тройку и потом весь вечер подозрительно смотрел в сторону своего мужа. Не просто подозрительно, а ещё и напряжённо, ожидая, когда тот узнает. Но тот узнал ещё в школе и отреагировал на это лишь тяжким вздохом. Если это существо не хочет учиться, то пусть не учится.       К этой мысли он себя тоже приучал. И приучал с большим трудом. Для него образование было важной вехой в становлении личности и переучить себя на новый лад — что не нужно получать одно, второе, третье высшее, да хоть среднее профессиональное, у него выходило трудно. Но его возраст ещё позволял относительно спокойно принимать новое, и организм ещё не одряхлел настолько, чтобы отвергать что-то, не встраивающееся в его мировоззрение. Будучи примерным учеником, отличником и ещё, что намного хуже, человеком с комплексом по поводу незнания и непонимания чего-либо, Арсений старался отточить, как всегда и со всем, своё собственное поведение до того уровня, чтобы такое хрупкое эмоционально нестабильное и совершенно незащищённое, заваленное обстоятельствами существо, как Антон, прониклось к нему доверием и любовью. Хоть какой-нибудь, даже дружеской.       И они пошли. Медленными шажочками они пошли навстречу друг другу. Притом и Антон делал это со своей стороны: он полностью перешёл с официального общения на обычное, домашнее; позабыл страх по поводу собственной беспомощности и перестал думать о себе в ключе жертвы, примирившись с тем, что его жизнь всё-таки поменялась; стал чаще поддаваться, то есть идти, когда его зовут, завтракать и ложиться до полуночи; перестал воровать у друзей сигареты, по крайней мере приходил без табачного амбре; обращался иногда за помощью с домашним заданием и иногда поднывал на кого-то из учителей. Своих коллег Арсений обсуждать не хотел, но волей-неволей бывало соглашался с ним, особенно, когда речь заходила о химичке, которую тот терпеть всей душой не мог.       — Я ебал историю, — сказал Антон моментально, стоило Арсению появиться в комнате.       — Что с ней не так? — уточнил невозмутимо тот, проходя к его (уже давно его) письменному столу, на котором обнаружился учебник по истории и открытая тетрадь с набором дат и имён.       — Да всё не так! Зачем мне всё это знать? Все эти годы жизни, их имена и фамилии! Вот ну зачем? Они мне нафиг не сдались, Арс!       — Ну так не учи, — бросил тот, пожав плечами. — В чём проблема, солнце? Когда тебя это останавливало?       — Ты потом дуться будешь, что я за тест плохую оценку получил.       Арсений вздохнул и коснулся его плеча правой рукой.       — Тош, я расстраиваюсь, когда ты получаешь плохие оценки. Расстраиваюсь, а не дуюсь. Это разные вещи, ок? И тот же вопрос: когда тебя это останавливало?       Антон замялся, сгорбился и отвернул от него своё лицо, на что Арсений попытался ободряюще пошебуршить его по волосам.       — Солнце, я же не укоряю. Я уже давно понял, что учёба — не для тебя. Мне больше всего хочется, чтобы ты определился, куда пойдёт твой жизненный путь. Если ты не станешь великим историком, поверь, я это переживу. И очень даже спокойно.       — Вот видишь, мы же, типа, ну это, идём там… ну, не ссоримся, — проговорил с явной неловкостью Антон, всё также упорно не желая на него смотреть. — Я тебе, ты мне, все дела…       — Миленько, — со смешком сказал Арсений. — Тогда давай договоримся: ты ведь уже выбрал три предмета для экзаменов. По ним держи хорошие оценки, а остальные уроки посещай для собственного удовольствия. Просто слушай. Поверь, много интересного узнаешь. Не в плане, что эта информация тебе когда-нибудь пригодится. Это просто интересно, как подборка занимательных фактов. Эти сражались с этими, если смешать вот эту фиолетовую штучку и вот эту прозрачную, получится взрыв, а этот чел написал во-о-о-от такущую книгу на несколько томов и теперь бедных студентов заставляют её читать.       — Ты прикалываешься? — наконец-то обернувшись к нему, уточнил Антон.       Арсений погладил его по голове и ласково ответил:       — И да, и нет. Главное — другим учителям не доставляй проблем. Про оценки они, слава тебе господи, уже не выносят мне мозги, а вот за любую твою шалость возле меня собирается очередь из обеспокоенных, как так, «этот твой Антон опять» что-то там натворил. Бла-бла-бла.       Антон помолчал некоторое время, потом вдруг сказал:       — И биологию.       — Что биологию?       — Три предмета и биологию. А на остальное пофиг, да? Точно?       — Я тебя когда обманывал, прелесть?       — Погоди, то есть, я могу это не учить?       — Смотри по тому, насколько уважаешь учителя по истории. А у меня вечер кино. Я заебался проверять эти контрольные.       Антон скосил свой взгляд на две стоящие на подоконнике стопки тетрадей и, нахмурившись, поинтересовался, всё ли тот проверил.       — Нет, конечно. Я же сказал, что заебался. Большую часть я проверил в школе, из-за этого на час задержался. Мне нужно перезагрузиться, прежде чем опять суваться в то, что пятиклассники знают о биологии. И восьмиклассники. Спойлер: половина — ничего.       — А я тако… А можно с тобой кино посмотреть?       Арсений изумлённо повёл бровью, но согласился — это был их первый совместный просмотр фильма. Вернее даже так — это было их первое совместное времяпровождение, если не считать сон и обед с ужином. Около двадцати минут они выбирали фильм, и это простое на первый взгляд действие их в каком-то смысле сблизило. Они с удивлением обнаружили, что оба являются настоящими киноманами, с той лишь разницей в года и вкусы. Но Антон смотрел древнюю классику, что приятно поразило Арсения, а Арсений некоторые новинки, в том числе и популярные сериалы с фильмами, что озадачило уже самого Антона, представляющего Арсения неким зашоренным человеком, с трудом пользующимся телефоном и ноутбуком.       У них даже появились темы для обсуждения: они критиковали и отстаивали фильм, стопорили его, сравнивали с другими, потом ещё около получаса говорили о религиозных мотивах и своём к этому отношении. Досмотрев, Арсений бросил обречённый взгляд в сторону тетрадей и задумчиво стал бормотать себе под нос, может ли он отложить проверку на денёчек другой. Он, конечно, так уже делал не раз, когда сил не было, но потом ему это отзывалось неприятно: новая лавина тестов и контрольных у других классов перекрывала ещё непроверенные, и гора становилась больше, а настроение проверять её при коротком взгляде на неё улетучивалось моментально.       Антон пару раз посмотрел то на Арсения, то на стопку, потом вдруг предложил свою помощь. Он внимательно выслушал, как нужно проверять, что ставить, и изучил правильные ответы тестовой части. Развёрнутые ответы он в основном зачитывал вслух, Арсений называл ошибки и оценку, Антон её ставил и переходил к следующей тетради. Так стопка быстро закончилась, их взаимосвязь усилилась, и настроение на вечер осталось в весьма хорошем положении.       Они пытались. Искренне. И Арсений замечал за Антоном, что тот и сам себя во многом стал сдерживать, он теперь не позволял себе огрызаться на любое слово, засыпать в четыре утра и уходить куда-то до ночи, не предупредив и выключив телефон. Из-за чего произошла эта перемена сам Арсений понимал не до конца, но предполагал родительское давление и прошедшее время. Ещё он надеялся, что и сам этому поспособствовал, его извинения были важны, услышаны, его поведение возымело свой эффект. Он старался. Честно. Быть не просто хорошим, а хорошим именно к Антону, видеть в нём своего мужа на всю оставшуюся жизнь, быть для него им, хорошим другом, помощником, любимым человеком. Отношения ведь про двоих.       Всё чаще они просто общались. Обсуждали школьный день, прошедшие уроки или учителей, новинки из кино, делились другими своими увлечениями, один раз даже сходили вместе в театр. Антону спектакль понравился, он только волновался перед ним сильно, будто сам будет на сцене, но потом проникся, восхитился и в целом остался всем доволен. Кроме того, что обычный бутерброд с сыром в буфете стоил двести рублей, и самый дешёвый напиток за маленький объём был такой же стоимости. Вот это его разочаровало, притом сильно, он с некоторых пор стал внимательнее относиться к деньгам Арсения, а по сути к их семейному бюджету.       Иногда Арсений приносил домой тетради, но проверял только половину из них. Остальное с большим удовольствием обрабатывал Антон, всё лучше и лучше с каждым разом разбираясь в темах. Особое чувство тепла возникало в Арсении, когда он видел его улыбку, возникшую из гордости за самого себя — осилил, выучил, запомнил, честно написал контрольную на пять.       Но в школе их взаимодействие всё ещё было нейтральным. Они существовали параллельно друг другу, не общались на переменах, не переговаривались во время урока, вместе не обедали, ничего подобного. Ничего не знали про друзей или знакомых друг друга, да и выходные дни всё же предпочитали проводить каждый по-своему.       Самое сложное для Арсения было не лезть. Не лезть к Антону, когда тот заигрывается, засматривается, лодырничает или делает что угодно из длинного списка того, что ему не нравится. А список был поистине длинный. Невовремя помытая посуда, оценка ниже пятёрки за любой из предметов, нечищеная обувь, пыль, оставшаяся на столе после резки хлеба дощечка с крошками — это только малая часть всего. Арсений требовал от себя быть идеальным по своим собственным меркам, по своим пунктикам, которых напридумывал несколько десятков, и других людей тоже оценивал через эту свою призму, а тем более близкого, того, кто с ним живёт.       А Антон… Антону было чисто по-человечески похуй на многое. Но он сильно обижался, если к нему цеплялись. В этом скромном мальчике находились силы на яркие, чрезмерно яркие, кардинально преображающие его эмоции. И хоть со стороны Арсения это выглядело отчасти потешно — мальчик-омежка хочет строить из себя крутого большого альфа-самца, — он чувствовал себя во многом виноватым в эти моменты; даже больше, чувствовал пылающий стыд или искренне сожаление за то, что довёл его до такого состояния.       — Какой же ты сонный, — закатив глаза, сказал Арсений и пошебуршил его по волосам. — Просыпайся, Тош, а то на первый урок опоздаешь.       — С тобой — никогда, — пробормотал недовольно Антон, укутываясь в куртку. — Почему так холодно?       — На уроке физики спросишь.       — Бука, — фыркнул тот и накинул на голову капюшон. — Когда каникулы уже? Я устал. И холод дикий.       — До Нового года ещё две недели, солнце.       — А у тебя ёлка не наряжена!       — Вот давай на этих выходных и нарядим. И будет у нас ёлочка. Погоди, — сказал Арсений. Вышедший на лестничную клетку Антон с недовольно закатанными глазами и тяжёлым наигранным вздохом повернулся к нему.       — Ну что?       — Ты блокаторы взял?       — Я.? — Антон подзавис на некоторое время, словив удивление и растерянность, потом с подозрением уставился Арсению в глаза. — А ты откуда…       — Мы с тобой не первый месяц живём вместе, Тош. У тебя цикл шатается, лучше возьми их сейчас, если ты выкладывал. Если нет, то отвисай и пошли скорее. А то на улице скользко, там спешить нельзя.       Спустя минуту потерянных размышлений Антон сказал ему:       — У меня даже мать не следила за тем, когда у меня течка идёт.       Добавив в это немного негодования и некоего возмущения. Арсений не стал на это отвечать, отмахнулся и в привычной резковато-ласковой манере подогнал его.       В природе Арсения была ещё одна черта: придирчивость к деталям. Он замечал, как у коллег на работе изменялась причёска, как ученик начинал лучше или хуже учиться, как в его подъезде незаметно пририсовывались на стенах новые словечки, в том числе он не мог не заметить время, когда к его мужу лучше не подходить. У Антона немного усиливался запах, чуть изменялось поведение, оно становилось и более резким и более мягким одновременно. Но главное — в нём просыпалась та затаённая природная сущность, вожделевшая низкую похоть. С учётом того, что Арсений продолжал видеть в Антоне ребёнка, а тот не желал разделять с ним кровать, эту сущность нужно было избегать. Арсений начинал меньше контактировать с ним, чаще ходить в душ или на прогулки, практически переставал находиться с ним в одном помещении, а перед сном принимал таблетки, блокирующие запах, чтобы ненароком не возбудиться во сне от лёгкого дурманящего аромата под боком и не смутить этим владельца этого самого аромата.       Спустя неделю они наконец дошли до магазина и купили ёлку со всеми для неё украшениями. Вышло дорого, даже несмотря на то, что они закупались в довольно бюджетных местах. Пару раз у Арсения не вышло ответить отказом, когда Антон приносил какие-то шоколадные конфеты в новогодней упаковке и смотрел своими невинными, но чрезмерно наглыми и милыми глазками, пытаясь убедить без слов купить всё это добро.       Зато в новогоднюю ночь это создало ту непередаваемую личную и очень уютную атмосферу, которую можно увидеть в некоторых фильмах, посвящённых этому празднику. К застолью присоединились родители Антона, разговоры шли в основном лёгкие, отвлечённые, было много вкусной еды, сладостей, горела гирлянда на ёлке, поблёскивала в полутьме мишура и журчало в бокалах чуть кисловатое шампанское.       Все переместились в какой-то момент на диван и стали смотреть подходящий под атмосферу фильм. Антон пригрелся между матерью и Арсением, в процессе заснув у второго на плече. Это… много что значило для Арсения, он ласково поправлял его чёлку, едва касаясь кожи его лба пальцами.       — Как радостно видеть, что вы наконец поладили, — отозвалась шёпотом мама Антона, глядя Арсению в глаза.       Тот посмотрел на неё, улыбнулся уголком губ и тем же шёпотом ответил:       — Надеюсь на это.       С ним теперь было комфортнее. Арсений волей-неволей касался Антона, гладил его по волосам или плечам, подходил со спины, делал незатейливый массаж, аккуратно проникая в его личное пространство, и чем дольше это происходило, тем меньше он мог себя контролировать и останавливаться, тем больше ему хотелось просто прижать к себе это прелестное существо, сжать в крепких объятиях, не выпускать, зачмокать ему лоб и улыбающиеся губы. Но он не позволял на последних силах себе этого, потому что видел — ещё рано. Не доросли их отношения до этого этапа. Его практика называть Антона ласково так никуда и не делась, но переросла в искреннюю ласковость из той издевательской, и Антон на неё больше не реагировал так остро.       — Котёнок, иди спать на кровать, — прошептал Арсений ему на ухо.       Антон в своей любимой манере поморщился, отвернул личико в сторону и забубнил свою мелодию про «пять минуточек». Арсений аккуратно взял его на руки, физическая подготовка относительно позволяла это делать, но долго держать это хоть и худощавое, но увесистое тело, у него не получилось бы без вреда для собственного здоровья, так что он быстро перенёс его на кровать и вернулся в гостиную.       Мама Антона сразу же затеяла разговор по душам. Спрашивала, как себя ведёт её сын, как учится, всё ли у него нормально, не болел ли, и всё в таком духе. Отчим сидел рядом в основном молча слушая и попивая ликёр.       — Так за него сердце было первое время неспокойно, — сказала женщина, прикладывая мясистую ладонь к сердцу. — Мы его очень разбаловали, вырастили таким вот свободолюбивым мальчиком, вот он и стал вести себя так рано по-взрослому.       — Детские шалости это всё, — сказал отчим. — Ты пойми, Арсений, мы как лучше хотели. Он очень плохо пережил уход его родного отца, я только пришёл в семью, чужой человек ему, вот и уступали ему во всём. А в жизни не так, иногда тебе и выбора не оставляют, как вот в вашем случае и случилось.       — Вы сами-то верите в истинность? — уточнил у него Арсений.       — Да верил в одно время, потом перестал, а теперь уже и не знаю, что думать. Это же государство решает, так что веришь ты али не веришь, всё равно обязан исполнять, так что к чему все эти размусоливания?       — Это ты зря так, Андрюш, — сказала мать Антона. — Я вот верю в то, что звёзды знают чуть больше нашего. Это Бог их так ставит, а теперь у нас есть все возможности увидеть, кто же на самом деле предназначен нам судьбой. В дальнейшем, надеюсь, это коснётся каждого человека, и в раннем возрасте, чтобы не было лишних болезненных метаний и дети потом не страдали, из-за того, что твой муж оказался тебе… в тягость. Так уже хочу увидеть, какие у вас будут детки!       — Да рано им ещё.       — Я и не говорю «сейчас». Просто уже с нетерпением жду этого! Вы так мило смотритесь вместе, ну просто заглядение! И ты хорошо на него влияешь, Сень. Он учиться стал нормально, курить вот бросил. Сколько я не билась с ним, никак у меня не получалось на него повлиять, и у Андрея тоже, а тут вот почти сразу и всё у вас получилось! Ну сказка ведь!       — Далеко не сразу, — мягко отверг Арсений.       — Это всё пустое, — взмахнула та рукой. — У кого не бывает мелких склок? Зато теперь-то всё хорошо у вас, это видно. Пусть и дальше так будет. Дай Бог вам здоровья и всего самого-самого.       — Спасибо, Майя. Надеюсь, так и будет.       В новогодние каникулы Арсений с Антоном отдыхали в основном вместе. Гуляли по белым улицам, играли в снежки, падали в сугробы, обсуждали ёлки и вышедшие последние новогодние фильмы, смотрели их за горячим чаем и сладким.       Первая школьная неделя после каникул далась Антону очень сложно. Он не хотел ходить в школу совершенно, жаловался на мороз, который ему пару дней назад совершенно не мешал, ругался на уроки и один раз даже прогулял. Он стал в два раза капризнее своего обычного состояния и в столько же раз ленивее.       — Солнце, так дела не делаются. Что на тебя нашло? Ты сколько отдыхал? Мало что ли? — спросил Арсений, присев на кровать неподалёку от его развалившегося длинного тела.       — Мало, конечно, — протянул тот. — В школе всё такое… удручающее. Будто в клетке нахожусь. И решётки на окнах только ещё больше это подтверждают!       — А учителя, значит, ваши надзиратели, да?       — Да! И ты самый строгий, — весело сказал Антон, приподнимаясь. — Ходишь такой серьёзный. Паша на твоём фоне разрывается от света и позитива.       — Для кого Паша, а для кого Павел Алексеевич.       — А для меня Паша! Он сам так попросил его называть.       — И когда вы стали так тесно общаться? — уточнил недовольно Арсений.       — Ревнуешь? — ещё пуще веселясь, поддразнил Антон. — Мы просто с ним иногда на переменах чай пьём. К нам иногда Серёжа заходит.       — Так ты и с Матвиенычем уже заякшался, а я об этом последний узнаю?       — Вот такие у тебя друзья, — донельзя довольно ответил Антон.       Арсений закатил глаза и поднялся. Откровенно говоря, он был недоволен. Его будто бы предали — так он ощущал. И всё лицо у него стало кислым, яркие голубые глаза потускнели и потеряли всякую радость. Антон удержал его за запястье и с беспокойством заглянул ему в лицо.       — Ты что, обиделся? — спросил он у него негромко.       — Не понимаю, о чём ты, — отбросил серо Арсений, уходя от его прикосновения. — Есть будешь?       — Ну, Арс! И это я после такого себя как маленький веду, да? Ну и обижайся дальше. А они просто за наши отношения переживали, ты ведь им ничего не рассказываешь.       — А ты вывалил им всё, как на духу, да? — рыкнул Арсений и покинул комнату прежде, чем успел получить ответ.       Раздосадованный Антон сперва хотел ему крикнуть что-то вдогонку, но потом обмотался одеялом и пропал в телефоне. Он сам не осознавал до конца своих чувств, но и думать и смотреть ему мешали вставшие в глазах слёзы. Арсений же готовил, слёз у него не было, но мимика окаменела, а на сердце лежало что-то тяжёлое и неспокойное. Он не понимал, как его друзья могли втихую общаться с Антоном, ему было интересно, что они там обсуждали без него, но куда больше он чувствовал тревогу из-за этого.       Ему в каком-то смысле было страшно, что мог рассказать Антон. Пожаловаться на него за всё, ему неугодное? Или поделиться с ними чем-то сокровенным? Это было бы ещё хуже.       Столько времени они вместе, а доверия между ними так и не появилось. И это раздражало Арсения даже больше всего остального. За обедом, практически уже ужином, они не разговаривали, толком не смотрели в сторону друг друга, зато ближе ко сну Арсений нашёл своё поведение глупым и первым пошёл на уступок, присел с ним рядом на кровати, поцеловал в лоб и прошептал: «прости». Антон ничего не спросил, но посмотрел на него заинтересованно, ожидая продолжения. Со вздохом Арсению пришлось развить свою мысль.       — Я слишком легко завожусь, признаю. Ты в этом не виноват. Это только демоны в моей голове, ничего большего.       Антон помолчал немного, раздумывая стоит ли ему отвечать и как, потом кивнул и всё же сказал:       — Мы, правда, ни о чём таком не говорили. Они просто спросили, не собачимся ли мы, как раньше, а то ты опять какой-то тусклый ходишь, они волнуются. У тебя хорошие друзья, между прочим.       — Я знаю, — с вынужденным смешком ответил Арсений, опустив грустный взгляд. — Я просто никому не доверяю, и об этом они тоже знают.       — И мне? Мне тоже не доверяешь?       — Хотелось бы, чтобы между нами не было секретов, — сказал, снова вернув глаза на него, Арсений. — Очень хочу, чтобы ты меня не боялся и доверял мне.       — Я… я не боюсь.       — Я на это надеюсь, — нежно ответил Арсений и стал готовиться ко сну.       Утром всё было как обычно. Антон едва разлеплял глаза, пока запихивал завтрак в рот, лениво медленно одевался и смешно морщил нос, когда Арсений шебуршил его по волосам и поцеловал в лоб перед выходом. Через несколько дней должна была случиться его течка, а таблетки в аптечке закончились. После школы они пошли в магазин за продуктами и после него по пути зашли в аптеку пополнить запасы медикаментов всем необходимым. Антон себе набрал аскорбиновой кислоты, гематогенов и уговорил купить ему «полезный мармелад», нашёл пластыри с котятами и долго стоял возле стеллажа со смазками и презервативами, всеми силами стараясь отвести от себя подозрения, но в то, что он выбирал себе шампунь или ортопедические стельки, Арсений верил слабо.       Под самый конец, когда они уже набрали всё нужное, в том числе и блокаторы от течки и запаха, Антон, прочистив горло, очень осторожно попросил Арсения купить ещё одну вещь. Он смущался, отворачивал взгляд, весь раскраснелся, даже уши зацепило, но всё это никак не помогло ему назвать эту «одну вещь» словами.       — Котёнок, рожай быстрее, — попросил на исходе ласковости Арсений, положив ему на спину ладонь. — А то тут скоро очередь соберётся, пока ты думаешь.       — А это, наоборот, чтобы не рожать, — защищаясь, ответил тот, и вновь непричастно отвёл взгляд в сторону.       Арсений наконец сопоставил все факты и со странными эмоциями попросил провизора добавить в чек презервативы.       — Подходящие и для использования во время течки? — уточнила провизорша, глядя преимущественно на Антона. Арсений тоже с ожиданием уставился на него. Спустя несколько секунд тот кивнул, так же непричастно, как в целом затевал этот разговор.       Арсений с ним это не обсуждал по пути до дома, да и придя, не знал, как начать обсуждать эту тему и стоит ли вообще это делать. Антон явно не желал никакого подобного разговора, он сразу огородился наушниками и скрылся за учебником по обществознанию. И ужинал он так, будто находится на минном поле, готовый сорваться в любой момент. Под самый конец Арсений всё же решил поднять этот вопрос, но стоило ему начать:       — Тош, а не рано ли ещё…       как Антон резко поднялся со стула, поблагодарил за еду и натурально убежал в комнату, даже ничем не прикрывшись в качестве оправдания. Арсений вздохнул, помассировал себе голову и покачал ею. Всё же, вывел он, ещё рано.       Но через несколько дней, когда течка всё же наступила, Арсений не знал, что и думать. Антон прогулял половину уроков, был в это время дома, и не принял свои блокаторы, из-за чего в квартире всё пропахло его феромоном. Это был характерный для омег крепкий запах, располагающий к себе, расслабляющий, заводящий. Если учитывать, что Арсений уже привык к Антону и стал полноценно считать его своим омегой, этот запах был более, чем призывным.       — Тош, ты почему сегодня не был в школе? — ему нужно было разобраться с этим, потом со всем остальным и принять свои таблетки, блокирующие чужой яркий запах. План действий в голове построился, но в не той последовательности. Сперва разбираться, а уже потом принимать блокаторы — идеей было хреновенькой.       — Я никогда не переносил течку без таблеток, — негромко сказал Антон. — Это так… странно. Иди сюда.       — Тош… ты же понимаешь, к чему это всё приведёт?       — Я для тебя ещё ребёнок? — спросил Антон, пролезая рукой себе под домашние штаны.       Он абсолютно вольготно лежал на кровати с поплывшим взглядом и почти что по-блядски расставленными ногами, из-за чего у Арсения плохо получалось сохранять в голове свою позицию и уверенность в том, что да, Антон для него ещё ребёнок, не созревший для взрослых игр. Хотя у ребёнка планы явно были другие.       — Тош…       — Не хочешь?       Арсений прикрыл глаза и вздохнул. При вдохе феромон ударил его по голове.       — Хочу, конечно, — прошептал он. — Но…       — Я тебя уже давно принял, — сказал почти что оскорблённо Антон, приподнимаясь. — Неужели ты не заметил? Я хочу, чтобы ты сейчас был рядом. Слышишь?       — Слышу.       — Сделаешь?       Арсений вновь сделал вдох и очень медленный выдох.       — Сделаю.       Он подошёл к нему, упёрся одним коленом на кровать, ногой оставаясь на полу, наклонился к нему и в привычной манере поцеловал в лоб. Антон обезоруживающе порывисто обхватил двумя ладонями его лицо и притянул к себе ближе, чмокнул невинно в нос и губы.       Даже если и ребёнок, то полностью и без остатка его ребёнок и ничей больше. Арсений обнял его, крепко, не позволяя отстраниться, как давно хотел, носом уткнулся в его чистую светлую кожу, невероятно нежную и тёплую. У него сразу же возникло желание немного укусить её или облизать. Пальцы чуть ли не до синяков схватили его руки, удерживая. Антон обнимал в ответ более нежно, скорее просто сцепил в замок свои на его затылке. Ещё он очень глубоко и громко дышал, реже моргал и часто отводил свой поплывший взгляд в сторону.       — Я в этом деле такой же неопытный, как и ты, — признался Арсений, поцеловав ему щёку. — Хранил себя всю жизнь для истинного.       — Как романтично и глупо, — фыркнул, веселясь, Антон, и оттолкнул его от себя.       Настроение перешло из робкого в задорное. Следующим этапом шли небольшие игры, соблазнялки-догонялки. Антон отполз по кровати в её противоположную сторону и облизал пересохшие губы.       — Я и не ждал, что ты оценишь, — парировал Арсений, отвлекая, чтобы потом неожиданно наброситься на него, схватить за запястье и повалить в центр кровати. Конечно, разыграться им было толком негде, к тому же определённая неловкость ещё сохранялась, и Арсений себя сдерживал, помня, как до этого физически его наказывал и какой у его маленького чуда была реакция, но эта игра всё равно заводила их.       Антон обхватил его таз ногами, голову — руками, притянул к себе, поваливая на себя и позволил всего себя расцеловать. Они целовались очень долго и далеко не сразу дошли до глубокого поцелуя губы в губы с языком. И чем дольше продолжалась их прелюдия, тем больше Арсений забывал про все разногласия между ними и просто практически по-звериному хотел его взять. Взять, обнять, закусать и не отпускать никуда, огородив от всего остального жестоко мира, чтобы эта прелесть больше никогда не испытывала страх и печаль, чтобы его лица больше не касались слёзы. Арсений ругал себя за то, что однажды сам довёл его до такого. До ярких слёз и страха.       — Никогда больше тебя не обижу, — прошептал он Антону в губы между двумя долгими поцелуями.       Антон никак на это не ответил, только наконец нашёл в себе достаточно наглости и своеволия накрыть его пах ладонью, с интересом прощупав весь ствол, от яичек до набухшей головки. Делал это он через штаны и трусы, очень неудобно выворачивая руку, и всё так же не смотря на него.       — А продолжение будет? — тихо спросил он и, как намёк, подёргал его за одежду.       Арсений очень неторопливо стал раздевать и себя, и его. По очереди, последовательно. Чтобы не напугать тем, что они оба вдруг остались нагие. Не испугать ни его, ни себя. Он никогда ещё не видел тело Антона полностью без одежды, да даже в трусах. Максимум — в полотенце после душа, и то, каждый раз отворачивался, чтобы никого из них не смущать.       На моменте с трусами Антон скрестил свои ноги, не то игриво, не то всё же боязливо не позволяя их снять. Арсений оставил их, но снял свои. В интимной зоне он был ухожен, на размер не жаловался, хотя толком и не знал, большой он у него или маленький, подойдёт ли для удовлетворения своего чуда или нет, а потому сам стал немного робеть и переживать.       Они больше целовались, даже когда закончили с прелюдией, всё равно по большей части не могли оторвать лиц друг от друга, и постоянно обнимались. Сперва Антон лежал на спине, раскинув ноги в стороны, и Арсений входил в него сверху, прикасаясь почти всем телом. Потом Антон вдруг захотел поменять позу, положил Арсения на кровать, упёр ему в грудь руки и сел на него, самостоятельно направив в себя его член и брезгливо вытерев руки об одеяло от смазки собственной и искусственной от презерватива. Он стал размерено двигаться, постоянно меняя угол наклона, и в какой-то момент по своим меркам попал в дзен. Зафиксировал Арсения в одном положении, надавив рукой на плечо, другой упёрся в кровать, отодвинул подушку, и стал в довольно быстром ритме подниматься и опускаться, дыша при этом настолько громко, что эти звуки почти что можно засчитать за стоны. Арсений старался не кончить раньше времени, но всё равно спустил первым, крепко сжав волосы Антона на затылке и самостоятельно дёрнувшись к нему навстречу несколько раз, нарушив его ритм. Потом стал во всё том же приступе страсти и отчасти извинений зацеловывать ему лицо, грубо поглаживать тело, практически исполняя массаж, и ласкать его член пальцами, особенно покрасневшую головку до тех пор, пока из неё не брызнуло белое семя.       Когда они убрали использованный презерватив и вытерлись, сил на какие-либо активности или душевные разговоры у них не появилось, но желание дальше нежиться в объятиях друг друга сохранилось и, казалось, возросло ещё больше. Арсений не отпускал Антона из объятий, дышал им, бодался носом то ему о кожу лица, то о макушку. Он совершенно не хотел завершать их тесный контакт. Они так и заснули, очень рано, обнимаясь. Проснулись часа через два-три, поели, поцеловались, и обсудили план на завтрашний день. Антон всё же согласился пойти в школу, хоть и выглядел недовольно по этому поводу, а Арсений решил разрушить их стенку учитель-ученик в классе. Всё же, а они давно её перешли.       Теперь и в школе, и дома, они чувствовали себя комфортно. Антон часто приходил к Арсению на перемене, одним лишь своим присутствием улучшая ему настроение, иногда они все вместе собирались в кабинете русского, у Паши, пили чай, обсуждали какие-то школьные события, реже отвлечённые, договаривались прогуляться на выходных.       — Куда ты всё-таки будешь поступать? — спросил Арсений после долгого созерцания сгорбленной над учебником по обществознанию фигуры Антона.       Тот обернулся, вытащил единственный наушник из уха и ответил:       — В юридический. На адвоката по делам истинности.       — Ты…       — То, что нам повезло, не значит, что повезло другим, — фыркнул, отворачиваясь Антон.       Арсений покачал головой.       — Как знаешь. В любом случае знание закона поможет тебе в жизни.       — Надеюсь, когда-то я смогу убедить тебя в своей правоте.       — Посмотрим, — коротко отозвался Арсений, со спины обнял его, поцеловал в макушку. Если честно, ему было по барабану на других, ведь своё счастье он нашёл и теперь на всех опросниках от ПУИП может без всякой лжи отвечать, что у них всё хорошо.       — А теперь кыш, не мешай мне тебя переубеждать.       — Как скажешь, солнце, — со смешком ответил Арсений и удалился готовить.