Неспящий в Алтуфьево

Район «Алтуфьево» в качестве самостоятельного муниципального образования города Москвы появился в 1991 году. Ничего примечательного в этом районе не было, кроме того, что когда-то здесь находился один из сталинских ГУЛАГов да промышленный институт с невыговариваемой аббревиатурой. ГУЛАГ снесли, а вот институт остался и занимался обеспечением деятельности атомных установок. Других достопримечательностей не было. Застройка здесь началась в семидесятые годы и носила настолько типовой характер, что глазу не за что было зацепиться. Прямоугольные дома серо-белого цвета стояли прямыми рядами вдоль четко расчерченных улиц в лучших традициях американского строительства: стрит-авеню, и никакого тебе полета фантазии. Все это спальное великолепие стрелой прорезало шоссе, уходившее на север, в сторону МКАДа и деревни Ховрино, где оно переходило в Осташковское шоссе. Одним словом, в Алтуфьево было настолько скучным и унылым, что даже неуемные амбиции московских строителей его не касались. Вплоть до прошлого года, когда кому-то из архитекторов вдруг показалось, что в облике района не хватает архитектурной доминанты. И, спустя буквально несколько месяцев, на северной оконечности района выросло высокое здание, уродливое и аляпистое, совершенно выбивающееся из общего стиля. Здание это было хоть и уродливым, но элитным, насчитывало целых тридцать восемь этажей с высотой потолков аж по три с половиной метра и еще около шести этажей пентхаусов, достигая в общей сложности в высоту около ста пятидесяти метров. На его крыше располагалась вертолетная площадка, куда и ехали Дима с Арсением. И, хотя полеты частных вертолетов над Москвой были запрещены, хитрый владелец высотки умудрился построить ее практически вплотную к МКАДу, где можно было смело летать. В этот июньский вечер Москва стояла. Из-за этого Антон так и не успел добраться до Диминого дома. Он позвонил буквально перед выездом, обматерил намертво вставшую Ленинградку и умолял выезжать без него. Езды тут было минут десять, если бы не пробки. Арсений нервно барабанил по рулю, то и дело высовываясь из окна, будто это как-то могло помочь. Дима скукожился на соседнем сидении, чувствуя, что еще немного, и он умрет. Его тошнило, голова раскалывалась от боли, напоминая о том, что продолжительные запои ему явно не по возрасту. А еще ему хотелось позорно сбежать, потому что он совершенно не представлял, что делать дальше. — Дождь пошел, — сказал Арсений, будто это и так не было очевидно. — Может, они не полетят? — предположил Дима, глядя, как дворники размазывают капли по лобовому стеклу. — В такую погоду обычно не летают. — У нас нет возможности надеяться на обратное, — жестко сказал Арсений. Из-за дождя за окном заметно стемнело, хотя в это время суток обычно было еще светло. Желтые и красные огни растекались яркими полосками на фоне синих сумерек. Вечерний город снова раскрывал перед ними свои холодные объятия, возбуждая в душе давно забытую тревогу. Прямо перед ними просунулся нос чужой машины, и Арсению пришлось резко затормозить, нажав на звуковой сигнал. — Куда ты лезешь?! — гаркнул он, высунувшись из окна. — Урод. — Сколько у нас есть времени? — спросил Дима. — Еще минут двадцать. — Мы не успеем. Арсений повернул голову и окинул Диму внимательным взглядом. — Мы успеем, — твердо сказал он. — Иначе и начинать не стоило. — Блять, ну кто в такую погоду летает?! Наверняка они отменили рейс или поехали на машине. Мы сейчас припремся, как дураки, на вертолетную площадку, а там пусто… — Значит, побудем дураками. Димон, я не пойму: ты хочешь ехать или нет? Дима промолчал, не зная, что ответить. Единственное, чего он хотел — это поскорее оказаться дома, рухнуть ничком на кровать и ни о чем не думать. Арсений тяжело вздохнул и покачал головой: — Я знаю, как удобно бывает отсиживаться в собственной уютной норке. Но иногда из нее жизненно необходимо выползать. Иначе рано или поздно вход засыпет, и тебя погребет в ней заживо. Дима вздрогнул. Метафора Арсения напомнила о его кошмарах, о которых он в последнее время успел практически забыть. — Черт! Арсений снова резко затормозил. В соседний, чуть более быстро ползущий ряд их не пропустили, а цифры на таймере подбирались к семи вечера, неумолимо приближая время вылета. — Иди пешком, — сказал Арс. — Так будет быстрее. А я, как только доеду до вышки, к тебе присоединюсь. — Пешком? — опешил Дима. Арсений снова вздохнул: — Я не могу заставить тебя действовать. Но я прошу как друг, ради нашего коллектива: пожалуйста, останови его. Если мы придем всей Дыммашиной, он не поменяет решение. Но если он увидит тебя… Решай, Димон. Все в твоих руках. Они обнялись, Дима отстегнулся и вышел на шоссе, лавируя между медленным потоком автомобилей. Он добрался до тротуара и пошел в направлении высотного здания, мрачный силуэт которого торчал впереди, зловеще мерцая красными огнями на крыше — туда, откуда буквально через пятнадцать минут Алиса навсегда унесет от них на своем серебристом «флаере» Сережу. Дождь усиливался, и сомнения в Диминой душе поднимались с новой силой: ну не летают вертолеты в такую погоду! Но слова Арсения что-то укрепили в его душе. Он чувствовал ответственность за судьбу всего проекта, а это было для него гораздо более веским аргументом, чем вопрос личного счастья. Вблизи высотка сверкала огнями. Из панорамных окон лился свет, а над входом висела яркая неоновая вывеска с названием отеля. Дима шагнул в стеклянные двери и оказался в просторном вестибюле прямо напротив ресепшена. — Молодой человек, вы куда? — спросил его охранник. — Мне на смотровую площадку. Охранник с сомнением оглядел его, с ног до головы мокрого, и дал заполнить бумаги о том, что администрация не несет никакой ответственности за его жизнь и здоровье. Времени оставалось не больше пяти минут. Дима оплатил посещение площадки и прошел к навороченным лифтам, чувствуя, как начинают потихоньку дрожать конечности. Двери лифта с мелодичным звоном открылись перед ним, и он зашел внутрь, нажав на кнопку с буквой «Н», означающей выход на вертолетную площадку. Лифт взмыл вверх, а внутри все ухнуло вниз. Мысленно отсчитывая этажи вместе с электронным табло, Дима словно провожал собственные годы жизни. Этажей в этом здании, не считая пентхаусов, было ровно тридцать восемь — столько, сколько ему должно было исполниться буквально на днях. Это было символично. Дима чувствовал, что вплотную подобрался к очередному рубежу своей уже довольно долгой жизни. Когда двери со звоном распахнулись, он вздрогнул. После залитого электрическим светом вестибюля и кабины лифта, выход на смотровую казался мрачным провалом. Он решительно вышел наружу и оказался на просторной площадке, края которой подсвечивались огнями и были огорожены по периметру хлипкой металлической перегородкой. А выше, прямо над его головой, на столбах, находилась еще одна площадка — круглая, предназначенная для взлета и посадки вертолета. И от этой площадки исходил такой оглушительный грохот, что твердое покрытие под его ногами ходило ходуном. Дима осмотрелся. На вертолетную площадку вела металлическая лестница, начинающаяся от самого парапета, и для того, чтобы на нее забраться, нужно было подойти к краю смотровой. Он достал телефон и набрал номер Арсения. — Арс! — заорал он в трубку, стараясь перекричать рокот вращающихся лопастей. — Я не смогу! Тут высота сто пятьдесят метров! Я чисто физически не сумею подойти к краю! — Димон, я тебя не слышу! Действуй! Мы с Шастом в тебя верим! — Блять. Дима сбросил вызов и на негнущихся ногах дошел до парапета. Вцепившись дрожащими пальцами в мокрую ограду, он случайно глянул вниз и чуть не лишился сознания: перед ним открывался провал в бездну, на самом дне которой светилась лента дороги с силуэтами крошечных автомобилей. Ноги стали ватными, а руки онемели. Казалось, ограда вот-вот переломится, и он полетит вместе с ней вниз. Перебирая трясущимися от страха пальцами по скользкому металлу, Дима кое-как дошагал до лестницы и плюхнулся на нее. Джинсы на заднице мгновенно промокли, но он не обратил на это внимания. Он вытащил сигарету, попытался ее прикурить, но выронил. Сигарета покатилась и замерла, балансируя на самом краю — ни вперед, ни назад. Дима уронил лицо в ладони, отчетливо понимая, что совершенно бессилен перед сложившейся ситуацией. Вертолет вот-вот взлетит в воздух, а он не в состоянии сделать больше ни единого шага. И тут телефон завибрировал. Он посмотрел на экран и увидел на нем Катино имя. Нажав на мокром дисплее зеленую трубку, он приложил телефон к уху и услышал в динамике родной голос. — Дим, ну как ты там? Дима чуть не заплакал. — Нормально, — выдавил он. — А чего так шумно? Ты на улице, что ли? — спросила Катя. — Ага. — Ты хоть по погоде оделся? Посмотрела прогноз: у вас там дожди. — Нормально, — повторил Дима. Катя в отличие от хитрого Арсения прекрасно его слышала. — Я по вам соскучился, — честно признался он. Катя тяжело вздохнула. — Мы вернемся недели через три. Мы тоже по тебе скучаем. Все будет хорошо. Дима сбросил вызов и уперся лицом в мокрые колени. Теплый Катин голос словно отогрел что-то у него в душе. Он бросил взгляд на вечернее Алтуфьево. В темноте его дом было не разглядеть, но Дима знал, где он находится, и интуитивным зрением будто видел его, видел свой собственный балкон, на котором несколько месяцев назад началась вся эта история, хотя по факту она началась гораздо раньше. Арсений был прав: от собственных страхов прятаться бессмысленно. Они находили его даже в уютной квартире под одеялом. Являлись в кошмарных снах и наяву, когда он изводил себя бессонницей. Быть может, психолог не так уж ошибался, когда говорил, что страх высоты уходит корнями гораздо глубже, тесно переплетаясь с его детскими страхами, которые он так и не сумел перебороть? Дима поднялся на ноги. С момента, как он оказался на смотровой, прошло не больше минуты, а казалось, что не меньше часа. Он ухватился руками за скользкие перила и шагнул на первую ступеньку. Ветер раскачивал металлическую лестницу с такой силой, что, Дима думал, еще немного, и он вырвет ее с корнем, а затем опрокинет вниз. И это вдруг напомнило ему события глубокого детства, о которых он, кажется, никогда раньше не вспоминал. Семейное застолье. Табурет под его ногами шатается — вот-вот упадет — но он все равно тянется носочками вверх, тарабаня заученный стишок перед кучкой родственников, стараясь перекричать гомон голосов. Он видит перед собой умиленные женские взгляды тетушек и насмешливые дядюшек, больше занятых поеданием салатов. Но ему эти взгляды безразличны. Не их внимания он добивается. Он хочет, чтобы его заметила мама, взгляд которой рассеянно блуждает по комнате. Мама явно его не слушает, как бы он ни надрывал голосовые связки. Ее мысли далеко отсюда. Тогда он переводит взгляд на отца. Тот смотрит строго, исподлобья, и грозит ему пальцем: не раскачивай стул. Но Дима не может не раскачивать. Он хочет добиться внимания любой ценой. Он хочет, чтобы родители заметили, оценили, похвалили его. А они в упор не замечают его стараний, поэтому последние строки он практически выкрикивает, срывая голос до хрипоты, и тянется носочками еще выше, отталкиваясь пятками от табурета. В этот момент шаткие ножки подкашиваются, табурет наклоняется, и Дима падает с него, смешно взмахнув руками, под хохот и оханье многочисленных родственников. Мама наконец-то обращает на него свой взор. Так он выучил, что внимания можно добиться, только если стараться изо всех сил. День рождения. Он хотел в подарок настольный футбол, а вместо него получил велосипед. Классный импортный велосипед, на котором он совершенно не умеет кататься. Дима недовольно дует губы и возмущается: — Но я же хотел «футбол»! — Сынок, папа старался, выбирал, — равнодушно говорит мама. — Радуйся тому, что есть, — ворчит отец. — Ты должен быть благодарен за то, что живешь. В отличие от… Так он выучил, что не имеет право на счастье. Вечер. Мать с отцом задерживаются на работе, брат гостит у бабушки, а он от скуки роется в родительском шкафу. Он знает, что в недрах этого шкафа спрятан фотоальбом со страшными фотографиями с похорон, который родители ему никогда не показывали. Ему одновременно страшно и любопытно. Он находит этот альбом и долго разглядывает жуткие фотографии, не в силах отвести от них взгляд. В квартире он совершенно один, а по полу ползут пугающие тени, которые его детскому воображению кажутся живыми. Так он выучил, что может в любой момент умереть. Дима огляделся по сторонам. Он был уже на середине лестницы. До смотровой было не больше двух метров, но ноги все равно подкашивались от страха. Лестницу трясло и подбрасывало, а руки скользили по перилам. Отсюда хорошо просматривалась вертолетная площадка, на которой вращал винтами серебристый вертолет, грозясь в любую минуту взмыть в воздух. Димино сердце замирало от страха. Перед его внутренним взглядом проносились все ужасы, испытанные за тридцать восемь лет его жизни: безжизненное лицо на фотографии, тени подбирающиеся к самому горлу, равнодушие на лицах родителей и осуждающий взгляд отца. «Ты должен быть благодарен за то, что живешь…» — Ты не прав, пап. Я имею права на счастье, потому что я живу, — произнес он вслух дрожащим голосом и преодолел еще несколько ступеней. Курск. Арсений повел их фотографироваться на крышу. Дима ворчит и возмущается, отказываясь идти дальше лестницы. Злость на коллег пополам со страхом клокочет в душе. Как же его бесят эти придурки, которые бесстрашно гуляют по крыше, словно бездомные коты, пока его пробирает до костей от холода и страха. Наверно поэтому он совершенно не замечает, как в какой-то момент рядом с ним оказывается Сережа. Дима вздрагивает от неожиданности, но Сережин голос говорит успокаивающе: «Да не бойся ты. Я не дам тебе упасть». Теплая рука ложится на его плечо, и внутри что-то расцветает от тихого, неожиданного счастья. Последние ступени оказались самыми сложными. Дима старался не смотреть вниз, но ноги его совершенно не слушались. Здесь, наверху, ветер неистово толкал в грудь, стараясь спихнуть в пропасть, и Дима не представлял, как будет держать равновесие, когда под его руками закончатся перила. Вертолет гудел и вращал винтами. Его шасси все еще соприкасались с площадкой, но вот они оторвались от нее на несколько сантиметров, и серебристый корпус воспарил над вертолетной площадкой. — Сережа!!! — во все горло заорал Дима, вцепившись омертвевшими пальцами в перила. — Подожди!!! Он понимал, что из кабины его, возможно, не видно и уж точно не слышно. Нужно было хотя бы попытаться взмахнуть руками, но как это сделать, когда он не может даже помыслить о том, чтобы оторвать их от перил?! — Сереж, не улетай!!! — надрывался он. — Ты нам нужен!!! Ты мне нужен… Он оторвал трясущуюся руку и ухватился ей за верхнюю ступеньку, потом проделал тоже самое со второй и оказался на четвереньках. Влажный металл опасно скользил под ладонями, но он все же двинулся вперед на карачках, с ужасом осознавая, насколько смешно и нелепо выглядит со стороны. Если, конечно, хоть кто-то видит этот позор. — Эй!!! — заорал он, срывая голос до хрипоты. Дима оторвал руки от шероховатого покрытия и замахал ими, оставаясь на коленях. — Остановитесь!!! Остановитесь, блять! Ему нельзя улетать!!! В лицо бил ветер вперемешку с дождем. Дима уже насквозь промок — хоть выжимай. Одежда от воды отяжелела и сковывала движения, а телефон в кармане тянул вниз, словно неподъемный булыжник. Наконец, он заставил себя распрямиться в полный рост и что есть силы взмахнуть руками. — Сережа!!! Останься!!! — орал он. — Я еблан!!! Я не знаю, слышишь ли ты меня, но я признаю, что я еблан!!! Вертолет по прежнему висел в метре от площадки. Пока Дима стоял на четвереньках, толчки воздуха от работающих лопастей не ощущались с такой силой, но стоило ему выпрямиться, как он всем телом ощутил, что его сейчас собьет вниз. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, — продолжал кричать он, — но я признаю: я был дураком и трусом!!! Сережа, блять!!! Ну что я должен сделать, чтобы ты остался?! Прыгнуть с крыши? Прости, я не могу этого сделать! Признаться тебе в любви?! Не дождешься, Сереж: я ненавижу тебя, блять, гондон ты конченый!!! Ненавижу и люблю! Вертолет качнулся в сторону, и поток воздуха от его лопастей с такой силой ударил в грудь, что Диму откинуло назад, к лестнице. Он распластался на площадке, стараясь удержаться мокрыми ладонями на шершавом покрытии. Ухватиться было совершенно не за что. Не в силах поднять лицо, Дима крепко зажмурился, думая лишь о том, как бы не свалиться вниз. Вертолет он не видел, зато ощущал толчки воздуха каждым сантиметром тела. Дима не понял, сколько он так пролежал, слушая оглушительный грохот винта и стук собственного сердца. В какой-то момент площадка под ним с грохотом содрогнулась, и он почувствовал движение ног возле себя. Его ладонь крепко обхватила чужая рука и потянула вперед. — Позов! Дурак! — воскликнул взволнованный голос. — Какой же ты дурак! Диму подняли на четвереньки и стиснули в объятиях. — Как ты мог нас бросить, Сереж, — простонал Дима в теплое, сухое плечо. — Какой же ты козел… — Эй! — окликнули их. — Все в порядке? Все целы? Они повернули головы и увидели вышедшего из кабины вертолетчика. За его спиной стояла Алиса. — Ты полетишь? — крикнула она Сереже. — Нет, — твердо ответил он. — Я знала, что так будет. Алиса грустно улыбнулась, запрыгнула в кабину и вытащила наружу его чемодан. — Прощай, Серж, — сказала она, взмахнув рукой. — Может, еще увидимся. Когда вертолет наконец-то взмыл в воздух, превратившись в небольшую серебристую точку, Дима осознал, что все еще стоит на четвереньках, уткнувшись лбом в Сережино плечо. Ветер утих, и Дима медленно поднялся на колени, боясь потерять равновесие. — Что ты кричал? Я ничего не слышал, — тихо сказал Сережа. — Кричал, какой ты придурок и предатель, — проворчал Дима. — И что я тебя ненавижу. Мне пришлось забраться сюда, чтобы остановить тебя, Сереж! Меня чуть не сдуло с этой ебучей площадки! Я мог погибнуть, ты хоть это понимаешь?! Какой ты козел, нет, ну какой ты все-таки козел вонючий! От злости Дима так осмелел, что не заметил, как встал на ноги, гневно размахивая руками. — Я не знаю, как ты будешь разговаривать со Стасом. Клянусь: я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе устроиться обратно на работу. Выпутывайся сам. И с генеральным продюсером разбирайся сам. Посмотрим, что ты скажешь ему в свое оправдание. Вот сейчас спустимся вниз, и катись, куда хочешь. Видеть тебя, придурка, не могу. Как же мне все это остопиздело, м-м… Договорить Сережа ему не дал. Он притянул его к себе и медленно поцеловал в губы, а потом крепко обнял, явно не собираясь никуда отпускать. — Заткнись, пожалуйста, — нежно прошептал он ему на ухо. И Дима заткнулся. Утопая в теплых объятиях, он смотрел на то, как, мерцая ночными огнями, далеко внизу медленно засыпает скучный, ничем не примечательный спальный район, в котором так долго не мог заснуть один скучный, ничем не примечательный человек. А другой человек, который считал его самым ярким и интересным на свете, знал, что этой ночью в Алтуфьево будет двое неспящих. И он искренне надеялся, что не заснут они вместе.