Fireflies where my caution should be

      Иногда Бак мечтает.       Хотя и никому не говорит об этом.       Скорее, не может сказать. Он только что вернул свою семью. Только что, и он не может дать ребятам причину передумать. Он… он — ничто без 118-й, без Бобби и Эдди, без Хен, без Кристофера. Дни, когда он должен был находиться вдали от мальчика, были худшими в его жизни. Он бы предпочёл ещё раз оказаться под пожарной машиной, лишь бы ему больше никогда не пришлось извиняться перед Крисом.       Кроме того, всё, кажется, вернулось в норму, ребята, кажется, простили его, но Бак знает, что это изменчиво. Бак знает, что прощение не есть излечение, поэтому ничто уже не сможет сделать так, чтобы всё стало прежним. Он не может вернуться назад, в то время, когда Бак ещё не ранил их всех, и, даже несмотря на шутки Хен, на поддразнивания Чима и улыбки Бобби, он в одном шаге от того, чтобы всё потерять. Он знал это с детства благодаря родителям, знал, что прощение всегда было условностью, и Бак не думает, что он сможет справиться, если снова напортачит. Ведь его семья… Он перебрался через всю страну, чтобы его родители больше не смогли ему навредить. Он просто ничто без 118-й.       Так что он никому не рассказывает о том, что просыпается, мокрый от пота, задыхаясь и чувствуя, как волны врезаются в него снова и снова. Или о том, что иногда он не может спать, потому что каждый раз, закрывая глаза, он просыпается из-за фантомной боли в ногах. Или о том, что он не может пойти на терапию для решения хотя бы этих двух проблем, потому что каждый раз, представляя, как он сидит напротив врача, его подташнивает, ибо Бак помнит свою прежнюю версию и то, как врач сказал ему: «Если ты любишь свою работу, то лучше помалкивай».       Половину времени он не спит, а в оставшееся в его груди возникает глубокое гложущее чувство нужды, тоски и надежды, и он не знает, что с этим делать. Чего он хочет?       Для начала — Эдди. Он хочет Эдди с того момента, как впервые увидел его, снимающего футболку, чтобы показать плавные линии плеч, грудных мышц и рук. Конечно, он забил на это, потому что никто, кроме Мэдди, не знал, что он был бисексуалом, да и это не имело никакого значения в любом случае.       Но тогда Бак влюбился.       Его мечта могла заключаться в нём, особенно пока он жил в его свободной комнате, запутавшись в паутине своей жизни. Или ею мог бы быть Бобби и то, как он обращался с Баком до всего этого… как с сыном, конечно, но как со своим сыном. Нежное раздражение и тёплые объятия… Бак не мог вспомнить, каково это — чувствовать что-то из этого. Бобби так давно не предлагал ни того ни другого. Иногда, когда он просыпается тонущим и задыхающимся или же и тем и другим, и плачет, он обхватывает себя руками и пытается представить, что это делает кто-то другой.       Насколько это жалко? Он может услышать голос отца в своей голове с его «сядь», «стой», «заткнись наконец», ведь он такой раздражающий и сплошная ошибка.       Бак не хочет казаться слабым. Не хочет давать команде даже малейшую причину отослать его на скамейку запасных или начать ненавидеть его снова, или думать о нём меньше. Он копает глубже, находит ту маску, которую довёл до совершенства в детстве, чистый лист, лицо, которое легко игнорировать, когда на него смотрит отец, и надевает её. Не считая этого, всё хорошо. Он наблюдает за жизнью и принимает в ней участие, как и обычно, но всё, за что родители кричали на него, скрыто. Всё, от чего бежала Мэдди, спрятано подальше. Конечно, быть может, если бы их родители действительно заботились о своих детях, Мэдди не пришлось бы страдать, а Бак не был бы неудачником, но мечты для лохов, Бак это прекрасно знает.       Однако время от времени Бак хочет раскрыть все карты: Хен и её нежным рукам или Эдди, когда они сидят на диване во время киновечера Бакли-Диасов, а между ними валяется быстро заснувший Крис. Он хочет пробормотать объяснение, почему никого из его семьи не было на его выпуске из Академии, или на праздновании его возвращения, или когда он был в больнице. Он хочет сказать, как сильно это ранит — выискивать их взглядом и видеть только коллег, ни одного человека, который знает его всю его жизнь.       Он хочет вцепиться в Эдди и сказать, что он и Крис — самые важные люди в его жизни, что Бак умрёт без них, так что, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, позвольте ему остаться здесь навсегда, в первом месте, где он почувствовал себя желанным.       Но всякий раз, когда он собирается сделать это, всякий раз, когда он думает, что может сделать это, он слышит: «Ты меня утомляешь» и вспоминает, что сейчас он Бак 3.0. А Бак 3.0 не собирается быть утомляющим. Бак 3.0 сильнее, чем прежний, он взрослый, способный и умный, он зрелый и в состоянии справиться со всем сам.       Так что он продолжает держать всё в себе, абсолютно всё. Ночные кошмары, боль, тоску. Он держит всё крепко запертым в своей груди, пока, пошатываясь, не возвращается домой, и это вырывается лишь глубокой ночью, где никто не может услышать его плач.

***

— Думаю, я тупой, — говорит Бак в потолок.       Он больше чувствует, чем видит, неверящий взгляд Хен. Его нога начинает болеть в том месте, где она неуклюже опирается на подлокотник дивана, и он знает, что ему следует поменять положение, если он не хочет хромать до конца смены.       Однако он этого не делает. Вместо этого Бак пялится на лампочки в потолке, считая одна, две, три, четыре, и размышляет, обрушатся ли они во время следующего, неизбежно грядущего землетрясения? Он думает, они выпадут.       Хен не та, кого можно игнорировать, и она попадает в его поле зрения, одна из её бровей приподнята. Она не выглядит злой, ей просто любопытно. Бак вздыхает. — Я не знаю, — говорит он, беспомощно пожимая плечами. Хен издаёт какой-то звук — нечто между хмпф и хмм — и отходит назад, предоставляя Баку возможность смотреть на потолок позади него. После долгой паузы он чувствует, как кто-то настойчиво поднимает его ноги, и Хен проскальзывает под ним, случайным образом перенося больную ногу Бака в более удобное положение. Он снова вздыхает, отчасти с облегчением, и Хен начинает успокаивающе растирать его больную ногу. — Хорошо, — говорит она мягко, похожий тон Хен использует, когда объясняет Дэнни, почему тот не может съесть третью стопку панкейков. — Я буду краткой. Почему ты считаешь себя тупым, Бакару?       Бак кладёт руку на лицо и что-то бормочет в воротник униформы. Он чувствует, как в этот момент Хен закатывает глаза, чувствует, как это окатывает его, как цу…       У него перехватывает дыхание. Его сердце подскакивает к горлу. Он тяжело сглатывает, пытаясь переключиться, пытаясь сфокусироваться на другом. Не получается. Он в порядке. Не получается.       Бак прерывисто вздыхает и не сопротивляется, когда Хен убирает его руку с лица, чтобы наградить его своим самым обеспокоенным взглядом. Этот взгляд уступает только взгляду Афины, а уж Афина обычно заставляет его расколоться быстрее, чем кто-либо, за исключением, может быть, только щенячьих глаз Кристофера. Он готов на всё ради этого ребёнка, и Бак думает, что Крис это знает.       Речь не о том. — Просто… — говорит он, с опозданием отвечая на вопрос Хен. — Просто… В действительности какой от меня толк? — Чего? — спрашивает Хен, прекращая массаж, как думает Бак, из-за неожиданности. — Бак. — Не бери в голову, — быстро отвечает Бак. — Это неважно, не слушай меня. — Эван, — подчёркивает она. — Это то, до чего ты додумался? — Нет, — врёт Бак, после чего трясёт головой. — Да. Я не знаю. Просто игнорируй меня, я почти не спал прошлой ночью.       Последнее не является ложью. Однако команде вовсе не нужно знать, что происходит с ним каждую ночь. — Сонный Бак — честный Бак, — говорит Хен. Когда Бак не отвечает, она нависает над ним и дёргает его за ухо. — Почему ты чувствуешь это? — Я не знаю, — повторяет Бак, и, вот дерьмо, его голос надламливается. — Я правда не знаю, Хен. Я смотрю на тебя, на Чима, на Эдди, спасающих жизни, на Бобби, который всегда знает, что делать, и… что делать мне? Таскать вещи? Держать шланг? — Спасать людей, — тихо говорит Хен. Её руки согревают ногу Бака даже через его штаны, и он прерывисто вздыхает. — Бесстрашно действовать в любой ситуации, протягивать руку, чтобы поймать кого-то, использовать всю свою энергию во время стихийного бедствия, просто чтобы помочь людям выжить, быть терпеливым с людьми, даже когда они в панике и напуганы. Ты думаешь, тебе требуется знать, как интубировать людей, чтобы быть ценным? 118-я не была бы такой, какая она есть, без тебя, Бак. Мы все знаем это по опыту.       Бак мужественно пытается сдержать слёзы, но, судя по выражению лица Хен, она видит его насквозь. Она сжимает его лодыжку и нежно поглаживает ногу. — Ты через столько всего прошёл, — ласково говорит она, и, чёрт, Бак и вправду вот-вот разрыдается. Он крепко зажмуривает глаза, его дыхание сбивается. — Ты вошёл в полуразрушенное здание после землетрясения. Ты справился, когда тебя придавила целая пожарная машина. Ты пережил цунами и приложил все силы, что у тебя были, чтобы найти Кристофера. — Я пожарный, — голос Бака слегка хрипит. — Это моя работа. — Да, — говорит Хен. — Но есть причина, по которой эта работа не для всех, и ты это знаешь. Это нормально — быть подавленным.       Бак не может сказать ничего, по большей части потому, что он не может придумать, что сказать, кроме лжи и ещё большей лжи. Хен, кажется, принимает его молчание за понимание, потому что после, похлопав Бака по ноге, она выскальзывает обратно и целует его в лоб. — Вздремни, Эван Бакли, — говорит она, и на её губах играет улыбка.       Бак изо всех сил пытается улыбнуться в ответ.

***

      Дело в том, что трудно сказать, нуждаются в нём или нет. Ладно, отложим это в сторону, он, очевидно, нужен кому-то, но ему хочется, чтобы в нём нуждались по-другому.       Если бы только Бак мог решить, чего именно он хочет. Хочет ли он быть желанным, как Чим нуждается в Мэдди, или же быть желанным в целом, как, например, Кристофер освещает комнату, просто находясь в ней. И он всё понимает, окей? Бак знает, что у него золотое сердце или что-то в этом духе, но это не кажется ему ценным.       В конце концов, что дало ему его золотое сердце, что дали ему его благие намерения? — Бак! — Хэй, Супермен! — говорит Бак, мысли путаются, он ухмыляется и подхватывает Криса на руки. Он подавляет всё, о чём думал и что чувствовал до того момента, как переступил порог дома Диасов. Будь он проклят, если Крис уловит хотя бы одну из его негативных мыслей. — Хорошо провёл время в школе?       Кристофер кивает, ослепительно улыбаясь во весь рот — он унаследовал это от Эдди, Бак знает эту улыбку, — и его глаза сияют от радости. Он оставляет влажный, слегка липкий поцелуй на щеке Бака. — Да! — щебечет Крис, дрыгая ногами, пока Бак не усаживает его обратно. — Не укусил ни одного. — Э-э, — говорит Бак, поднимая глаза на Эдди, который держит в одной руке рюкзак Криса в стиле мультика «Щенячий патруль», а в другой — костыли. Эдди закатывает глаза в той неподражаемой любящей манере, которую Бак хорошо знает, и вешает рюкзак Криса на крючок. — Был инцидент, или… — Кристофер, — начинает Эдди, присаживаясь на корточки и обнимая сына, и целует его в щёку, несмотря на то, что Крис извивается и хихикает, — видел какой-то эпизод диснеевского шоу, где младший брат героя кусал людей, и нам пришлось серьёзно поговорить об этом, не так ли, Супермен?       Крис кивает, Эдди сжимает его в объятиях и встаёт, глядя на Бака с различимым весельем в глазах. — Так, — говорит мальчик гордо, после чего хмурится, поворачивает голову и смотрит на отца. — Это был не Дисней, пап, это была «Доктор Плюшева». — И это мультик Диснея, — терпеливо отвечает Эдди, и Крис хмурится. — Там не было Микки Мауса, — упрямо заявляет он. — На Диснее есть Микки Маус, скажи ему, Бак. — Эдди, ты не прав, — говорит Бак, и Эдди закатывает глаза, пробираясь на кухню. После этого Бак обращается к нему: — Ты ведь не собираешься готовить? — Нет, — сухо отвечает Эдди, и Крис с Баком обмениваются ухмылками. — Можете расслабиться. — Ох, слава Господу, — говорит Бак, подхватывая Криса на руки и опуская его на диван, прежде чем осторожно плюхнуться на него сверху. Крис хрюкает, извивается и сильно тычет Бака в шею. — Эй, — возмущается мальчик, поскольку Бак не двигается. — Эй, ты тяжёлый. — Ты назвал меня толстым? — спрашивает Бак. Крис стонет и снова тычет в него пальцем. — Я не могу двинуться. Гравитация на мне усиливается. То же самое произошло на прошлой неделе. — Ну эй! — с отвращением произносит Крис. — Эта фраза из «Лило и Стич», хватит притворяться. — Tengo dos hijos ahora? — бормочет Эдди, заходя в гостиную с миской моркови и странным соусом, который нравится и Крису, и Эдди. Кристофер взвизгивает, а Бак улыбается, приподнимаясь, чтобы Крис мог взять морковку и обмакнуть её в соус. — Тут больше моркови, чем соуса, дружище, — предупреждает Бак, и Крис надувает губы. Это выражение лица мальчика могло бы кого-то уничтожить, но Баку нравится думать, что он подготовлен лучше. Во всяком случае, большую часть времени. Он поднимает руки в знак капитуляции. — Эй, не вини меня, если соус закончится раньше моркови.       Крис издаёт обиженный звук, которому он с вероятностью в сто процентов научился в видеоигре «Звёздные войны», в которую никак не может перестать играть, и падает на колени Бака, будто в него выстрелили, ухмыляясь ему снизу вверх с кусочками моркови, застрявшими в зубах, и его очки сползают с лица. С такого ракурса Бак может заметить минимум две козявки.       Бак любит этого ребёнка больше, чем любил кого-либо за всю свою жизнь. — Ты отвратителен, — со всей серьёзностью сообщает он Крису, борясь с ухмылкой.       Крис просто запихивает остаток моркови в рот и шумно жуёт. — Tan dramático, — говорит Эдди, опираясь на дверной косяк и скрещивая руки на груди, но и голос, и выражение лица у него ласковые, так что Бак не беспокоится о том, что он слишком… слишком…       «Надоедливый», — услужливо подсказывает ему мозг, но Бак отправляет эту мысль в Гигантскую Коробку Мыслей Бака О Которых Не Нужно Думать На Людях.       Он откидывается на спинку дивана, в то время как Крис продолжает шумно хрустеть морковью, и наблюдает, как Эдди ищет пульт. — Не здесь, — помогает он, когда Эдди отодвигает подушку. Эдди посылает ему раздражённый взгляд, бурча себе под нос что-то на испанском. Бак не понимает ни слова, но там наверняка кое-что не для детских ушей, так что он не спрашивает. Эдди двигает вторую подушку, и в этот момент раздаётся стук в дверь.       Эдди и Бак обмениваются взглядами, ведя беззвучный диалог: — Ты кого-то ждёшь? — Почему я должен кого-то ждать, это ведь твой дом. — Как будто ты гость.       Бак смотрит на Эдди, кивая в сторону коридора, прежде чем вернуть внимание Кристоферу. — Ты съел всё слишком быстро, — говорит он, глядя на стоящую рядом пустую миску. — Будешь ещё?       Крис кивает, слизывая соус с пальца. Бак сдерживается, чтобы не поморщится, вспоминая, что Крис наверняка ещё не вымыл руки после школы. — Нам нужны панкейки, — решает Крис. — Сейчас хорошая погода для панкейков.       У Бака нет слов по поводу погоды для панкейков, но он знает, что Эдди даст ему пинка под зад, если он подсадит Криса на завтрак-вместо-обеда, так что Бак качает головой. — Панкейки едят на завтрак, — говорит он. — А сейчас у нас обед.       Бак смотрит в сторону коридора, размышляя о том, почему Эдди торчит там так долго и почему оттуда не доносится ни звука. Крис ёрзает у него на коленях, пока не устраивается так, что может погладить Бака по щеке, заставляя того вернуть внимание своему любимому ребёнку. — Дэниел из школы говорит, что каждую пятницу они едят панкейки на обед, — заявляет Крис с явным вызовом, и Бак приподнимает бровь. — Твой отец решает, что у нас будет на обед, — парирует Бак. Крис хмурится. — Но ведь готовишь-то ты, — отвечает Крис. — Почему тогда ты не можешь принять решение?       Бак открывает рот, чтобы высказать какой-нибудь бесполезный аргумент против слишком умной восьмилетки, но его прерывает необычайно серьёзный голос Эдди. — Кристофер, — говорит он, стоя в дверном проёме. Эдди не улыбается, что вызывает укол ужаса в сердце Бака. Он проглатывает его и надеется, что волнение не отражается на его лице, когда Крис смотрит сначала на него, а потом на Эдди в замешательстве, — папочке и Баку нужно поговорить о кое-чем взрослом. Можешь пойти в комнату и пособирать Лего? — У Бака неприятности? — спрашивает Крис тихо. — Бак вёл себя хорошо.       Эдди издаёт смешок, но от Бака не ускользает, что он не встречается с ним взглядом. Эдди подходит к дивану, подхватывая Кристофера на руки. — Нет, — отвечает он, глядя на Бака. Тот слегка расслабляется. Эдди не может смотреть ему в глаза и лгать, никогда не мог. — У Бака нет неприятностей. Мы просто обсудим некоторые взрослые вещи. — Типа налогов? — интересуется Крис, и губы Эдди дёргаются, хотя он и утвердительно кивает. — Да, типа того, — подтверждает он. Эдди снова смотрит на Бака, хотя продолжает говорить с Кристофером. — Давай-ка я доставлю тебя в твою комнату, Супермен, а Бак пока отнесёт миску на кухню? — Звучит, как отличная идея, — подаёт голос Бак, улавливая намёк и вставая, к счастью, умудряясь перенести вес на ногу, не поморщившись.       У него была долгая смена. Он должен не забыть сделать упражнения сегодня вечером. Нельзя, чтобы его застукали хромающим на работе. Он обязан быть идеальным.       Бак хватает обе миски, неся их на кухню и засовывая в посудомоечную машину, и оборачивается как раз в тот момент, когда Эдди снова появляется в его поле зрения, на его лице то же серьёзное выражение. Бак сглатывает, стараясь перестать накручивать себя. — Что? — тихо спрашивает он с ноткой беспокойства в голосе из-за того, что Эдди начинает говорить не сразу.       Он ничего не может с этим поделать. То, как Эдди сейчас молчит с каменным лицом и ничего не объясняет ему… в этот момент он так похож на отца Бака, что парень просто не может избавиться от ребёнка внутри него. Он ненавидит это, ненавидит незнание того, что и как ему сделать, чтобы другие стали счастливыми.       Бак даже не замечает, как начинает жевать губу, пока Эдди не преодолевает расстояние между ними и нежно берёт Бака за запястье. Бак чувствует покалывание по всему телу, вызванное шоком, его дыхание застревает в глотке, и он моргает, глядя на Эдди и забыв, как говорить. Эдди, кажется, этого не замечает, просто делает глубокий вдох и легонько сжимает запястье Бака. — Ты никогда не рассказывал о своих родителях, — говорит Эдди, и это даже не последнейшее, что Бак ожидал от него услышать. Он хмурится, наклоняет голову, и, кажется, в этом ничего такого, потому что Эдди наклоняется в ответ. — Я никогда не спрашивал, потому что думал, что это твоё дело, но то, как ты выглядишь всякий раз, когда речь заходит о них, показывает, что вы не ладите.       Бак тяжело сглатывает, борясь с комком в горле. Его родители? Эдди прав, он никогда не говорил о них в контексте чего-то хорошего. Он открывает рот, затем закрывает его, не уверенный даже в том, что вообще собирается что-то сказать.       Эдди воспринимает это за ответ, который Бак хочет выдать. Он снова берёт Бака за руку, делает глубокий вдох, будто он говорит с кем-то, кто паникует. Бак обнаруживает, что его дыхание замедляется, чтобы соответствовать дыханию Эдди, и Эдди кивает, когда Бак берёт себя в руки. — Там люди на крыльце, — сообщает Эдди, — говорят, что хотят встретиться с их внуком.