Неспящий в Алтуфьево

Дима вздрогнул и резко распахнул глаза. Сердце колотилось в учащенном темпе, распространяя по телу болезненные вибрации. Короткий, поверхностный сон, в который он с таким трудом провалился, как рукой сняло, а перед глазами все еще стояла страшная картина разлагающегося тела, привидевшегося ему сквозь дремоту. Он сел на кровати и, стараясь не разбудить жену, дотянулся до бутылки с минеральной водой, предусмотрительно оставленной на тумбочке. Рядом с бутылкой оказался блистер с таблетками. Дима раздумывал пару секунд, стоит ли проглотить парочку, ведь завтра рано вставать и совсем не помешает выспаться, но передумал. Он отвинтил крышку и сделал пару глотков, стараясь унять сердцебиение. Памятуя о том, как дурно ему было от таблеток в прошлый раз, он рисковать не стал. Пусть врач подберет для него что-то более подходящее, а пока… Он тяжело вздохнул и бросил взгляд на Катю, замотавшуюся в одеяло почти по самую голову. Она спала так тихо, что не было слышно даже дыхания. Дима прислушался, вглядываясь в очертания ее тела, стараясь уловить движение грудной клетки. В слабом синеватом свете, льющемся из окна, ее лицо казалось бледным, как у покойницы, и Дима снова похолодел от ужаса, вспоминая недавний сон, но тут же разозлился на себя. Ведь он же врач! Ну нельзя, нельзя себя так накручивать. Явственно поняв, что больше уже не заснет, он осторожно поднялся, нащупал ногами тапочки и вышел из комнаты, прихватив с собой пачку сигарет и зажигалку. По пути на балкон он не удержался и заглянул в детскую. Тео спал в позе морской звезды, раскинув руки и ноги в стороны. Одеяло, как всегда. валялось на полу. Дима вздохнул, поднял его с пола и укрыл сына. Тот недовольно взбрыкнул во сне ногой и тут же перевернулся на бок, подмяв его под себя. Убедившись, что с одеяльным протестом бороться бесполезно, Дима подошел к Савине. Та спала так же тихо, как и ее мать, и Дима с трудом подавил в себе желание поднести руку к носу дочери, чтобы проверить наличие дыхания. Это уже смахивало на паранойю, но после пережитого зимой ужаса, когда ей внезапно стало плохо и они еле дождались приезда скорой, он был готов и не на такие чудачества. Словно в подтверждение этих мыслей Тео громко пробормотал сквозь сон нечто нечленораздельное, и Савина с тяжелым вздохом перевернулась на другой бок. На балконе было совсем свежо, и наспех накинутая на плечи толстовка не спасала от пронизывающего мартовского холода, пробирающегося даже сквозь двойной стеклопакет. Но Дима словно нарочно распахнул окно пошире и, тяжело облокотившись о подоконник, прикурил трясущимися руками сигарету. Он чувствовал себя совершенно больным. Далеко внизу шумел вечно неспящий город. Огни спального района, горящие в половине квартир стоящих напротив многоэтажек, сменялись темной полосой лесопарка. За ними торчали черными громадами силуэты труб теплостанции. Красные огоньки на их вершинах зловеще подмигивали, словно это были не трубы, а какие-нибудь башни некромантов. Дима потер уставшие от бессонницы глаза, думая о том, что с приставкой пора завязывать. Все-таки психика от нее очень сильно перегружается. Он фыркнул, чувствуя, что в собственной голове звучит как занудный старпер. Но видение разлагающегося трупа перед внутренним взором все еще было слишком ярким. Самое отвратительное заключалось в том, что он узнал в этом трупе себя. Пространство вокруг снова сузилось до холодных могильных стен, окруживших неподвижно лежащую фигуру, и Дима почувствовал, что его сейчас стошнит. Он выпустил из ослабевших пальцев недокуренную сигарету и проследил, как она быстро падает с высоты двадцатого этажа, испуская по дороге сноп темно-красных искр, а потом, опершись о подоконник, тяжело опустился на пол. Руки все еще ходили ходуном. Он вытащил из кармана смартфон и, с трудом его разблокировав, открыл контакты. Первая мысль, которая возникла в его голове — написать Шасту. Наверно, правильнее было бы написать психологу, но он эту идею как-то сразу отбросил просто потому что знал: разговор с ним сейчас не принесет ему облегчение. «Шаст, ты спишь?» — Вывел он трясущимися пальцами и уставился немигающим взором в экран. В детстве, после просмотра очередного ужастика перед сном, он часто прибегал в родительскую спальню в надежде, что его пустят под теплый мамин бок. Но, как правило, нарывался на недовольное ворчание отца, требующего от него всегда оставаться мужчиной и не мешать родителям спать, потому что завтра рано на работу. «Ты уже большой», — говорил он. «Выкинь глупости из головы и иди в постель». И Дима шел. Обреченно ложился, закутавшись с головой в одеяло, тщательно накрывая уши, чтобы не слышать шорох монстров под кроватью, и считал до тысячи, стараясь унять бешеное сердцебиение. Смартфон тихо пиликнул в ладони, и потемневший экран вспыхнул от пришедшего сообщения. «Что случилось?» «Да ничего», — быстро отправил Дима, стараясь успокоить, и тяжело привалился затылком к стене, чувствуя себя беспробудным эгоистом. «Мысли лезут всякие…» «Поз, три ночи. Прости, но завтра вставать, блять…» «Понял. Спи», — разочарованно ответил Дима, закрывая диалог. Он снова пролистал контакты в поисках кого-то подходящего, но никого не нашел. Шаст прав, три ночи. Кому прилично писать в такое время? Мелькнула мысль отправить сообщение кому-нибудь из греческих родственников, но и у них уже как минимум полночь, а европейцы в подобных вопросах очень щепетильны. Конечно, у него были друзья-полуночники. Но сейчас Диме не нужен был простой треп. Это не работало точно так же, как не работало чтение книг, просмотр фильмов или игра в приставку. Ему нужен был теплый бок и понимающие слова. И как же это глупо звучало при наличие живой жены в спальне! Дима нервно усмехнулся, вспоминая собственные недавние страхи. Но мучить сейчас Катю, и без того вымотанную февральскими событиями и ежедневными ранними подъемами, было кощунственно. Звонить родителям в такое время он бы никогда себе не позволил, тем более что им самим периодически нездоровилось. А у Яниса маленький ребенок. На этом список близких людей заканчивался. Впрочем, оставалось еще трое — те, кого он считал семьей, но кто по факту таковой не являлся. Трое, потому что Шасту он уже написал. Стас наверняка спал, и Дима сразу подумал об Арсении — тот тоже частенько полуночничал — но беседа с Арсом легко рисковала скатиться в нечто сродни безумному чаепитию из Алисы в стране чудес, а Диме сейчас хватало чудес в его собственной голове. Когда Дима долистал до буквы «Г», его взгляд уперся в имя «Гусь». В груди екнуло. Признаваться самому себе в том, что Сережа был наиболее подходящей кандидатурой на роль неспящего друга, не хотелось, как не хотелось присваивать это звание Матвиенко. Друзьями они никогда не были в силу слишком разных интересов, да и конфликтов по молодости хватало. Было и кое-что еще, после чего о статусе «дружба» можно было забыть навсегда, но Дима предпочитал не вспоминать об этом. Палец замер над иконкой мессенджера. Он уже и не помнил, когда в последний раз писал Сереже лично. Обычно они обходились общим чатом, да и писали друг другу исключительно по делам. Последние годы Дима испытывал к Сереже безотчетное раздражение, вместе с приступами которого он каждый раз выплескивал из души ядовитые миазмы недовольства собой. И неизменно окатывал Матвиенко этим зловонным коктейлем, стараясь уязвить его побольнее, получая от этого кратковременное облегчение, постепенно сменявшееся муками совести. После новогодних праздников их взаимоотношения стали ровными, как платная трасса, по которой Матвиенко гонял на юг. Напряжение исчезло, и вместе с ним исчезло что-то значимое, за что Димино сознание невольно цеплялось все это время. Он вдруг понял, что отсутствие раздражения не сократило барьер между ними, а, наоборот, увеличило его. И теперь, посреди ночи, сидя на холодном балконе двадцатого этажа элитной многоэтажки, Дима робел, словно школьник, собираясь написать пару строк своему коллеге, с которым был сто лет знаком, потому что воспринимал это действие как нечто слишком интимное. Он нажал на иконку, и на экране смартфона возник привычный интерфейс, в котором сиротливо висели два последних сообщения, написанные аж два года назад. «Буду через пятнадцать минут». «Через час пятнадцать, ты хотел сказать? Или через сутки пятнадцать? Можешь не торопиться. Мы уже начали без тебя». Проглотив неприятный ком, засевший в горле от прочитанного, Дима напечатал: «Здорово. Не спишь?». Памятуя о том, как Матвиенко любит игнорировать сообщения, он вышел из приложения в главное меню, не особо рассчитывая на ответ, но буквально через несколько секунд в верхней части экрана высветилось: «Неа, домой еду». И тут же следом: «А ты че не спишь? Завтра же съемки». «Помнит, надо же…», — подумал Дима. Сережа имел обыкновение забывать о съемках с собственным участием, а уж с чужим… «Проблемы со сном», — честно ответил Дима, морально приготовившись услышать закономерное «И че?». Но и тут он ошибся. «Баранов считаешь? Надеюсь, я первый:)». «Гусей тогда уж», — усмехнулся про себя Позов но написал другое: «Где был?». «Тусил», — лаконично ответил Сережа. «Тоже вот не спится. Только я предпочитаю считать овец». «Я в курсе», — ответил Дима, с трудом подавляя рвущиеся наружу желчные слова. «Особенно симпатичных. И много насчитал?». «Ни одной. Сегодняшние оказались не в моем вкусе». Они замолчали. Дима потянулся за сигаретой, думая о том, как Матвиенко строчит сообщения, сидя за рулем. Вряд ли в такое время есть пробки. Иногда его откровенно выбешивало подобное пренебрежение к безопасности. Себе такого он позволить не мог, поскольку часто был в машине не один и отвечал не только за себя. Но, надо отдать должное Сереге, он почти никогда не записывал голосовые, возможность прослушать которые имелась далеко не всегда. «Ты там уснул что ли?», — пиликнуло новое сообщение. «Не смешно», — ответил Дима, выпуская порцию дыма изо рта. «И ты даже не представляешь, как много бы отдал, чтобы это было правдой». Ответ долго не приходил, и Дима уже решил, что Сережа наконец-то взялся за ум и следит за дорогой. Он докурил сигарету, затушил ее в пепельнице и отправился в спальню, предпринимая очередную попытку уснуть, когда на телефон пришел новый месседж. «Что я могу для тебя сделать?». Дима остановился посреди комнаты. В вопросе не чувствовалась ни холодная вежливость, ни желание отделаться. Поверить в участливость Матвиенко Дима не мог и не хотел. Но от такого, пусть и не очень искреннего, участия у него немного потеплело в груди. «Пиши какую-нибудь чушь, пока не усну», — написал он, уверенный в том, что его пошлют. Но Серега не послал. Он рассказал ему о ночном клубе, о проблеме с тачками и о бизнесе, который в последнее время не клеился. На истории о контрактах, в которых Матвиенко ничего толком не соображал, Дима уснул и проспал до самого будильника. Телефон так и лежал у него в руках, крепко зажатый ладонями.