Многовековая усталость

Страдание обернется триумфом,

и тот,

кто был жертвой,

станет палачом.

      «Он ждет у морских скал, в завершающей точке долгого падения. Сердца острозубых чудовищ дрогнули в последний раз и утихли навеки. Он был пятым. Пятым епископом. Нашим братом по имени Нариндер…» — произнес Шамура при первой личной встрече с Ламбертом. В глазах его отчего-то не было боли, лишь понимание. Кажется, он совсем не злился на Ламба за то, что тот унес жизнь последнего дорогого для Шамуры создания.       «Тысячи лет мы стояли на страже древней веры, но его недовольство росло. Он начал сомневаться. Им овладело честолюбие. Я же был к нему слишком мягок… потому что любил его…», — продолжал говорить и отчего-то так мялся. И Ламберт слушал, хотя в руках его был меч. Он мог ранить, мог убить. Но он слушал и ловил себя на мысли, что чужой шипящий голос успокаивает его. Чужое волнение также не укрылось от взгляда пророка. Но Ламб точно знал, что Бог Войны волнуется не из-за встречи с ним. Он волнуется, вспоминая все то, что сделал сам и то, что заставило его это сделать. Любил? Многое может скрываться за этим словом. И пророк глядит в чужие лиловые глаза, стараясь понять, как именно Шамура любил. Но Бог остается непоколебимым, он глядит в ответ и совсем не стесняется.       «Из-за этого я потерял разум», — касается забинтованной головы. «Из-за этого он потерял свободу», — скалится и злится. Нет, ему больно. Ему безумно больно от потери столь близких и родных. Но привыкший молчать промолчит и в такой ситуации. И Ламберту правда страшно от той ярости, что видит он на чужом лице.       «Меня предал тот, кому я безгранично доверял. Ведомо ли тебе это чувство, ягненок? Хочешь ли ты познать его? Он был пятым. Пятым епископом. Нашим братом по имени Нариндер», — делает пару шагов и стоит почти вплотную. И Ламберт сглатывает, с ужасом прижимая руки к себе. Он смотрит в чужие глаза, подмечая нездоровый блеск и красноту? Слезы? Бога Войны довести до слез невозможно. И он не плачет, он злится. Уходит также быстро, как явился. А Ламб хотел спросить его… В мгновенье его же последователи восстают против него. Самые близкие, самые любимые. Ему приходится отбивать их атаки. Это проделки Бога Войны. Это попытки Бога Войны показать то, насколько тяжело биться с тем, кто дорог.

_____

      «Как ты думаешь, что ждет тебя после выполнения задания? Что с тобой станет? Ягнята — жертвенные животные. Их выращивают на убой»… - вещал Шамура в очередную встречу и, кажется, много чего еще хотел сказать, но его перебили.       — Я не ягненок! — вскрикнул Ламберт, устрашающе направив меч в сторону Бога. Тот ухмыльнулся и едва заметно вздрогнул. Гордо поднял голову и прищурился. Ягненок. Милый ягненок, которого вырастили, чтобы убить. Ягненок, которому совсем не идет оружие в руках, которому больше подходят бубенцы на шее.       — Ягненок, — категорично повторяет Бог и качает головой. И отчего-то хочется поспорить еще и переубедить. И почему-то Шамура не спешит уйти. Наверное, ему тоже хочется поспорить.

_____

      Ламберт слишком медленно продвигается по землям Шелковой колыбели. Они увертливы, они быстры, кусают сильно, замедляют его паутиной, они, они… Ламберт вновь погибает от челюстей одного из громадных пауков и вновь вынужден предстать перед Божеством, чтобы оправдаться. Божество не радо. Оно скалится. И Ламберт дает обещание во что бы то ни стало пройти земли Шелковой колыбели до конца и убить хранителя этих земель. Но как убить того, к кому не получается подобраться даже на расстояние вытянутой руки?       Он снова идет в поход. На этот раз куда осторожнее и внимательнее. Что-то шуршит за спиной. Оборачивается, руку с клинком поднимая в замахе. А за спиной стоит Бог. Безоружный и совсем не агрессивный. Руки его сомкнуты за спиной, голова склонена к плечу. В глазах привычная усталость и, кажется, интерес?       «Я уже не тот, кем был раньше. Моим разумом владеет безумие, но я не глуп. Я знаю, что конец близок, оттого хочу тебе открыться…», — говорит Шамура и глаза его загнанно бегают. Он боится пророка? Нет. Он боится содеянного, он боится самого себя.       «Чувство вины неотступно преследует меня. Это я открыл Нариндеру, что мир способен изменяться. Я привык к метаморфозам, ибо моя сила в знании, а оно по природе своей непостоянно. Ему же это было… чуждо. В конце концов, смерть не знает перемен», - разводит руками в стороны, демонстрируя свою безоружность. Но ведь столько оружия можно скрыть под полами длинной рясы. Но Бог Войны не такой. Он не подлый, он не станет нападать исподтишка. И Ламберт опускает занесенный клинок, расслабляется.       «Я заковал его в цепи… Заставил покориться нам четверым…», — шепчет так надтреснуто и болезненно. И пророк может лишь брови к переносице свести, приняв жалобно-разочарованный вид. Ему не жалко Бога. Ему удивительно, что монах все это рассказывает. Тот, кто молчал, внезапно начал говорить.       «И ты тоже покоришься. Кланяйся, ягненок!», — шипит и хмурится. И Ламб задыхается, ощущая, как что-то давит и заставляет его пригнуться к земле. Но он стоит, жмурится и не смеет склониться.       «Лев в шкуре агнца… Алая корона не ошиблась в своем выборе. Хорошо. К войне я тоже привык», — едва заметно ухмыляется, получив отказ. Непокорство ему нравится куда больше преклонения. И Ламберт в этом Бога Войны не разочаровал. Он уходит также внезапно, как и пришел. И лишь Алая корона угрожающе поблескивает на голове Ламба, будто предостерегая.

***

      Пришлось вернуться в Чащу. А потом еще и еще. И на какое-то время он позабыл про поход в ужасающую Шелковую колыбель. Забыл, каково это — прислушиваться к каждому шороху, ожидая болезненного укуса от врага, а может и того хуже, удара клинка.       В Чаще все было так степенно и спокойно. Он добивал врагов и рвал целебные цветы. Так, казалось, проходила вечность. Его Божество его подгоняло, последователи наоборот просили не покидать поселения. И он не покидал. Он строил, он лечил, он кормил — работал во благо своего культа. И лишь по ночам, когда все спали, пророк мог прислушаться и услышать чей-то шепот. Чей-то очень знакомый шепот, слова тоже были различимы.       Кто-то над ним насмехался, порой корил. Убеждал, а не умолял, приказывал не идти далее. И редко, совсем редко, глубокими холодными ночами, голос шептал грустно и потеряно, надтреснуто, тяжело и загнано. И даже появлялось желание вернуться в Шелковую колыбель. И ему пришлось вернуться. Его господин, Его Божество ждало и жаждало освобождения.

      «Многие тысячелетия назад здесь обитали сонмы божеств и их адептов. Какая напасть опустошила эти земли? Увы, животным свойственно забывать, а божествам — уходить в забвение», — роптала Харо, взгляд ее был пуст и грустен. Ламберт, стряхивая с себя паутину, обернулся на звук.

«Может, они ушли, а может, уснули. Может, они поглощали и были поглощены сами», — продолжила Богиня, руками разведя в стороны и вздохнув. Она посмотрела на Ламберта. Он тоже строго глянул в ее глаза, стараясь найти ответ на все недоговоренные фразы. Но Богиня только лукаво улыбнулась.

«Уцелевшие же пустили корни, растянули паутину, возвели дома для себя и своих последователей. Когда-то этими землями правили десятки божеств. Сотни. Теперь же…», — вещала она, все равно говоря загадками. Попыталась упорхнуть, уйти, но Ламб успел поймать ее за крыло.

      — Кто пустил корни? Кто растянул паутину? Кто ушел, кто остался? Скажи, скажи! — причитает пророк, потрясывая Богиню. А та улыбается шире. Она многообещающим взглядом окидывает корону Ламберта. «Они пустили корни. Они растянули паутину», — беззвучно двигает губами.       — Они были неделимы. Они дополняли друг друга. Они любили друг друга. Их пять. Как лучей пентаграммы, как пальцев на руке. Пять. Не больше и не меньше, — останавливается Богиня и решается все же приоткрыть завесу тайны. Только вот Ламберт давно понял, что их пять и понял, что они были неделимы. Ему интересно иное…       — Что послужило причиной… ссоры? — пророк даже не знает, как назвать подобное. Корона на голове болезненно жжется. Его Божество следит за ним и не одобряет этого разговора. Но Ламберт говорит, искренне считая, что имеет право знать правду. Из-за их ссоры множество его родных и близких, знакомых и дорогих погибло. И он погиб. Ему дали новую жизнь, Ламб старается провести ее правильно. Увы, не выходит.       — Один возжелал всех. Один возжелал все. Полный контроль и беспрекословное подчинение. Один преступил черту и пролил божественную кровь, ранив многих. Один посчитал себя правым, когда в действительности ошибался. Ему не простили. Его наказали, — клокочет устало Харо. Ламб рассматривает ее крылья, клюв, морду. Ран нет. Видимо, именно ее это противостояние не задело.       — Его заковали в цепи в наказание? — хлопает глазами Ламберт, отпуская чужие крылья.       — В исправление, — поправляет Харо. Но насилие порождает большее насилие. Его Божество, тот, кто ждет, даже не думал исправляться и искал приспешников. Таким стал Ламберт. Ему вручили меч и приказали идти. И он идет, ведь выбора нет.

«Младший из Пятерых, злосчастный Леший, утратил глаза. Вспыльчивая Хекат осталась с перерезанным горлом. Трусливый Калламар лишился обоих ушей. Шамура, некогда мудрейший из Пятерых, ушел с расколотым черепом», — делает шаг от него и уже готовится уйти. И Ламберт не держит. Он понимает, что узнать больше, увы, ни от кого не сможет. И даже от нее.

«Не видь зла, не говори о зле, не слышь зла, не думай о зле. Такие заповеди оставил Тот-кто-ждет», — она кокетливо улыбнулась и кончиком крыла коснулась чужого носа. Вспорхнула, скрылась меж листьев, улетела. Пророк не посмотрел ей вслед. Он свел брови к переносице и через пару секунд пошел вперед по траве. А корона все жжется и душит.

***

      «Епископы… Мои родные… Неужели их страданий было недостаточно? Неужели моих страданий было недостаточно?», — навзрыд когда-то плакала Хекат. Хрипела и плакала, лицо закрывая ладонями. И Ламберт был шокирован увиденным. Ее, обычно столь грубую, эгоистичную и неприступную увидеть в слезах и услышать от нее беспокойство об остальных… Но Его Божество говорило, что нельзя верить Богине Голода, что она часто и ядовито врет. И Ламберт не верил, Ламберт бил.       «Мы сражались. Мы терпели боль. Мы истекали кровью. Алой короне этого было мало… Довольно!», — взрокотала она тогда и ударила пророка в живот. Но не боль заставила поверить его в ее слова, а время и подсказка других. И теперь он верит. Верит, глядя брезгливо на собственные руки.       «Твоя судьба незавидна», — говорил Шамура и даже ухмылялся.       «Пора поставить точку в этой скорбной истории», — шипел он при последующих встречах, руки складывая на груди и так дико глядя на Ламберта. А Ламб вскидывал клинок в его сторону и будто бы уже сейчас вызывал на бой.       «Возможно, ты убьешь меня, но даже смерть будет лучше того, что ждет тебя впереди», — предупреждал Бог Войны и в глазах его виделась боль и утрата. Виделась именно сейчас, именно когда он стоял один на один с пророком, а не когда созерцал смерти самых родных и близких. Он был готов к смерти. Он был готов встретиться с ним, Божеством Ламберта. Последний раз встретиться и угаснуть навсегда. Готов. Но был ли готов Ламберт к тому, что хуже смерти?

_____

      — Хуже, хуже, хуже! — причитал пророк, в руках стискивая корону и сжимая ее до хруста. Но она не ломалась, хотя очень хотелось сломать и разбить.

_____

      — Когда же ты, пророк, подаришь мне свободу? — вопрошало Божество, а Ламб глотал горькие слезы, каждую ночь думая, что будет с ним потом. Повернуть все назад слишком поздно.       — Когда? — рокотало оно, а пастырь лишь опускал голову. — Ах, где же та уверенность? Где улыбка, где сила и воодушевление? Где, Ламберт? — чужая ухмылка, походящая на оскал, больно давила по сознанию, от нее в ушах звенело. Чужая хватка на горле душила, но Ламб не предпринимал попыток освободиться. Он покорно висел и давился, изредка позволяя себе качать ногами.       — У меня было столько надежд на тебя… Я разочарован, — признается Божество, отпуская, нет, кидая его вниз. Ламберт падает, брезгливо поправляя корону. Божество смеется. А слуги, его верные стражи, все еще не смеют поднять голов и опустить оружие. Вот кто истинно предан.       А меч стал неподъемным. А кровь прожгла кожу и мясо, дойдя до костей. А корона настолько тяжела, что Ламб опускает голову, а из носа хлещет кровь. Он устал. Он выдохся, не осталось желания мстить и калечить. Ему надоело.

О, агнец, тебя принесли

в жертву ради

пленённого Бога.

Во имя кого

жертвы

приносишь ты?

      В попытке сбежать от грехов своих, от убийств и ощущаемого ужаса, он опускается на колени. Стоит на амвоне в пустом темном храме. Свечи тихо потрескивают, слабо освещая помещение. Стоит и молится, руки сложив в молельном жесте.       Молится так долго, что смысл слов более ему непонятен. И слова лепечет он скорее по привычке, уже без осознания и желания. Шепчет и хрипнет, заливается кашлем, опускает голову и замолкает. Кому он возносил эти молитвы? Его Божеству? Его Божество его точно не слышит, даже не старается. И оно не благословит Ламберта на удачные бои и на душевный покой. Кому же он возносит эти молитвы? Богине Знаний? Или Богу Войны, который точно его слышит. Слышит и внемлет, кажется, не смеется.       Тяжелая горячая рука опускается на его голову, треплет по волосам и ласково гладит. Ламберт пугливо поднимает голову. Храм пуст, двери закрыты. И никого рядом нет, свечи горят все также спокойно. Касается своих волос, недоверчиво перебирает. Точно чувствовал касание. Кто же его коснулся?       На губах появляется робкая улыбка. Уголки рта дрожат. Глаза жгутся, он плачет впервые за столько лет. «Я разочарован», — ехидничает кто-то совсем близко. «Простите», — с трудом выдавливает из себя Ламберт, искренне не понимая, почему сейчас плачет. Он беспомощно трет щеки, стирая с них соленые слезы, которых становится все больше.       Улыбка спадает, пророк болезненно кривится, ладонями закрывает собственное лицо и склоняется. Тихо-тихо всхлипывает, а потом еще и еще. Мелкая дрожь пробирает его, в храме становится холодно.       — Хуже… Будет хуже, — повторяет как мантру, стирая слезы. И где-то вдалеке слышится смех. Смех, принадлежащий Павшему Божеству.       — Лишь ты вправе сделать свою судьбу лучше, — и вновь горячая ладонь ощущается на макушке, вновь Ламберт поднимает голову, никого постороннего не замечая. Но он знает, кому голос этот принадлежит. Кому-то высокому, кому-то шипящему, кому-то молчаливому и с усталым взглядом. Кому-то, кто готов к смерти.