Многовековая усталость

Что есть пастырь

без стада?

      У него не было возможности отказать. Тело не слушалось, мысли тоже. Ухмылка напротив стоящего Божества душила, с ума сводила, обжигала. «Нет», — хотел было сказать он, хоть и понимал, что за ответом таким последует наказание. Но губы не двигались, язык онемел. «Быть может», — подумалось затем, но губами пошевелить вновь не было возможности. Божество улыбнулось шире. «Конечно», — безысходно выдохнул он. Именно это произнести получилось.       Этим «конечно» Ламберт подписал себе приговор. Теперь он вынужден выполнить, кажется, незначительную просьбу-приказ Божества. Только за этой просьбой тянулось множество других, сложных, изнуряющих, доводящих до белого каления, приказов. Но Ламберт согласился, голову его теперь венчала тяжелая корона. Корона, что глазом своим следила за всем, кажется, читала мысли своего носителя и передавала их хозяину. Отныне его душа, тело, мысли, желания, поступки… все… все было отдано ему, Божеству с обжигающей ухмылкой.       Убить епископов было недостаточно. Чтобы корона, дающая силу Ламбу, сама напитывалась силой, нужны были последователи. Те, кто мольбами своими, слезами и смехом поддерживали своего пророка. У Ламберта их было нескончаемое множество. Один умирал от старости — второго приводили из земель Древней Веры. Процесс этот тянулся бесконечно долго. Кажется, пророк уже и не помнил лица своих первых последователей, не то что по именам. Но это и не нужно было. Ведь силой его питали живые, а не умершие, в землю закопанные.

***

      Быть матерью для сотни голодных ртов тяжко. Их нужно кормить, их нужно слушать (слышать необязательно), их нужно воспитывать духовно. Проповеди отнимали сил больше, чем нескончаемая готовка. Стоять на амвоне у кафедры порой было в тягость. Он вновь и вновь повторял заученные молитвы, все вникли им, а он вслушивался в свои слова и думал, какой же бред несет.       Молился безостановочно, до колючей истомы, испытывая одновременно удовлетворение от себя и своих действий и отвращение. Он говорил выше на полтона, счастливо улыбался и выглядел так, будто бы верит в то, что говорит. Будто бы верит в счастливое будущее, которое творит своими руками под чутким надзором Божества. Будто бы руки его не в крови порой безвинных созданий, будто бы каждый поход имеет благую цель.       У каждого епископа свое виденье на идеальный мир. Идеальный мир для Его Божества, для Того-кто-ждет, из себя представлял боль, поклонение и слепую веру. И Ламберт знал, что подписал договор со Смертью. Не сказать, что он готов был умереть. Не сказать, что он готов был убивать. Но не делать этого под четким надзором не получалось. Вот и сейчас пророк следует вглубь Чащи, прислушиваясь к шуму ветра и листьев, и, кажется, чьего-то шепота.

Пастырь творит

дороги в лесной чаще,

реки в пустыне и

свет во тьме.

      Они кричат, а он вонзает клинок лишь глубже. Они сопротивляются, а он бьет топором куда-то под ребра, рассекая плоть и ломая кости. Они не дают ему, пророку Павшего Божества, пройти дальше, не дают устроить анархию и разруху. А он с улыбкой следует вперед по кровавой тропе, и лишь корона на голове его укоризненно поблескивает глазом.       Кровь на руках тоже жжется. Порой меч становится неподъемным. Порой корона давит на голову так сильно, что тяжко становится дышать. Но есть ли у него право отказаться и бросить все то, что он начал? «Нет», — отвечает Ламберт, улыбаясь от своих глупых мыслей. «Правильно», — твердит чужой голос в голове. Пророку совсем несложно угадать, кому голос этот принадлежит. Кому-то с обжигающей улыбкой, кому-то, кто ждет.       Убить Лешего не составило труда. Он, как и его последователи, был таким же никчемным и слабым, от каждого удара стонал, от каждого пореза прогибался. Ламберт шел к нему недолго и так воодушевленно. Свои убийства он объяснял жаждой справедливости, жаждой мести. Его, Ламба, принесли в жертву просто так, также он поступит и с ними.       Последователи были счастливы видеть своего пророка победителем. Ведь они так верили в него, так громко и воодушевленно молились. Ламберт просто не мог проиграть. Но даже если бы проиграл, то просто начал бы все сначала. В отличие от самой паствы, что так яро отреагировала на победу, само Божество лишь сдержанно порадовалось за своего преемника и лукаво улыбнулось. И вот именно тогда Ламб понял, в насколько ужасной ситуации находится. Его бы не спасли от смерти, если бы он не был последней надеждой. За его победы никто здесь искреннее не радуется. Его только подгоняют, чтобы как можно скорее получить долгожданную свободу.

***

      В Земноводье его ждало уже трое Богов. Двоих Ламберт видел, помнил даже их имена и голос. А вот третьего, самого высокого, стоящего посередине, пророк встретил впервые. Правда, он уже знал его имя, ведь другие епископы часто говорили об этом.       В глазах Хекат виделась нескончаемая злоба, ехидство, обида, боль от утраты. Кажется, она сильнее всех переживала после смерти младшего брата. В глазах Калламара был страх, панический ужас, недоверие и такая же боль из-за потери. Смерть брата заставляла их шипеть и рокотать, плеваться ядом по отношению к пророку. И только старший, стоящий в середине, молчал. В глазах его была многовековая усталость, строгость, серьезность, кажется, грусть и что-то еще, блекло мерцающее и непонятное для Ламберта. Он молчал, руки сведя за спиной и слушая остальных. А ему точно было что сказать.       Он стоял, сжав губы и напряженно опустив плечи, пока еще двое трясли руками и кричали. И Ламберт, находящийся под действием магии, висящий высоко в воздухе, совсем не слушал их. Он смотрел на старшего епископа, а старший епископ смотрел в ответ, прямо в глаза. «Зачем?», — его губы не двигались, вопрос услышал лишь пророк. «Знаешь ли ты, что будет потом, после смерти всех нас?», — Шамура спрашивал глазами и Ламберт точно его слышал. Слышал и не мог ответить. Стыдливо закрыл глаза, скорчился оттого, что магия не дает дышать.       Его опустили на землю, пообещав самую жестокую кончину. Ламберт оперся руками оземь, скрючился, попытался откашляться. Сил смотреть вслед уходящим Богам не было. Ламберт и не смотрел. Но чувствовал на себе тяжелый взгляд. И он знал, кто так смотрит. И он понял, насколько тяжело будет бороться с последним, старшим епископом.       «Пять лучей пентаграммы, пять всадников погибели, пять братьев и сестер стояли в ряд, пять богов у одной могилы», — твердил Шамура тихим шепотом, в лице не меняясь, а Ламберт все не мог понять, про какую могилу тот толкует и почему могила одна.       «Пять станет четырьмя станет тремя станет двумя станет одним станет ничем», — похоже на бред, бредом и является. Но старший не бредил. Он понимал все с самого начала, готов был к смерти, лишь изредка остальным напоминал про это и намекал, что им тоже стоит готовиться. Как только Леший пал, слова его стали понятнее Ламберту.

«Семейные узы превратились в оковы. Ненасытный аппетит обуздали и усмирили. Опасные замыслы раскрыли и пресекли, прежде чем они успели воплотиться. Поистине жестоко, но что еще оставалось делать? Как можно убить смерть?.. Никак», — сказала Харо, имя которой Ламберт узнал гораздо позже. Ламб долго думал, какое она имеет отношение к самим епископам. Она старше их? Младше и является их прямым потомком? Увы, ответа ему никто не даст. Он и не старается ответа этого узнать.

      — Как можно убить смерть? Никак… — твердит Шамура так устало, губы его едва заметно двигаются. Видно, что он сожалеет, но сожалеет о чем? О чем молчит, что не может или не хочет произносить? И пока Калламар и Хекат так активно переубеждают Ламберта, сам Бог Войны лишь молча наблюдает.       Хекат долго сопротивлялась перед тем, как умереть. Она травила голодом последователей Ламберта, она приносила много проблем. Ее хриплый голос наводил на Ламба не ужас, а омерзение и странную беспричинную злость. Пророк был лишь счастлив вспороть до конца ее горло и грудь. Своими лживыми речами она это заслужила. Лживыми, как считал Ламберт. Лишь Шамура молча следил за ним и отчего-то не постарался переубедить, наставить на путь истинный.

_____

«Он отличался от прочих епископов. Им была ведома изменчивость, ибо их стихией были хаос, голод, чума и война, преображавшие всех и вся. Он же был сама неизбежность. Жестокий и неодолимый Тот-кто-ждет. Тем удивительнее было его стремление изменить устои, нарушить древнюю клятву и разорвать первозданную связь. Амбиции растут, традиции приходят в упадок. Сомнение разрушает веру…», — сказала Харо и опустила голову. Ламберт похлопал глазами и опустил кинжал. Хотелось расспросить Богиню о большем, но она вспорхнула ввысь и скрылась. Он и крикнуть ничего ей не успел.

      Калламар с самого начала не внушал ни доверия, ни ужаса. Только смех, только жалость. Его попытки скрыть свой страх были глупы и совсем не работали. Ламберт видел, как дрожат губы Божества. Дрожат от страха даже тогда, когда он грозится уничтожить его. Когда заражает последователей, когда укоризненно потрясывает мечом. Он всегда был смешон. И Ламберт знал, что убить его будет легко.       Обитатели его земель были юрки, порой подкрадывались со спины, нападали и калечили. Хитрые, но трусливые, чтобы напасть явно. Прям как сам Калламар.       — Сгинь, нечисть! — кричал епископ, боязливо пятясь и прижимая к себе руки. Он всегда боялся Алой короны, боялся ее носителя. И пусть Ламберт не был таким устрашающим, как его хозяин, на Бога Болезней он наводил жуть и страх. — Я спрячусь в своем храме. Ты не найдешь… Ты не найдешь меня! — восклицал Калламар, призывая очередных войнов, что должны были остановить Ламберта. Правда, совсем не останавливали.       — Моей вины в этом нет… — твердил Калламар и мялся. И непонятно было, врет он, чтобы прикрыть себя, или все-таки говорит правду. — Убей Шамуру, но не трогай меня… — молил Бог, голос его дрожал и бурлил, что у Ламберта вызывало лишь улыбку. Он убьет всех. И Шамуру тоже. Правда, держать меч уже так сложно. Хочется поговорить и понять, что они все скрывают. Но, кажется, столь ломаная семья к нему никакого отношения не имеет.       Бой с Калламаром был трудным. Хоть он и выглядит, как последний трус, способный лишь прятаться за чужими спинами, бьется он отлично. Вернее, рьяно. Неистово машет конечностями, двигается быстро, плюется ядом и огнем. Сложно понять, какая тактика боя у него, быть может, нет ее и вовсе. Он двигается беспорядочно, часто промазывает и клинком по Ламберту не попадает. Но Ламберт тоже не стоит и ударов не ждет. Он уворачивается, скачет, бегает, кружится и по земле катится, лишь бы подобраться ближе, лишь бы увернуться от снарядов.       Он замечает, что врагов становится больше. Бой становится кровопролитнее, всюду разлит отравляющий ихор. Ноги уже совсем не держат, кажется, Ламберт вымотался. Но он не может и не хочет позволить епископу победить. Скорее, позволить Богу отбиться и сохранить себе жизнь. Машет руками, читая заклятье, вызывая ледяные горы. И снова, и снова, ими стараясь задеть, оттолкнуть, покалечить.       Среди войнов и последователей Калламара, так старательно отражающих нападение, Ламберт замечает и иных. Тех, что прежде не видел. Слишком искусных в плане боя, слишком быстрых, слишком сильных и строгих.       Заливаясь собственной кровью, взвывая от колючих ран, Ламберт падает, потеряв топор. Умирая, он чувствует на себе тяжкий, но не осуждающий взгляд. Наверное, те искусные бойцы были призваны именно старшим епископом. Но отчего он сам не вступил в бой?       — Я разочарован, — бросило Божество, надменно улыбнувшись. Ламберт предстал перед ним усталым и побитым, отчасти грустным и попросту не готовым к еще одному такому бою. Но Божество залечило его раны, еще немного пожурило и отправило в паству. А завтра Ламбу вновь начинать свой поход…       Он ушел ночью, предварительно оставив множество горячих сытных блюд, чтобы последователи его не голодали. Шел долго и совсем без воодушевления. Калламар на пути его более не появлялся. Наверное, и правда закрылся в храме, там и ждет.       «Ничтожная тварь! Я поставлю тебя на место! Ты поступаешь неразумно, ягненок. Внемли моему предупреждению! Покинь эти земли!» — кричал Калламар, и они вновь устроили схватку на мечах. Противный лязг оглушает, кровь бьется в висках и сбивает, земля под ногами слишком горячая. Но может ли он остановиться?       «Нет», — твердит голос в голове, что принадлежит точно не Ламберту. «Нет…», — соглашается сам пророк и, не взирая на боль в плече от ранения, вновь бежит на врага. Уклонение, подсечка, вонзает меч куда-то между лопаток. Ловкие руки Бога ловят его, отталкивают от себя. Прокатившись по земле пару метров, Ламберт с трудом встает, но не останавливается. И лишь в груди что-то хрустит, быть может, сломанные ребра.