Замок из песка

Дверь квартиры была заперта на ключ изнутри, причем на оба замка. За окнами светило солнце, заливая комнаты на четвертом этаже мягким светом, а по коридору разносились возня и чьи-то сбивчивые шаги. Захарова, придерживая за грудки, с силой впечатали в стену, настолько, что картина пошатнулась, соскочила с гвоздя и упала, однако никто и ухом не повел. Не в силах оторваться от любимых и жадных губ, профессор по дороге в спальню налетел еще и спиной на комод, раскидав там какие-то вещи, и быстро понял, что пора снимать очки, пока те не свалились под ноги и не разбились к чертям. — Извините, — выпалил Сережа в размазанный поцелуй, на что услышал: «Не сахарный, не рассыплюсь». Наконец-то они остались вдвоем спустя длительное время разлуки, так что каждый собирался использовать по максимуму любую минуту. Руки блуждали везде. Под свитером и пиджаком, на пуговицах военного комбинезона. В скором времени ремень полетел на пол, молния расстегнулась, а Нечаев, почувствовав уверенные прикосновения на теле под нижним бельем, сразу сдался. Прижался к нему, сипло вздохнув, положил на плечо голову и притих, с трудом удерживаясь на подогнутых ногах. «Какой податливый», — цыкнул Захаров довольно, слушая тихий скулеж над ухом. Сережа… Угрюмый и неодолимый, а сейчас полностью беззащитный, млеющий в его руках. Хотелось прижать его к себе ласково, потрепать за волосы, приговаривая: «Мой хороший». Выдать ему все, что на сердце лежало, и услышать в ответ то же самое. Признаться, как волновался до потери аппетита и мешков под глазами, и порадоваться вслух тому, что он не только смотрит, но и трогает, обнимает, целует. Когда-нибудь он скажет это для начала самому себе, а потом и Нечаеву. Когда-нибудь, но не сегодня. Не сейчас. Захаров чувствовал его щетину на своей щеке и горячее дыхание на шее, то, как майор прикусывал ворот его свитера, мыча себе под нос, насколько ему хорошо, и как цеплялся пальцами за лацканы пиджака. А когда начал дергаться бедрами навстречу, рвано дыша, Харитону пришлось его осадить: — Чщ, не спеши, — попросил он, кладя свободную руку ему на затылок и утыкая в себя сильнее. Вечно Сережа был нетерпелив. Как же Дима над ним издевался. Все миссии, на которые его отправляли — он не помнил половину из них, поскольку провел их с белыми глазами, кромсая людей. С одной стороны, это было хорошо, но с другой… Сеченов решал лишь свои вопросы, полагая, что Нечаеву хватало счастья в фальшивом лимбо, но он забывал, что его солдат, прежде всего, человек. Он запретил ему любые отношения под страхом отстранения, сославшись на заботу о его концентрации на заданиях. К счастью, о человеческой природе майору напоминал профессор Захаров всякий раз, когда они виделись наедине. Тогда Нечаев мог дать слабину, полежать на коленях, рассказывая, что ему тоже иногда страшно, пожаловаться и отыскать утешение в мудрых словах, произнесенных пленительным голосом, в котором хотелось раствориться до беспамятства. Он мог и пошутить, и посмеяться, и поговорить о чем-то интересном, а Харитону не приходилось скучать с ним, невзирая на то, что они, казалось, были из разных миров. Характер у Сережки был ветреный, заводной, но вместе с тем он взросло рассуждал, любил пофилософствовать и тянулся к прекрасному. К тому же искусству. Заглядывая в глаза, полные живого огня вопреки всему, Захаров видел свои упущенные годы и не отказывался их наверстать. Он не называл себя безгрешным, они с Димой были из похожего теста, и в его голове сидело достаточно темных мыслишек, однако Нечаева бы он никогда не тронул и ничем бы его не обделил. Профессор не входил в число тактильных людей, и любое нарушение личных границ воспринималось им крайне остро. Никаких вольностей, никаких фамильярностей, даже близко лишний раз не встанет. Сеченову, правда, за много лет дружбы он позволял чуть больше рукопожатий и хлопков по плечу, но вот Сереже можно было все. Почти все. Стянуть с него пиджак, попутно толкая к кровати, потом, раздевшись самому, лечь вниз и оставить профессора без штанов. Однако как только он попытался задрать свитер, то получил категоричный отказ вкупе со строгим взглядом. — Ну почему? — спросил майор с очевидной досадой, поднимая на Захарова глуповатые глаза. Он так хотел оставить его совсем без одежды, но ему упорно не разрешали. — Потому что, — ответил снисходительно, и более исчерпывающих слов не мог подобрать. Ему такое не нравилось, и все на этом. Он потянулся к среднему ящику тумбочки, попутно распластавшись у Нечаева на груди, но переоценил себя и не достал. — С каких это пор вам исполнилось сто лет, профессор? — хмыкнул тот, но потом перекрутился и ловко вынул то, что требовалось. Недаром руки у него были такие длинные. — Неплохо, но в юмористы тебя бы не взяли, — улыбнулся Захаров, не в силах оторваться от него. Тюбик звонко щелкнул, и в глазах майора заплясали огоньки. — Но я же вас испачкаю, — сказал он, снова глядя вниз, между животами, но сразу заткнулся, когда в нем оказались холодные от лубриканта пальцы. — Вечно ты переживаешь из-за ерунды. Не больно? — спросил Харитон полушепотом, и Сергей легонько мотнул головой. Было неприятно всякий раз, когда начиналось с двух, но не прямо больно, можно и потерпеть. Захаров оставлял на его коже дорожку поцелуев, противясь соблазну взять все и сразу, — шипеть и вскрикивать от боли Нечаев и так будет на боевом поле, куда Сеченов его вскоре забросит. Профессор внимательно прислушивался к нему, получая в ответ на спокойные движения сперва неровное дыхание, а потом тихие, едва различимые постанывания. Пальцы двигались не торопясь, уверенно, до поры до времени однотипно, но как только начали чуть сгибаться по направлению к животу, Сережа полностью отдался его рукам, поднимая глаза и покачивая бедрами навстречу, подстраиваясь. — Скажите мне что-нибудь, — попросил Нечаев, когда приготовления закончились. — Я же ваш… кто? — Мой? — переспросил Харитон, как будто не знал. Прижался к нему, навалился так, что их тела соприкасались, вызывая тысячи разрядов, и провел большим пальцем по его губам. — А как же Сеченов? — Нахуй Сеченова, — выпалил Сережа и откинул назад голову, открывая для поцелуев шею, а согнутые в коленях ноги развел пошире. — Умница, правильный ответ, — Захаров погладил заплетенные волосы, толкнувшись плавно, но до упора в крепкое тело. Щеки начинали гореть. — Ты просто мой. Дима всегда называл Нечаева «сынок», но он не догадывался, что сам майор так уже не считал. Ох и проморгал Сеченов эту историю прямо под своим носом. И к лучшему. Сейчас они еще немного разогреются, а потом попробуют что-нибудь другое. Может, Захаров позволит взять над собой верх, заломать руки за спину или завести их над головой. Да, неплохая идея. Он хотел, чтобы сегодня это было долго, ярко и не один раз, чтобы под конец у них дрожали ноги и заплетались языки. Благо, время позволяло. Захаров не был разговорчив, только дышал глубоко и сбивчиво, а вот Сережа особо не сдерживался, подавал голос и старался держать глаза прикрытыми, иначе они непроизвольно закатывались, когда профессор припадал к его шее, по-хозяйски испещряя ее поцелуями. Потом ему, правда, надоело: он обнял руками лицо напротив, чтобы затем, уперевшись в грудь, оттолкнуть и завалить на спину. А сам перемахнул через него ногой. Харитон обожал любоваться им с этого ракурса, рассматривать его пресс, грудь, разукрашенную шрамами, и мощные плечи, а особенно его завлекало, как он прогибал поясницу, когда садился на него. Научился. Раньше ведь был совсем скованным, стеснительным, зажатым, а теперь стал таким раскрепощенным, вольным, дерзким, что профессора повело — он дернул его на себя, впиваясь в маняще разомкнутые губы, и положил ладонь на горло, ощущая, как возбуждающе дергается кадык, когда голос майора прорезается в придушенном полустоне. Лица обоих покраснели, капли пота выступили на коже. Вперед, чуть вверх, затем назад, опускаясь до конца — за этими дурящими ощущениями Сережа упустил момент, когда потерял ведущую роль, отвечая любым командам рук, давящих то на бедра, то на шею. Сереже нравилось, когда профессор был с ним грубоват. Вцеплялся в бока до отметин, ставил засосы на местах, которые затем скрывал комбинезон, или вколачивал его в матрас, окончательно потеряв голову. Впрочем, Захаров сам не был неженкой и не возражал против того, чтобы Нечаев демонстрировал силу, главное, чтоб в меру. В конце концов, его мышцы прекрасно смотрелись, когда были задействованы. Майор опустился настолько близко, что их животы соприкасались при каждом движении, и вынужден был упасть лицом в подушку, заглушая в ней громкие звуки. — Сереж, тяжелый, — сказал Захаров совсем скоро. Он запыхался. — Давай-ка назад. — Сдулись, профессор? — Нечаев остановился, нахмурился чуть хамовато, но слезать не спешил. Влажная кожа блестела в свете дня, темные волосы местами выбились из неординарной прически. — Не спорь со старшими, — Харитон в момент лишил его равновесия, чтобы вернуть в прежнее положение, а сам задумался, что ему стоит поправить форму, иначе он в ближайшем будущем с ним просто не справится. Он вжимался в податливое тело как можно сильнее, и каждый раз, когда Нечаев чувствовал его внутри, у него перед глазами все плыло, а сердце норовило выскочить из грудной клетки. Ткань терлась о возбужденную, твердую и подрагивающую плоть, раскаляя нервные окончания, и при таком раскладе ему даже не приходилось помогать себе руками, чтобы получать предельное удовольствие, достаточно оказалось двигаться в такт и жаться теснее, оставляя на одежде профессора белесые следы. Но он предупреждал, что так будет. В комнате было жарко, жарко до безумия. Вскоре голоса начали сбиваться в унисон, темп ускорился, слова стали неразборчивыми и слились с душным воздухом, растворяясь в нем и впитываясь в стены. Захаров знал Сережу как облупленного, знал, что тот был вечно собой недоволен — Димино воспитание. Его приучили угождать, выполнять, безоговорочно подчиняться, и вся его самооценка была соткана из гнилых нитей чужих поощрений. Сам он никогда себя не хвалил, а потому ему было просто необходимо это слышать со стороны, чтобы понимать, что все нормально и он ничего плохого не сделал. Вот и сейчас он, сводимый с ума всеми этими ощущениями, не смог больше терпеть; майор потянулся к Захарову, позволяя поймать губами его завершающий стон, пока мышцы тела приятно напрягались, зажмурился до самых искр, после чего крупно вздрогнул и рухнул на кровать без сил. А когда пришел в себя, то как-то неуверенно сжался под ним. Встревоженный, виноватый взгляд забегал по углам комнаты. Он знал, что поступил не совсем так, как устраивало профессора, и больше всего на свете боялся его разочаровать. Ведь на целом Предприятии у него не было никого, кому бы он так же доверился. Сеченов, и тому он много чего не говорил. — Все в порядке, — успокоил его Захаров и замер. Кровь шумела в ушах, под животом стало мокро и горячо. — Только теперь потерпи чуть-чуть, мой хороший. Ладно? Раз такие дела, придется ему Сережу помучать. Совсем не долго, поскольку он сам был почти на пределе, но ничего, у них не впервой такая ситуация. А Нечаев все равно переживал из-за этого. Да, сильно же Дима его сломал… «ХРАЗ! ХРА-АЗ!» — раздалось откуда-то отовсюду и так громко, будто из рупора кричали. — Не слушайте, — попросил Сережа, притягивая его к себе. А руки-то у него были сильные. — Не бросайте меня, профессор. С его мертвой хваткой оказалось трудно спорить, да и не хотелось особо, поэтому Захаров проигнорировал голос, взял упор повыше и задвигался резче, выбивая из его легких обрывистые гортанные восклики. Нечаев не пытался выкрутиться из-под него, хотя каждый толчок казался разрядом электрического тока, только спину гнул сильнее. «ХРАЗ, ебаный рот, где тебя носит?! ХРАЗ! Ты там сдох, что ли, я понять не могу?! — фразы разбавлялись частым стуком. — ХРА-А-А-З! Вот ведь сраная перчатка. Выходи, я сказал!» «Сказал он… Сказалка не выросла, товарищ майор», — подумал Захаров и с рыком уткнулся Сереже в плечо. Все внизу живота пылало, натянулось струной, и осталось совсем немного, чтобы эти струны порвались и довели его до экстаза. «Ну ХРАЗ! Ебучие пироги…» Нытье продолжалось, а рука с перчаткой так агрессивно тряслась, что лимбо начало шататься. Со стен и с потолка посыпалась штукатурка, и сосредоточиться на деле стало совсем трудно. Сережа недовольно зафыркал, поморщился и отвернулся, стирая с лица белую пыль. «Правда, хватит уже. Не смешно!» Какой зудень. Когда Харитон говорил с П-3 последний раз, перед тем как отойти в лимбо и позаниматься там наконец своими делами, тот валялся на диване и собирался прикорнуть под фон телевизора. И чего ему, спрашивается, не спится? — Ты не успокоишься, — с трудом произнес профессор, сжимая в кулаках простыни. От негодования сводило челюсти. Он вздрагивал от любого смелого прикосновения. Пот лился ручьями по разгоряченному телу, мокрый свитер прилипал к спине; во рту накопилась слюна, однако совсем не от желанного исступления, а от болезненного возбуждения, которое превратило его в оголенный нерв. Надо идти. Покидать красочный мир собственных иллюзий и желаний, где он был счастлив, чтобы вернуться в полимерную соплю и выслушивать очередные бестолковые комментарии Нечаева. Но, видимо, у того случилось настоящее ЧП, раз он так отчаянно вопил. — Ничего, я же вам нравлюсь, несмотря ни на что, — улыбнулся Сергей, отпуская его. — Признаться хоть собираетесь? В реальности. Или так и будете жить в замке из песка? Харитон вытаращил глаза и быстро заморгал ими. Ну надо же: впервые на практике объект в лимбо, созданный его воображением, пошел против сценария и задал неудобный вопрос, на который совсем не хотелось отвечать. Надо будет провести по этому поводу дополнительные исследования. Да и что ответить? То, что его показательная мизантропия заканчивалась там, где начинался Нечаев? Это все было неправильно. Но ведь они сами были такими — неправильными, просто каждый по-своему. — Что-то ты языкастый стал сильно, — сказал он, прихватив его за скулы, и хитро щурился, предвкушая, как будет исправлять это недоразумение. Захаров наклонился за последним поцелуем, пылким и продолжительным, а сам закрыл глаза, чтобы открыть их уже не здесь.

***

— Ну наконец-то! — разразился П-3, когда горящие провода выползли из звезды, он даже руками всплеснул. Рукой. Одной. — Где ты был-то блять? — В стране чудес, — не сдержался тот. В его дерганном, фальшиво дружелюбном голосе звучал треск. Но ему пришлось себя обуздать, чтобы не выйти из отыгрываемой роли. — Лингвистическая ошибка. Извините, товарищ майор, пришло внеплановое обновление ПО. Должно быть, у вас случилось что-то срочное, раз вы так долго меня звали? — Ну, я… эээ… — замялся Сережа, пытаясь, очевидно, вспомнить, что хотел. А потом воскликнул, указав на телевизор: — О! Точно. Скажи мне, в какой серии Заяц и Волк на пароходе плыли? В комнате стало тихо. Левую кисть сперва обдало жаром, а затем пробило мелкой дрожью, отчего Нечаев машинально одернул руку и насторожился, гадая, что бы это значило. ХРАЗ замигал, изогнулся в форме вопросительного знака, потом вдруг сделал бросок и замер в нескольких сантиметрах от тайно любимых глаз. — Позвольте уточнить, — шипящие помехи возникли в речевом модуле. — Вы тут сейчас оборались только ради того, чтобы спросить у меня про серию мультика? Никогда прежде ему не хотелось сорваться на Нечаева так сильно. Обвить проводами шею, заткнуть рот, стянуть руки до отметин и без всякой подготовки доделать то, от чего его оторвали ради абсолютной чепухи. — Ты ж хранитель, мать его, знаний. Возьми и ответь. А че такого? — уперся Сергей, отдаляя его от себя. — И ты че такой злой вышел, а? Не с той ноги встал? — прибавил он и засмеялся. — Филигранный юмор, товарищ майор, — терпение у Захарова было крепким, но не бесконечным. Особенно сейчас, когда собственные нейроны все еще посылали импульсы, никак не связанные с работой. — Подождите секунду, пожалуйста. Провода втянулись обратно, перчатка закрылась, чтобы ни единая душа на свете не услышала душераздирающего мужского крика вперемешку с ругательствами. Крика отчаяния, злости и той самой энергии, которую у него не получилось выпустить другим, более приятным способом. Сереже это с рук не сойдет. Правда, отдуваться за него придется другому. Тому, кого он по возвращении в лимбо поставит на колени, возьмет за волосы и из кого выдолбит всю юношескую дурь под завывающие стоны. — Благодарю за ожидание, — сказал Захаров великодушно, когда вернулся. Ему полегчало, и он уже смирился с тем, что все Нечаеву простит. Все его матерные посылы, каждый грубый приказ закрыть рот. Он запустил алгоритм поиска в библиотеке мультсериала, но потом вспомнил, что ему сказали там, в его песчаной крепости, и вздохнул: — Удивительный вы человек, майор…