IKTSUARPOK

Люди всегда говорят о других людях плохое, а о себе только хорошее — таковы правила этого социума. Люди говорят — мы слушаем. Единственное, что может сделать нас глухими — это любовь, чистая, безупречная, написанная художником-импрессионистом на белоснежном холсте. Но, любовь хаотична, строптива, для неё не существует нужного момента, подходящего под стандарты твоей головы, закона или теоремы, она слишком сложна и иррациональна. Юнги хотел бы знать, где её искать, потому что сердце его желало любви так сильно, что это сводило его с ума. Одинокие вечера с фортепьяно, которые он так сильно любил, превратились в каторгу, встречи с друзьями, где у каждого была пара — в девятый круг Ада, а бессонные ночи — в его личную пытку. Сегодня его от всех этих мыслей отвлекала лишь подготовка к сессии. Честно говоря, была во всём этом и польза. Например, чтобы забыться и перестать безуспешно листать тиндер, он наконец-то взялся за учёбу, подтянул свои оценки и перестал прогуливать. Не для того, чтобы случайно столкнуться в коридоре, как в какой-нибудь дешевой драме, со своей второй половинкой, а для того, чтобы хотя физически находится среди людей. Чтобы не чувствовать, как сумасшествие и звенящая тишина дома его нерушимой цитадели проникают под кожу, врастают и не дают дышать. И даже нахождение в месте, где у него совсем не было никого, ни единого друга или товарища, казалось ему уютнее в тысячи раз, чем стены собственной спальни. Ровно до того момента, пока в поле зрения не появился он — Пак Чимин. Что же, Юнги не сразу понял, что бешеное биение сердца от нахождения рядом светловолосого парня с пирсингом и тату, пухлыми губами и очень красивой улыбкой вызвано не приступом аритмии. Он не сразу понял, что каждый раз, ловя его взгляд, он по-дурацки улыбается и смущается, как ребёнок, не сразу понял, что когда тот впервые (месяц назад) вошёл в их аудиторию, он уже завладел его сердцем. К слову, даже сейчас до Юнги не доходило, он всё списывал на стресс от подготовки к зачётам и промежуточным экзаменам. Но когда-то же он должен был понять? Юнги сам по себе парень не глупый, а совсем даже наоборот. Сообразительный, быстрый, любит всё новое и владеет к его двадцати двум годам очень даже немалым багажом знаний. Однако, в любовных делах они ему совсем не помогали, тут его мозг отключался напрочь. Вот и в этот раз, когда Юнги в полночь пришло сообщение от самого «Пак Чимина», он конкретно затупил: «Юнги-я, привет это Чимин, прости, что так поздно, но мне очень нужна помощь с заданием по математике, можно приехать к тебе?» Он несколько минут таращился на экран телефона, даже после того как тот потух, старательно ущипнул себя пару раз, попил воды со льдом, чтобы сбить жар, который пылал на его щеках, сделал несколько вдумчивых кругов по своей полупустой квартире и уже собирался пойти покурить, чтобы обдумать свои дальнейшие действия, как на телефон пришло новое сообщение. Номер всё тот же: «Я наверное тебя разбудил, не стоило писать так поздно, просто забудь)» Юнги со скоростью света, наконец включив нейроны и поняв, что это его наверное первый и последний шанс (хотя, на что шанс, он всё ещё не понимал), коротко, но многогранно ответил: «Можно» И следующей смс скинул адрес, пароль от подъезда и велел заходить, не стучась в дом. Чимин ничего не отвечал, но Юнги старательно очищал квартиру от скопившихся банок, пустых пачек чипсов, и зачем-то наспех сходил в душ. А дальше уселся за стол с тетрадями и учебниками. Постоянно поглядывая в окно, в надежде среди тёмных улиц и голубых фонарей заметить знакомый силуэт и услышать стук его каблуков. Тишина на этот раз была звонче обычного так, что сдавливала виски и вызывала приступ головной боли. Он последний раз взглянул в окно, наблюдая, как трёхцветная кошка прячется в подворотне, и собирался выключить свет, отправляя себя на покой. Как дверь прихожей тихо скрипнула, послышалось копошение и мягкая поступь. — Я принёс алкоголь! — громко и восторженно закричал Чимин, выглядывая из-за угла своей белокурой макушкой. Взгляд его был уставшим, косметика под глазами немного смазалась, футболка, оголившая ключицы, съехала на одно плечо, под которым рисовался небольшой синяк. Юнги несколько секунд слишком откровенно разглядывал его, внимая в себя каждую деталь и складывая цепочку воедино. — Математика откладывается? — скорее риторически спросил он, на что Чимин кивнул и наконец продвинулся вперёд. — Спасибо, — тихо и скромно, меняя своё настроение на более естественное, проговорил Чимин, усаживаясь на барный стул и подпирая подбородок, внимательно наблюдая, как Юнги складывал учебники и доставал два бокала и чашу со льдом, присаживаясь напротив и ещё раз внимательно изучая синяк. Без капли стеснения. — Не спросишь? — Чимин сверлит взглядом в ответ, изучает, ждёт реакцию. — Нет, сам расскажешь, если захочешь. Мне больше интересно, почему ты написал мне, — Юнги всегда был мастером ставить людей в неловкое положение. И в этот раз он заметил что-то, что ранее никогда не видел в глазах Чимина, глубоко засевшее в его сердце занозой и покрывшейся горячим гноем вокруг. — О тебе и обо мне плохо говорят. Все и всегда. Думаю, ты, итак, это знаешь, — он водил пальцем по кромке идеально прозрачного хайбла с наполненным льдом. — Но то, что говорят о тебе — это слухи, потому что люди всегда будут бояться непохожих на них. А то, что обо мне — правда, и не смотря на это, мы в одной лодке. Я подумал, что между нами слишком много общего. За окном стало ещё тише, молчаливая ночь, словно прислушивалась к их разговору. Чимин был предельно тихим, озвучивая это, словно сам долгое время боялся признать это, а теперь пробовал на вкус сказанное. Черты его лица в полумраке менялись, становясь жёсткими, и даже натянутая, скорее уже по привычке, улыбка не могла этого скрыть. — И что же о тебе говорят? — Юнги в этот момент понял, что совсем уж отдалился от социума, и последний раз вот так разговаривал с кем-то вслух, не касаемо учёбы, слишком давно, так, что и не вспомнить когда. Было странно слышать свой голос. — А ты не в курсе? — широко распахнутые глаза, обрамляемые густыми ресницами, смотрели на него неверующе-удивлённо, пытаясь поймать что-то в лице напротив. — Оу, ты, действительно, не знал, — спустя неловкую паузу протянул Чимин. — Я стриптезёр. — А, это, — Юнги улыбнулся одним краем и вновь вцепился взглядом в карие глаза. — Да, слышал. Так и что в этом такого плохого-то, я так и не понял. Да и мне, честно говоря, плевать, чем ты зарабатываешь на жизнь, если это не нарушает законодательство. Танец — это прекрасно, — он пожал безразлично плечами и посмотрел в окно, наблюдая за тем, как на город обрушивается сладкий снег, медленно и почти мучительно. Он встал и приоткрыл окно, чтобы впустить свежий морозный воздух, и краем глаза глянуть на розово-чёрные облака. — Я люблю снег, — пробормотал он сам себе под нос и, развернувшись, вернулся к печально завороженному взгляду Чимина. Тот глядел в окно, совмещая танец снега с отражением в стёклах Юнги. — Красиво, — протянул он и сам не заметил, как на глаза выступила влага. Юнги отвернулся, сделав вид, что на заметил солёного блеска в глазах своего ночного гостя, дав ему время прийти в себя. Он никогда не умел утешать, не мог подобрать нужных слов, всё что он мог делать — это быть рядом и, казалось, Чимину этого хватало на данный момент. — Меня выловили возле клуба двое наших однокурсников, сначала они просто оскорбляли меня — я к этому привык, поэтому не принимаю желчь людей близко к себе, — Чимин говорил тихо, размеренно, отстранённо, словно проговаривает не свою историю, а только что прочитанный роман, Юнги ничего не оставалось, как просто внимательно слушать, не перебивая, дать выговорится и отпустить. — Но потом, откуда не возьмись, появилось ещё двое, их я уже не знаю лично, но видел пару раз с ребятами. Тогда всё и начало приобретать совсем другие краски, — он прервался, чувствуя подходящую к горлу тошноту и комок слёз. Юнги, честно говоря, итак, понял, что там происходило: очередные злые латентные, те которые называют себя гомофобами, но не чураются взять кого-то силой. — В общем, так, как дело происходило на парковке клуба, а я изнасилованным не очень хотел быть, то и кричать не постеснялся. Охрана вовремя подоспела, спугнув их, но уверен, не будь я работником, никто бы ради меня палец о палец не ударил, — Юнги не мог не согласиться с последним заявлением. Такова природа этого мира — каждый сам за себя. Чужое горе не твои проблемы, особенно в мире, где Чимин работает стриптизёром в гей-клубе. Юнги его не жалел, вернее не так, он жалел его, но как-то по-особенному, с тоской и болью в груди. Как жалеют щенков, выброшенных на улицу, которых не могут забрать домой. Сердце сжималось. В аудитории Чимин всегда выглядел беззаботным и даже слегка высокомерным. Юнги чувствовал, что за этой улыбкой и пристальным взглядом прячется что-то. Оказалось, что Чимин всё это время прятал своё одиночество и боль. А сейчас он сидел абсолютно и точно сломанный, тихий, обнажённый. Словно шкура, которую он примерял на себе ежедневно, вдруг стала ему мала и разошлась по швам, да с таким треском, что мир затих, испугавшись. Сильные люди, если горят, то дотла. Юнги от чего-то не хотел видеть этот пепел. — Хочешь я буду забирать тебя? — он сам испугался своего потока внезапно нахлынувших эмоций. Но давать заднюю не решился и почему-то не жалел о сказанном, лишь думал о том, что Чимин сейчас такой отстроенный, удивлённо распахнувший глаза, от чего накопившиеся в нём слёзы осколками осыпались вниз, прячась в уголках губ, растянувшихся в печальной улыбке. Выглядел как само совершенство. Чимину всё шло, и даже печаль его была красива. — Не нужно меня жалеть. Я, честно говоря, пришёл не за этим, — хрипло и всё ещё тихо пробормотал Чимин, смущённо, пряча лицо за бокалом. — Может дело не в жалости, а мне просто нравиться твоя компания, — Чимин усмехнулся на это. Но глаза поднял и внимательно впился ими в Юнги, изучая, ожидая подвоха. Тот старательно выдерживал это недоверие, а у самого сердце бешено колотилось о рёбра, да так, что, казалось, те вот-вот сломаются. Золотистые глаза цеплялись, пытаясь найти подвох, но сейчас он открытая книга, даёт себя считывать, не упрекая в недоверии. — Ну раз ты не против моей компании, тогда я останусь на ночь? Поздно уже домой ехать. Юнги лишь кивнул и первым отвёл взгляд. Мысль о том, что Чимин собирается остаться, сейчас его будоражила, но немного иначе. Сейчас о нём хотелось позаботится, укутать теплом и надеждой, никаких пошлостей, просто чистое, ничем неприкрытое, беспокойство за другого. Он неторопливо встал и отправился в спальню, принеся оттуда комплект из спортивных штанов и белой футболки, протягивая Чимину, легко касаясь его белоснежной кожи на руках. Тёплый и нежный, как лепестки цветов в полдень. — Спасибо, — это было самое грустное «спасибо», которое слышал Юнги в своей жизни. *** Юнги нравилось слушать мирное сопение Чимина. Он выглядел умиротворённым и счастливым. Так, будто вся боль уходила с его лица, освобождая его. Он любовался тонкими чертами лица, почти до самого рассвета, и, наконец, задремал под утро. Будильник разрывался на всю квартиру противным хрипом, неясная голова всё ещё пыталась отрицать шум, идущий с барной стойки. Но никакие телепатическими способностями выключить его не удалось. Юнги, тяжело вздыхая, поднялся и прошёл на кухню, нервно тыча в кнопку «стоп». И только после тяжёлого вздоха и протёртых пальцами глазниц, он заметил, что дома слишком тихо — привычно тихо. Чимин ушёл. *** Юнги, честно говоря, не ждал его, но постоянно во время лекций оборачивался на дверь, в надежде, что она откроется, и Чимин своей вальяжной походкой зайдёт в аудиторию, бросив высокомерный взгляд на окружающих и тепло улыбнётся Юнги. Шея уже начинала побаливать, потому что каждый звук со спины заставлял его обернуться. И когда дверь тяжело отворилась, и знакомый стук каблуков эхом разнесся по аудитории, Юнги не смог сдержать глупую улыбку, обернувшись и встречаясь глазами с Чимином. И скрыть её точно не получилось, потому что Чимин был одет в белую футболку с дурацкой надписью «Дом, милый дом», которую Юнги вчера отдал ему перед сном. Тот же, пройдя несколько рядов, сел на вечно пустующее место рядом с Юнги. — Ничего по приличней в универ не нашлось? — смеясь, озвучивает Юнги, легко касаясь хлопкового рукава. — Люди выбирают одежду, чтобы проявить индивидуальность или показать принадлежность к какой-то социальной группе, — Чимин достал тетрадь и взглянул на Юнги так, что у того сердце в пятки ушло. Он буквально схватил глазами его душу и всю переворошил прямо за доли секунд. — Я показываю свою принадлежность тебе, — легко, словно это норма, озвучивает он, а Юнги теряет дар речи, нервно сглатывает, пытаясь в голове придумать хоть что-то, чтобы перевести это в шутку. Но не выдержав, просто отворачивается, утыкаясь носом в тетрадь и краем уха, сквозь гул собственного сердца, слышит довольный смешок. — Так во сколько сегодня тебя забрать? — хрипя горлом, спрашивает Юнги, всё ещё изучая рельеф парты. — В десять, — раздаётся шепотом над ухом, и на его плечо плавно приземляется белокурая голова. — А пока я хочу немного поспать, если ты не против. А Юнги совсем не против, даже за. Он отчего-то чувствует солнце, разливающееся внутри него, согревающее, но не сжигающее, комфорт и умиротворение. И даже, если придётся стоять до самого утра на парковке в снег, он будет это делать, потому что такие моменты, как задремавший на его плече Чимин, того стоят.