Пламенеющая лазурь

Каблуки высоких черных сапог слегка постукивали по каменным плитам, местами покрывшимся изумрудным мхом. Вокруг цвела весна — ветер качал лиловые лепестки огромных цветов, обрамляющих дорожки; своим странным резким кличем обменивались сумеречные птицы, и смеющиеся служанки поливали падисары на клумбах, из глубины которых пели сверчки. Все было таким живым, таким полным, что, когда он поднял глаза и увидел его, ему показалось, будто сердце и разум не могут вместить ещё — насыщенность происходящего напитывала все органы чувств до предела. Пред ним во всем своем великолепии, походя на причудливый цветок, возвышался Алькасар-сарай. В розовых и сиреневых стеклах его витражей солнечные лучи раскалывались на радужные пучки. Он вдруг оказался внутри, безмолвным бестелесным духом просочившись через роскошные двери. Все пространство расписного белого зала, испещренного цветочными орнаментами и исполненного воздухом, которого внутри словно было больше, чем снаружи, полнилось света, цвета, недосягаемой и непреодолимой любви к жизни, которая была сильнее всякой тьмы. Здесь была душа — мятущаяся, импульсивная, пёстрая от красочных чувств. Каждый зал, уголок и деталь выглядели так, словно всегда находились на своем месте, были созданы самой природой, которая была лучшим знатоком гармонии среди всех живых и мертвых, одушевленных, божественных и немых. Он брел по залам, и все они пустовали — нетронутые подушки диванов, ни пылинки на золотой посуде, ни отпечатка босой ноги на мраморном полу, и даже бахрома ковров лежала ровно, волосок к волоску, отчего с каждым шагом возрастало ощущение неправильности, спрелости и искусственности, как в запечатанном аквариуме, как в выверенном до тошноты макете. Это был дворец, достойный шейхов и даже богов, но сколько бы комнат ни было пройдено, он не находил ни единой живой души. Солнце садилось.

***

Он очнулся — словно прибой медленно вынес на песчаный берег и утёк обратно — но солёная вода пропитала его, и глаза от неё саднило, как от слез. Аль-Хайтам выдохнул и распахнул веки, чтобы увидеть резной свод потолка с лежащим на нем розовым светом зари. После приятной неги внутри разбухала уже полузабытая тревога, но и сквозь рой противоречащих друг другу суждений, панически мельтешащих и спутывающих обыкновенно прямой и ровный строй мыслей в клубок, сомнения не оставалось — он только что видел сон. Последний раз аль-Хайтам грезил во сне, когда ему было двенадцать — это было в ночь перед днем, как он получил свой первый терминал Акаши. Обряд упанаяны, который каждый юный сумерец ждал с нетерпением, прошел для него гладко. Нередко бывало, что юное сознание не поспевало за раскрывшейся бездонной глубиной тайн мироздания, накопленных в Акаше — по крайней мере эта глубина казалась бездонной ребенку. Некоторые дети испытывали настоящий шок, после чего надевание терминала приходилось откладывать. Аль-Хайтам был смышлен не по годам, и, выучившись читать еще на пятом году от своего зачатия, в двенадцать отнесся к Акаше сдержанно. Позднее это развилось в недоверие. Он привык каждое суждение подвергать критике, в то время как Акаша чаще всего предоставляла однозначные выводы. Бабушка воспитывала его живой, гибкий ум, подкладывая на письменный стол в том числе редкие книги, которых юный аль-Хайтам затем в Акаше найти не мог — и это было еще одной из причин потерять к ней доверие. Он быстро смекнул, что, будучи бесспорно полезным инструментом, она находится полностью во власти Академии. Но главной причиной не полагаться на нее полностью, о которой аль-Хайтам никогда и никому не рассказывал, стало то, что Акаша украла его сны. Это была лишь догадка, одна из нескольких его гипотез, подтвердившаяся лишь годы спустя, но все равно — он в один день потерял всякую способность мечтать во сне, и просто совпадением это быть не могло. Насыщенные до безумия грёзы, порой слишком сильно контрастирующие даже с окрашенной яркими красками реальностью ребенка, который был настолько романтичен и мал, что еще верил в существование аранар, вдруг в одночасье сменились пустотой. Он честно старался прислушиваться ко всем вокруг, кто в один голос твердил, что сны взрослым сниться не должны, что в Городе Мудрости нет места тем, кто ночами проживает другие жизни, потому что они даются только в сети сансары, лишь после смерти и перерождения. Он верил всем этим людям, а потом перестал. Обретение сна вновь, спустя много лет, вернуло его к воспоминаниям о бабушке, причинявшим уже не боль, но блеклую тоску. Он часто рассказывал ей по утрам о захватывающих приключениях или невероятных зрелищах, будучи слишком переполненным чувствами, чтобы ни с кем этим не делиться. Так он возвращался со службы в Академии и сегодня, прокручивая в голове увиденный сон и не совсем понимая, как найти ему толкование, если оно вообще было нужно. С отключения Акаши и момента, когда он выбросил свой терминал, прошел уже не один месяц, но сон вернулся к нему только сейчас; аль-Хайтам бы соврал, если бы сказал, что не ждал этого с почти забытым ребяческим любопытством. За эти месяцы многие в городе уже успели вновь увидеть свои сны, и он не раз слышал на улицах и в харчевнях, как горячо люди обсуждают их, как ходят к гадалкам, дела у которых идут в гору как никогда. Приближаясь к своему дому, аль-Хайтам по привычке и очень быстро нашел глазами нужное окно: у распахнутых наружу оконных рам, залитая светом многочисленных светильников и свечей стояла склонившаяся над рабочим столом фигура. Это тоже было привычно. Вся его будничная жизнь состояла из непрерывных цепочек повторяющихся вещей, превратившихся уже в ритуалы. Малейшее нарушение в размеренности и непредсказуемость ситуаций его не смущали, напротив внося в однообразие приятное оживление для разума, как сегодняшний сон. Приближаясь, аль-Хайтам смотрел — напряженные плечи, острый прямой нос, и внезапно — взгляд в его сторону, на улицу, брошенный будто случайно. Отведенные глаза, занавешенные прядями, выбившимися из-под заколок на затылке. Неспешное потягивание, чтобы размять уставшие за работой мышцы; линии тела, просвечивающие сквозь тончайший шелк рубашки. Они почти сразу начали эту игру, и иногда казалось, что она длилась всю их жизнь. Аль-Хайтам смотрел, а тот делал вид, что не замечает. Кавех все замечал и ждал, но аль-Хайтам притворялся, что не видит. Медленный разворот, перенесенный на одну ногу вес, скрещенные на груди руки. Глаза в глаза. Я видел Алькасар-сарай во сне. Пробегающие мимо уличные оборванцы, задевающие полы накидки и едва не сбивающие с ног, и то не могли отвлечь — аль-Хайтам шел и смотрел, потому что ненавидел проигрывать в этой странной забаве. Взгляд его соперника был недовольным, и нахождение на порядок выше — аль-Хайтаму еще предстояло дойти наверх — делало его даже надменным. При виде ключей с брелком льва, которые аль-Хайтам, выудив из поясной сумки, играючи подкинул и поймал, Кавех улыбнулся краешком губ.

***

— Говорю же, это сущие глупости. Кто согласится ехать неведомо куда ради партии в карты? — Я. — Неужто сумерская лига тебе уже мала? Не успев еще подняться на второй этаж, аль-Хайтам уже их слышал. Он не стал утруждать себя заказом у оккупированной горожанами барной стойки. Ему хватило лишь обменяться усталыми взглядами с Ламбадом, чтобы тот, поприветствовав его кивком, показал затем на потолок и улыбнулся. Аль-Хайтам так давно и часто посещал его заведение, что порой хозяин без лишних слов мог определить по его лицу, чего ему хотелось бы после очередной безумно скучной и рутинной недели. За это сверхъестественное умение постоянные гости ценили его не меньше, чем за отменный вкус подаваемых блюд. Даже в гомоне людей, переполнивших таверну, голос Кавеха прорезался довольно отчетливо — еще одна не поддающаяся объяснению способность, не иначе. Чтобы услышать его, Аль-Хайтаму требовалось лишь остановить льющуюся в уши музыку. Несмотря на шумовое подавление наушников слышно было, как горячо Кавех доказывает собеседникам, что Мондштадт — это не лучшее место для отпуска, и вообще: — Лучше провести свободное время на южных пляжах Порт-Ормоса. — Откуда у тебя столько неприязни к Мондштадту? — поинтересовался Тигнари. Заметив аль-Хайтама первым, он кивнул ему и тут же наполнил ожидавшую его чашу. — Мы были там, и не раз. Отстало, это несомненно, но не так уж скверно, — пожал плечами Сайно. — Разве что ветер бывает слишком сильным. — Главное, что люди там живут славные, — добавил Тигнари. — У меня нет никакой особенной неприязни, я лишь не понимаю, зачем ездить в такую даль, да еще и с завидной частотой. В конце концов, туда добираться больше месяца, — Кавех взял свою чашу и отпил вина, безынтересно покосившись на садящегося рядом аль-Хайтама. — А. Явился, наконец. Тот обменялся кивками с Сайно и Тигнари. Генерал махаматра, атакованный внезапной горячностью Кавеха, медленно перемешивал свои карты для «Священного призыва семерых» — кажется, жаркое обсуждение новости о мондштадтском турнире вынудило их приостановить партию. Мельком оценив ситуацию на игровом поле, аль-Хайтам немедленно понял, что у игрока, по вине которого это произошло, дела совсем плохи. — В «Призыв» играют на всем континенте, а мондштадцы почему-то считают, что все должны ездить к ним. Почему не устроить региональные отборочные турниры под эгидой одной общей ассоциации? — кажется, эта мысль не давала Кавеху покоя. — Иначе это просто несправедливо. — А финал проводить по голубиной почте? — фыркнул Тигнари. Его пернатый плесенник, карта которого лежала на столе, чувствовал себя прекрасно. По крайней мере, много лучше, чем зеркальная дева Кавеха и редкий, переливающийся всеми цветами радуги лавачурл Сайно — ради которого тот и участвовал в Турнире даршанов, но получил в итоге от добросердечного Кавеха. Тот поджал губы: — Нет. Например, можно собраться там, откуда окажется наибольшее количество игроков с максимальным числом побед в отборе. Мондштадцы заявляют, что примут всех желающих, только вот не всякий желающий имеет финансовые возможности добраться до них. А создание ассоциации позволит отправлять на финал лучших игроков за счет вкладов ее членов. — Ты сам сказал, что играют везде, куда тогда девать остальные деньги? Это ведь огромные суммы, — Тигнари нахмурился. — Остаток вкладов можно пустить на развитие игровой индустрии, обучение игроков, организацию профессиональных турниров и благотворительных игр, — перечисляя, Кавех загибал пальцы. — Невероятный простор для фантазии, но наши бравые сумерские правообладатели, как всегда, всё благополучно упускают! За столом повисла тишина. Чтобы спрятать улыбку, аль-Хайтам поднес свою чашу к губам. Финансы оставались для Кавеха более чем чувствительной темой, и подгоняемая этим светлая голова изобретателя порой рождала на свет отличные мысли. — А это… — первым очнулся Сайно. — Неплохая идея. Я никогда о таком не задумывался. — Ну неужели, — Кавех всплеснул руками, подливая себе вина. Пускай он проигрывал партию, но свою долю признания был намерен получить во что бы то ни стало. — Я поражен, что до этого до сих пор никто не дошел. Позор, что это у нас это не развивают, хотя «Призыв» придумали именно в Сумеру. — Не все так зациклены на идее получить выгоду, — негромко ответил аль-Хайтам. Глаза Тигнари заметно расширились, словно он слишком поздно понял, что мог бы предотвратить неизбежное, но не успел. Кавех уставился на соседа с таким видом, словно тот плюнул ему в лицо. — Прошу прощения? — с ядовитой приторностью в голосе откликнулся он, глядя прямо в глаза, хотя до того упорно его не замечал. — Ты намекаешь на то, что я придумал это только потому, что такая схема может озолотить организаторов? Ты вообще меня слушал? — Я сказал абсолютно другое, — ровно ответил аль-Хайтам. — Нет, послушай-ка сюда… Сайно и Тигнари обменялись многозначительными взглядами: один отложил карты, осознав, что в ближайшее время они ему точно не пригодятся, и придвинул к себе винный кувшин; второй устало прикрыл лицо ладонью. — …я прекрасно понял, что ты имел в виду, и не надо притворяться, будто ты этого не подразумевал. — Я не думаю, что закладывание своего смысла в чужие слова и поступки — это продуктивно в рамках коммуникации с другими людьми. О Властительница, он не для того весь день подписывал на продление библиотечные карточки студентов и ученых, чтобы теперь выслушивать глупые обвинения. — Ты сказал о получении выгоды. Как еще это можно понимать? — Выгода бывает не только финансовой, — аль-Хайтам, наконец, ответил на чужой взгляд, чтобы с удовольствием увидеть, как отразилось в чужом лице осознание его слов — сразу подумавший о деньгах Кавех был пойман с поличным. Он сморщил нос и отвернулся. Его уши заалели. — Давайте закроем тему. — Неужели мы можем продолжать? — поинтересовался Сайно. — Пора закончить с этим побыстрее, пока они снова не сцепились, — устало согласился с ним Тигнари. — Мы не сцепились, — в один голос произнесли аль-Хайтам и Кавех, невольно обменявшись взглядами. Глаза у того были уже не разгневанные, но все еще колючие. Тигнари вскинул брови: — Называйте как хотите, но наблюдать за этим не очень приятно. — Участвовать тоже, — заявил Кавех, снова вернувшись к игнорированию соседа — задача заметно облегчалась тем, что аль-Хайтам сидел не напротив, а рядом. Сложив руки на груди, он под столом закинул ногу на ногу, неосторожно задев чью-то обувь. От неожиданности Кавех дернулся, но смотреть на него все равно не стал. В воздухе ощущалось напряжение. Хотя Кавех вечно обвинял его в бесчувственности, аль-Хайтам не спешил его ни в чем разубеждать. Порой истина все равно прорывалась наружу, и, пожалуй, только Кавех и видел его в таком состоянии — но об этом оба, не сговариваясь, предпочитали забывать. Политика полнейшего, подавляющего контроля над своим эмоциональным состоянием была следствием, а не врожденной способностью, но никому об этом было знать необязательно. — Я случайно, — вместо извинения сообщил аль-Хайтам. — Нужно быть осторожнее, — отозвался Кавех. Наглядевшись на его багровеющие уши, лучше всяких слов говоривших о том, насколько он смущен, аль-Хайтам наткнулся на пристальный взгляд Тигнари, на губах которого играла слабая улыбка. Она была неприятной, и аль-Хайтам догадывался о ее значении — Тигнари словно забавлялся, что ему известно больше, чем остальным. По столу с металлическим стуком покатились игральные кости, выпущенные из ладони Сайно. — Играем? Когда партия завершилась — победой Тигнари, конечно, это было более чем очевидно с того момента, как аль-Хайтам впервые бросил взгляд на стол — они погрузились в обсуждение новостей. Последняя их встреча состоялась более двух недель назад, поэтому и Сайно, и Тигнари было что рассказать. Помимо прочего, Сайно вскользь упомянул о недавних сложностях, с которыми столкнулась матра, отказавшись распространяться дальше, но аль-Хайтам все равно сделал себе мысленную пометку — скорее всего, он говорил о том, что слухами дошло до столицы из леса Авидья вскоре после окончания Турнира даршанов, и о чем все страшились говорить во всеуслышание. Тигнари слушал его внимательно и вовремя отодвинул вино, чтобы намекнуть, что разговор сворачивает не туда — как бы ответственно Сайно ни относился к своей службе, выпивая, он становился очень болтлив. Тигнари, в свою очередь, увлекательно, как и всегда, рассказывал о самых обыкновенных аспектах жизни дозорных так, словно это был приключенческий роман — в этом они с Кавехом схожи — подумал вдруг аль-Хайтам, тут же отталкивая мысль подальше. Тот, игнорируя соседа, приправлял рассказ Тигнари смехом и остроумными фразочками. Их взаимоотношения с Кавехом напоминали бесконечную поездку на то возносящихся, то ухающих вниз горках из Снежной, на которых каждый ребенок этой части континента катался хоть раз, если до их мест доходили бродячие цирки из владений Царицы. И хотя последнее время у них не хватало времени воевать друг с другом — из-за навалившейся на обоих работы дома они почти не пересекались — Кавех сегодня явно был на взводе и настроен с лихвой восполнить все упущенные возможности повздорить. Только вот аль-Хайтам ему этого позволять не собирался. — Ты влияешь на него благотворно, — как-то заявил ему Тигнари. — Не понимаю, о чем ты, — аль-Хайтам тогда с напускным безразличием устремил взгляд вдаль. Они прощались после ужина в Гандхарве, куда наставник Дозора порой зазывал их и Сайно, чтобы повидаться с Коллеи и поужинать щедрыми дарами леса и близлежащих холмов. — Ты как грузило для поплавка. — Благодарю?.. — удивился аль-Хайтам. Неподалеку Кавех с хохотом сажал на своего коня какого-то местного мальчишку, пока еще несколько ребят, сгрудившихся вокруг, восторженно и завистливо восклицали, с почтением прикасаясь к конской сбруе — не каждому удавалось покататься с красивым гостем из столицы, который каждый раз привозил им маленькие подарки. — Да нет же, — Тигнари пихнул его в плечо. Он тогда изрядно набрался. Обычно сдержанный и язвительный, он улыбался открыто и радостно, не оставляя сомнений в том, как ему нравятся все, кого он перед собой видит, и вообще — подобные вечера. Стоящий рядом Сайно предусмотрительно забрал у него винную чашу в форме лотоса нилотпала и потягивал оставшееся вино, цепко наблюдая за Кавехом и детьми Гандхарвы. — Грузило выравнивает поплавок, — для наглядности Тигнари изобразил руками водную гладь и леску. — Не дает течению его унести. Вот и ты так же. — А еще оно тащит на дно, полагаю, — мрачно подсказал аль-Хайтам. — Не оно тащит на дно, а непосильная ноша, которую пытаются вытянуть. Ты не даешь ему ее взять, и он становится устойчивее с каждым днем. — Ты точно не Хараватат заканчивал с такими метафорами? — встрял Сайно. Тигнари цыкнул на него. — Он такой не всегда. В последние месяцы Кавех и впрямь стал жизнерадостнее, светлее — хоть какая-то стабильность в жизни ожидаемо шла на пользу, и он больше не напоминал тень прошлого себя, на которую аль-Хайтам тогда случайно набрел в таверне. Но порой всё это возвращалось вновь — и тогда Кавех мало ел и слишком много пил, под глазами залегали темные круги, а на перепалки с соседом сил не оставалось вовсе. Тигнари развел руками. — Полагаю, это часть его пути к восстановлению после всего, что произошло. Откаты неизбежны. Главное, что у него есть ты. Ответить на это было нечего. Покачивая в чаше свое вино, аль-Хайтам прокручивал в голове давний разговор, отрешившись от разговора нынешнего, пока из мыслей его не вырвала повисшая тишина. Подняв взгляд, он обнаружил, что щеки Кавеха розовеют — после четвертого кувшина вина, который им принесли, было несложно сходу определить точную причину. Аль-Хайтам посмотрел на Сайно, который с внезапной заинтересованностью будто бы ждал от него ответ. — Итак?.. — подбодрил он. Заметив, что аль-Хайтам к ним вернулся, он пояснил: — Я спросил, как у Кавеха продвигается с той девицей. — Сайно, она наследница Хомаяни, а не площадная танцовщица. Следи за языком, — раздраженно поправил его Тигнари. — Не понял, — Сайно нетрезво воззрился на него. — Нилу ведь тоже площадная танцовщица. Ты что, только что… — Архонты, нет. Я не это имел в виду. — Ладно, — Сайно вернул внимание молчащему Кавеху и вдруг, озаренный каким-то внезапным порывом, ткнул в сторону Тигнари: — Видите? Вот так решаются недопонимания между взрослыми людьми. Высказывание было совершенно точно обращено и к аль-Хайтаму тоже. Тот, замерев, следил за собравшимися только движением прищуренных глаз, и от его внимания не ускользнуло, как занервничал Кавех. — Может, оставить отношения Кавеха ему самому? — с нажимом произнес Тигнари. Сайно, если судить по его лицу, был застигнут этим внезапным предложением врасплох и явно не счел его привлекательным. — Я лишь из самых добрых побуждений, — он поднял руки ладонями вверх. — Прошу извинить мою профессиональную деформацию, но когда ты по долгу службы обязан беспрестанно лезть в дела других людей… сами понимаете. — Дэвы тебя побери, не позорься, — прошипел Тигнари. Его уши раздраженно прижались к голове. — Они выглядели очень мило вместе, — не унимался Сайно, подпирая щеку рукой. — Никогда бы не подумал, что Кавех может так хорошо выглядеть с женщиной. Пытавшийся отпить вина Кавех подавился и закашлялся, покраснев еще сильнее. Тигнари сложил руки на груди, цепко следя за сидящим напротив аль-Хайтамом. Тот уставился на потолок, ощущая странную смесь эмоций. Больше всего на свете он ненавидел невежество и незнание, но, с другой стороны, какое ему было дело? Годы работы писцом и доступ к самым секретным данным его явно разбаловали. Кавех, который в хорошие дни их «снежных горок» бывал в настроении поделиться всем на свете, о дочери семьи Хомаяни не упоминал ни разу. Наконец откашлявшись, он заявил: — Мы общались по поводу моей работы, вот и все. Не знаю, что ты усмотрел там… и почему вообще за нами следил?! — Мне что, совсем нечего делать? Я ходил на Большой Базар за фруктами. — Ты не ешь свежие фрукты, — насмешливо напомнил Тигнари. — Только сушеные, как будто они в пустыне пролежали неделю. — Значит, за рисом. Я уже не помню, — Сайно отмахнулся. — Прогуливались под ручку, она так звонко смеялась… — Да, такое бывает, если шутить удачно, — огрызнулся Кавех. Глядеть на соседа он все так же упорно избегал. Сайно слегка улыбнулся и покачал головой: — Неплохо… Винная чаша опустилась на стол чуть громче, чем следовало, и все взгляды обратились к аль-Хайтаму. — Какие дела у тебя могут быть с Хомаяни? — не выдержал он. — Глава семьи не так давно вляпался в грязную историю с группировкой пустынников. Они несут огромные убытки, ты не найдешь там того, что ищешь. — Во-первых, это не твое дело. Во-вторых, на что ты намекаешь? — немедленно вскинулся Кавех, яростно встречая его взгляд. — Что я настолько отчаялся покрыть все долги, что теперь дурю богатой наследнице голову? Усталость. Она разливалась по телу и сознанию как липкий густой яд, сковывая и спутывая. Он не сделал ничего, чтобы заслужить эту бесконечную попытку откусить ему голову подобными выпадами и резким тоном. Он никогда не видел в Кавехе врага — и именно здесь, на втором этаже таверны «У Ламбада» он впервые за несколько лет по случайному стечению обстоятельств стал невольным зрителем того, как раскрылась одна из его наиболее беззащитных сторон, настоящий Кавех, которого тот отчаянно пытался защитить прежде, чем кто-то успеет задеть его первым. Как же Кавех боялся, что его заденут, и как же аль-Хайтам от этого устал. Он вздохнул и взмахнул рукой, лениво разминая кисть. — Ты сам это сказал. Лицо Кавеха исказилось от гнева настолько, что любой другой на его месте красивым бы быть перестал. Как и многое другое, на Кавеха это не распространялось. — Да! Ну и пусть. Последнее время у меня ощущение, что я никогда не расплачусь за дворец и никогда от тебя не сбегу, и это приводит меня в ужас! — выпалил он, активно жестикулируя. Его вечно меняющееся, подвижное лицо выражало все одновременно: и горе, и ярость, и что-то презрительно-обжигающее, чему не было слова ни в одном языке. — Мне начинает казаться, что я готов на все ради моры — а это худшее чувство в мире, потому что я ненавижу чувствовать зависимость и бессилие! — Кавех, — тихо позвал его Тигнари, ошарашенный внезапным взрывом чувств. — Не говори так. Ты буквально отказался от огромного приза за победу в Турнире. Он остался неуслышанным. — Каждый день я молился, чтобы моя работа стала успешной, чтобы я снова чувствовал от нее удовольствие, когда проектирую и черчу. И знаешь что? У меня это получается, — он жутко, широко улыбнулся, ударив по столу сжатым кулаком. — У меня прекрасный проект, и я снова чувствую себя живым! И нет, — он повернулся к Сайно, вперив в него пламенный алый взгляд: — он никак не связан с планами жениться на богатой девушке, потому что я выше этого и вернусь на вершину сам, а не благодаря уловкам призрака, сидевшего в Диадеме Мудрости, или чьей-то жалости. Сайно смотрел на него в ответ. — Кто говорит о жалости? Люди женятся по любви. — Любовь — это жалость, по-твоему? — удивился Тигнари. — Даже если бы оказалось, что вы женитесь, я бы за тебя только порадовался, — примирительно проговорил Сайно больше из чувства долга, чем действительно почуяв ответственность за такую бурную реакцию. Тирада Кавеха его ничуть не поколебала — он имел потрясающее умение оставаться безразличным к эмоциям всех, кто не Тигнари или Коллеи. Аль-Хайтам иногда задавался вопросом, не так ли его самого видят другие люди. — Я бы может и хотел, чтобы все было так просто… — явно не договорив, Кавех залпом допил свое вино и осоловело уставился в стол, не закончив мысль — верный знак, что он истратил последние толики энергии и готов отключиться. — Но тогда ты не был бы собой, — закончил за него Тигнари и подал знак маячившему неподалеку служащему таверны. Положив на стол несколько монет, чтобы покрыть весь ужин и выпивку, аль-Хайтам встал, перекинул правую руку Кавеха через свое плечо и с легкостью поднял его на ноги. Теряя устойчивость, тот покачнулся, отчего пришлось второй рукой прихватить его за талию. Разгоряченность кожи ощущалась даже через рубашку. Тот недовольно пробурчал что-то, но затих. Аль-Хайтам посмотрел на него: — Собрался тут ночевать? — Отвяжись, — пробормотал Кавех, прижимаясь ближе.

***

Первым, что он почувствовал еще на подходе к своей комнате на пятом этаже общежития, расположенного под Домом Даэны, был резкий землистый запах. Следом пришла неизбежная злость. Получив степень дриоша уже на втором курсе обучения, он не без удовольствия пользовался своим новоприобретенным правом отправляться в поездки прямо во время учебы. Эту можно было назвать удачной только с натяжкой — и то лишь потому, что теперь карман его сумки оттягивал чуть теплящийся камень, излучающий тусклый зеленый свет. Аль-Хайтам пока не понимал, как к этому стоит относиться. Ему и без Глаза Бога, который он неожиданно обнаружил перед собой во время чтения, жилось терпимо. Люди считали обретение Глаза Бога высшим благословением Архонтов, знаком расположения, и получившие власть над элементами люди почти неизбежно становились великими — только вот у аль-Хайтама планов стать великим не было. Он и в Академию-то поступать желанием не горел. Однако отказываться от такой несомненной привилегии он тоже не собирался. Даже столь примечательное событие не особо скрашивало его впечатления от этой поездки. Буквально все, что могло пойти не так, пошло не так, и его невезение словно продолжалось: открыв дверь, он тут же ее захлопнул, чтобы ненароком не привлечь внимание других студентов, торопящихся к началу занятий. Он ощутил, как в нос ударила густая вонь винного перегара и та самая — резкая и землистая — от ардравийского табака, который совершенно ни с чем нельзя было перепутать. Сатиновая драпировка, отделяющая его половину комнаты от соседской, была наглухо задвинута. Аль-Хайтам, злясь все сильнее с каждым проходящим мигом, сбросил дорожную сумку и распахнул окно, за которым занималось ранее сумерское утро. — Сколько раз тебя просить не накуриваться в комнате? Ты живешь здесь не один, — резким движением он раздвинул серую драпировку, делая проем как можно шире, чтобы побыстрее выветрить запах и заодно разбудить нерадивого соседа, проспавшего свои занятия. Чужую кровать залил свет зари. Накрытая одеялом фигура на кровати даже не пошевелилась, и аль-Хайтам замер, почуяв неладное. — Бахадур? — позвал он. Эта неделя не могла стать еще хуже, но нет — кажется, количество его злоключений грозило побить рекорд. Он, конечно, был наслышан о том, что ардравийским табаком можно злоупотребить до летального исхода, но верить в то, что его не отличающийся интеллектуальным богатством сосед решит испытать это на своем примере, аль-Хайтаму не хотелось крайне. Приблизившись к постели, он потянул его за плечо, переворачивая на спину. Человек, совершенно точно не являющийся Бахадуром, поддался с несогласным стоном, жмурясь и с трудом разлепляя подпухшие красные глаза. От неожиданности аль-Хайтам отшатнулся. — Ты не Бахадур, — отупело выдавил он через пару мгновений. Незнакомец приложил к векам основания ладоней и потер. — Да и слава Кусанали, — хрипло откликнулся он, причмокнув сухими, потрескавшимися губами. — Умоляю, воды. Первое оцепенение прошло, и аль-Хайтам, неведомо почему подчинившись, подал кувшин и смотрел, как молодой человек садится в кровати и жадно пьет, пока по чуть тронутым загаром плечам и спине рассыпаются длинные, как у девы, волосы. Утолив жажду, тот облизнулся. — Ты, должно быть, Хайтам. Бахадур говорил, что ты будешь недоволен. — Невероятно предусмотрительно с его стороны подумать об этом и не выполнить договоренность, — ядовито отозвался аль-Хайтам. Он успел повидать немало пассий своего соседа, но еще ни разу Бахадур не притаскивал никого в их комнату — жилое, личное пространство, неприкосновенность которого аль-Хайтам всегда ценил крайне высоко. Стоило им только познакомиться, как он с порога определил для них самое главное правило — ни один посторонний человек оставаться здесь на ночь не должен. Судя по всему, Бахадур не считал нужным его соблюдать. Задавшись вопросом, сколько тут перебывало человек в его ночное — и не только — отсутствие, аль-Хайтам ощутил отвращение. — Ты, вроде, должен был вернуться завтра. — Сожалею, что нарушил вашу идиллию с участием запрещенных в стенах Академии веществ. Незнакомец фыркнул: — Давай без лицемерия. Бахадур сказал, что ты тоже этим не брезгуешь. — Мне хватает ума принимать меры предосторожности, а не дымить так, чтобы пропах весь этаж. Бахадур зря до сих пор надеется, что его опять в случае чего прикроет отец, преподающий в Вахумане, — на одном дыхании выдал аль-Хайтам. Его губа презрительно дернулась. Глаза, до сих пор полуприкрытые от неожиданно яркого утреннего освещения, вдруг загорелись интересом и распахнулись полностью, и изящество их миндалевидного разреза открыло, что цвет был вызван не раскуриванием до утра табака вместе с его соседом, а от природы алой радужкой, завораживающей в сочетании с утонченными чертами лица и пухлыми розовыми губами. И аль-Хайтам, наверно, очень хотел бы с уверенностью заявить, что это совершенно обычный юноша, каких он уже немало повидал вьющимися возле Бахадура, и в нем не было ничего примечательного. Но аль-Хайтам этого сказать не мог — даже самому себе, потому что это была неправда. Этот человек был красив настолько, насколько не бывают красивы люди, и это почти ослепляло. Тот глядел на него в ответ. Аль-Хайтам вдруг понял, что нежданный гость медленно осматривает его с головы до ног. — Выметайся, — смешавшись, хозяин комнаты отвернулся, чтобы разобрать дорожную сумку. — Надеюсь, это было на один раз, и я тебя здесь больше не увижу. Юноша даже пальцем не пошевелил — наоборот, устроился поудобнее, обхватив накрытые одеялом ноги. — Очень опрометчиво с твоей стороны полагать, что я здесь впервые. Аль-Хайтам сжал зубы. Ну конечно. — Я дважды повторять не буду. — Тебе лет-то сколько? Уверен, что можешь так со мной разговаривать? — Я дриош, — нехотя отозвался аль-Хайтам. Вопрос об академической степени был обычным делом — в Академии строго соблюдалась субординация между старшими и младшими, дриошами, дастурами и хирбадами, и по смазливому очаровательному личику, чуть опухшему после сна, аль-Хайтам сходу предположил, что перед ним очередной шальной первогодка, которого Бахадур заманил к себе на одну ночь. С каждым мигом уверенность в этом таяла. — Великолепно. А я дастур. Так что следи за языком, — юноша откинулся на подушки. — Очень смешно. Повисла пауза. Аль-Хайтам обернулся, чтобы напороться на колючий алый взгляд, которым студент сверлил его спину. Он не шутил. — Это моя комната, и я имею право… — Это не только твоя комната, и, насколько я понимаю, я лежу не в твоей постели, — вяло отозвался тот, разглядывая свои аккуратные розовые ногти. Не понимая, что еще можно предпринять, аль-Хайтам вдруг растерялся. Его упорство и упрямство, ядовитые формулировки вдруг оказались встречены с оживленным сопротивлением — за весь свой не самый богатый опыт взаимодействий с людьми он никогда еще не встречал такого отпора. Как правило другие просто предпочитали обходить его за километр, либо ретировались при первом намеке на недовольство и презрение в его глазах — а выражать их взглядом аль-Хайтам умел не хуже, чем напускать на себя равнодушие. Он медленно выдохнул, силясь сохранить контроль над собой и не наговорить лишнего: — Знаешь что… Незнакомец вопросительно вскинул бровь, и вдруг его взгляд упал на письменный стол за спиной собеседника. Одним умелым движением завернувшись в цветастое зеленое одеяло с головой, он в два шага пересек комнату и очутился рядом. Одеяло придало ему сходство с одеждами женщин пустыни, и волосы, достающие до пояса, это ощущение лишь усиливали. Он весь был немного слишком — красивее любой виденной аль-Хайтамом девушки, но при этом с широкими плечами и острыми росчерками носа, подбородка и скул, которым позавидовал бы любой мужчина. — Это что, Глаз Бога? — восхищенно выдохнул он. — Откуда он у тебя? От потока воздуха аль-Хайтама обдало ароматом дорогого масляного парфюма из падисар, вызвавшим желание зажать нос и параллельно съязвить «украл, конечно». Однако его растерянность усиливалась. Молодой человек, оказавшийся почти одного роста с ним, с искренним любопытством уставился ему в лицо. Ресницы у него были густые и длинные, и отбрасывали на щеки красивые тени. — Только вчера нашел, — сдался аль-Хайтам, отводя глаза. — Во время чтения. — Потрясающе, — внезапно кончиками длинных холеных пальцев, вынырнувших из-под одеяла, юноша мазнул по камню, и по позвоночнику аль-Хайтама пробежала дрожь — это был не страх и не холод. Смутное чувство, что он уже когда-то такое испытывал, его накрыло в тот же миг, и негодование внутри схлестнулось с тем, как жадно захотелось вновь ощутить на спине эти мурашки. Он раскрыл рот, чтобы возмутиться, но напоролся на понимающую ухмылку и поперхнулся словами: — Я… к чужим Глазам Бога прикасаться нельзя. — Правда? — жалобно сведенные домиком брови. — Впредь буду знать. Мне очень жаль, что я тебя смутил. Несмотря на общее выражение раскаяния, было прекрасно видно, что ему ни капли не жаль. — Я не смущен. Пожалуйста, покинь… покиньте комнату. Мне хотелось бы выспаться перед занятиями. Незнакомец зевнул и отвернулся, потеряв интерес. — Я уйду, когда посчитаю нужным. Не переживай так, я буду тих, как мышь. — Прекрасно, — пробурчал аль-Хайтам. Подготовившись ко сну, он задернул свою драпировку и лег, пытаясь осмыслить все, что только что произошло. Гнев, в первую очередь на самого себя и свое необъяснимое оцепенение, его так и распирал, а когда голова, наконец, коснулась прохладной подушки, аль-Хайтам уставился в потолок и осознал, что у него пылают уши. Как засыпал, он не помнил. Едва успев открыть глаза, он раздвинул штору. Солнце уже заливало пространство между их кроватей, и чужая пустовала. Следов незнакомца с алыми глазами нигде не было видно — он ушел. В комнате едва слышно пахло падисарами.

***

Впервые с окончания Турнира даршанов они делили завтрак. Обыкновенно один вставал позже, или просто уходил, хлопнув входной дверью, после ссоры накануне, чтобы выпить кофе где-нибудь на улице Сокровищ. — Все ли по нраву почтенным господам? — с поклоном спросил Фархад — домашний слуга, которого аль-Хайтам нанял вскоре после становления писцом Академии. — Катаеф сегодня просто изумительно вкусный, — улыбнулся ему Кавех, отправляя очередной блинчик с творожной начинкой в рот и жмурясь от удовольствия. — Передайте похвалы повару. Повар, просияв, поклонился еще раз. Он был славным парнем, которого аль-Хайтам впервые встретил несколько лет назад еще ребенком на Большом Базаре вместе с торговцем мясом — тот обращался с зашуганным и вечно битым маленьким Фархадом, как с собакой. Аль-Хайтам как раз находился тогда в поисках человека, который смог бы поддерживать в его доме порядок; даже если бы Фархад не справился, он просто отправился бы восвояси как свободный человек, а не раб, и без труда смог бы найти в огромном городе занятие более приятное, чем тяжкий труд, отдающий смрадом животной крови и жужжанием бесконечных мух. Так повелось в Сумеру — слуги были у всех знатных господ. Рабство давным-давно отменили, и рабовладение жестко наказывалось, но странствующие или проживающие вдали от столицы сумерцы часто не торопились отказываться от этого ужасающего пережитка древних времен. Когда аль-Хайтам был маленьким, дом его родителей полнился вольнонаемными всех мастей, получавшими хорошее жалование: поварами, горничными, садовниками, конюшими и псарями. В доме бабушки, где аль-Хайтам после ухода из жизни своих родителей неспешно и спокойно достигал осознанной поры жизни, проживали лишь две служанки, которых вполне хватало для помощи по хозяйству. Впервые с необходимостью выполнять работу по дому он столкнулся уже будучи взрослым, что для человека его происхождения было редкостью — некоторые отпрыски богатых семей так никогда и не притрагивались ни к метле, ни к грязной посуде. Он не брезговал работой — вовсе нет. Подогнув под себя ноги, они с Кавехом сидели на зеленых подушках в гостиной, как не раз сиживали с тех пор, когда Академия выделила этот дом им и другим участвовавшим в исследовательском проекте студентам. В те времена домашние обязанности они делили поровну, и, вспоминая необходимость еженедельно перемывать все комнаты немаленького дома, аль-Хайтам мысленно содрогался — больше беспорядка он ненавидел только бесконечную рутинную работу, повторяющуюся слишком регулярно и отнимающую слишком много сил. Так он и привел Фархада в дом. Чумазый юноша, отмывшись и получив в подарок новую рубашку и шаровары, ежедневно отплачивал усердием и жалованием распоряжался с мудростью, отправляя часть матери в Караван-рибат, а другую откладывая на скромную жизнь в районе возле Бимарстана, где обретался рабочий люд Сумеру. Аль-Хайтам отпил ароматный горький кофе. Потребовалось немало усилий, чтобы научить Фархада готовить приличный напиток, но все окупалось с лихвой. Рядом от удовольствия застонал Кавех — он определенно думал точно так же. Несмотря на стычку в таверне накануне, настроение у него было явно превосходное. Их мирное сосуществование в течение пары недель накладывало свой отпечаток. — Что ты так смотришь? — Кавех отбросил упавшие на лицо волосы и потянулся за гроздью зеленого винограда на столе. — У меня что-то на лице? Аль-Хайтам покачал головой. Кавех хмыкнул. Он помолчал, закидывая в рот виноградины, но все же не выдержал — было видно, что его так и распирает от желания поговорить. — Ты слышал новости? У меня есть подозрение, что это то, о чем вчера рассказывал Сайно, — громким шепотом заявил он. — Об Азаре? Кавех кивнул. — Поверить не могу, что они его прозевали. Отложив ложку, аль-Хайтам облокотился на подушки: — У всех бывают промахи. Теперь у матры будет еще больше хлопот. Может быть, это отвлечет их от Академии хоть немного, и они перестанут третировать ученых как раньше. — Все настолько плохо? — Кавех вскинул бровь. — Мне казалось, после изгнания Азара матра ослабила хватку. — Если лично ты не почувствовал на себе давления, то можешь считать, что тебе повезло. Я бы не сказал, что что-то кардинально переменилось, так что даршанам эта суматоха будет только на руку. Кавех неверяще усмехнулся. — Поверить не могу, что все ваши усилия пошли прахом. — Не все, — ровно возразил аль-Хайтам. — Властительница теперь свободна, это важнее. Поймав на себе искрящийся интересом взгляд, он предпочел его проигнорировать. Как бы Кавех ни пытался, он так и не смог выведать подробности спасения Кусанали из лап Академии, в котором аль-Хайтаму довелось поучаствовать; так и должно было оставаться, хоть это и привело к немалому количеству капризов и мелких ссор. — У меня хороший проект, — помолчав, негромко сказал Кавех. — С очень приличным авансом. Он снова умолк, будто не зная, куда развивать это дальше, или просто не желая этого делать, потому что само известие предполагало напрашивающийся и весьма очевидный вывод. — Не уверен, что стоит возлагать большие надежды, но мне бы очень хотелось. Возможно, после его окончания я смогу целиком покрыть свой долг госпоже Сангема-бай. Каждая выплата ей неизбежно приближала момент, когда Кавех покинет этот дом — это понимали оба. — Полагаю, это хорошая новость, в отличие от Азара, — с долей юмора ответил аль-Хайтам, не глядя на него. — О да, — безэмоционально откликнулся Кавех. — Ты даже не представляешь, насколько. Аль-Хайтам бросил в его сторону быстрый взгляд — его сосед заметно поник, несмотря на явный энтузиазм, который всегда выказывал, говоря о своем съезде. Кашлянув, он отстраненно произнес: — Что-то не так? — Задумался о возложении надежд. Аль-Хайтам промолчал, ожидая продолжения. Кавех вздохнул. — Кажется, это далеко не первый раз, как я упоминаю тебе о том, что в этот раз я точно смогу, и этот проект ну точно мне поможет. И всякий раз все катится в Бездну или не оправдывает моих ожиданий. Вот и подумалось — может вовсе перестать рассказывать? Комната погрузилась в тишину настолько, что стало слышно, как поет во соседнем саду сумеречная птица. С кухни донеслось негромкое дребезжание — Фархад убирал помытую посуду. — Может ли быть так, что я хочу этого настолько, что когда мое желание обретает форму слов, то оно как будто… материализуется? — пробормотал Кавех. — Слова ведь могут иметь физическую силу. — Это не более, чем заблуждение. Слова — лишь инструмент, который облекает намерение. Придание мистической силы тому, что им не обладает — это ненаучно. — Ах да, опять в тебе проснулся выпускник Хараватата. — Не думаю, что дело в немедленной материализации желаний. Скорее, проблема может скрываться в другом, — отозвался аль-Хайтам, выбирая наиболее общие фразы. На Кавеха он смотреть избегал. Тот всем своим видом излучал уязвимость. Лишнее слово — и это славно начавшееся утро рискует быть испорченным руганью. Сам аль-Хайтам прекрасно осознавал, что именно из раза в раз встает на пути Кавеха к исполнению его заветных желаний, но при любом упоминании этого тот взрывался и начинал защищаться с таким упорством, словно ему нанесли смертельную обиду. — И в чем же может скрываться проблема? Аль-Хайтам с трудом подавил желание закатить глаза, ставя финджан на блюдце. Однако Кавех, казалось, интересовался искренне. — Думаю, что пока ты сам до этого не дойдешь, любой взгляд со стороны будет бесполезен. Но мне приятно, что ты изъявляешь желание прислушаться к моему мнению. — Ты достаточно умен, хоть в отношениях между людьми ничего и не смыслишь, — Кавех пожал плечами. — Полагать, что для меня являются загадкой человеческие чувства — это ошибка. — Это я знаю прекрасно. Я говорил об ином. Они обменялись напряженными взглядами. — Если ты опасаешься, что рассказы могут как-то повлиять на ход твоего проекта, можешь ничего мне не сообщать, — выдержав паузу, ответил аль-Хайтам. — Благодарю за разрешение, — безэмоционально откликнулся Кавех. — Сдается мне, не все там так гладко, как ты пытаешься изобразить, иначе бы у тебя не возникали подобные мысли. Ответом был оскорбленный взгляд и распахнувшиеся в идеальную «о» губы. Ничто не могло показать еще более красочно, что аль-Хайтам попал прямо в точку. — Попробуй сначала решить непосредственные затруднения и провести работу над ошибками, прежде чем в очередной раз сваливать вину за провал на собственное невезение или магию слов. Это все, что я могу тебе сказать по этому поводу. — Кажется, я не спрашивал твоего совета, — нервно ответил Кавех. — Разве? — аль-Хайтам отпил кофе, поверх чашки невинно взглянув на начинающего закипать соседа. — Мне показалось, ты именно это и сделал. — Ты совершенно не понимаешь намеков, — и вновь напрягшиеся плечи и печальный излом бровей, на что аль-Хайтам покупаться не собирался. Он намеренно оставлял Кавеха один на один с его мелкими неприятностями — ему было полезно преодолевать их, чтобы вновь обрести веру в себя. Сам того не осознавая, он, даже отстранившись, пристально за всем наблюдал, выслеживая потенциальные угрозы, будто высоко сидящий сокол. Но что проблемного могло быть в проекте с хорошим авансом, от разговоров о котором у Кавеха зажигались глаза? Расхождения с заказчиком во вкусах на садовые ограды? Чувствуя явное недовольство с его стороны, он развернул утреннюю депешу из Академии, тем самым дав понять, что разговор окончен. В следующий раз, когда он оторвал глаза от неровно скачущих букв новенького младшего писца, Кавеха в комнате уже не было.

***

— Я думала, что учеба на Хараватате — это сложно, но лекции в Вахумане — это сущий кошмар. Наши занятия по древнесумерскому — просто детская забава по сравнению с тем, чем пичкают вас. — Скажи спасибо, что ты не в Кшахреваре. Мало того, что они учат физику и математику, так еще подобным занимаются. По группе студентов прокатился смех. Аль-Хайтам терпел их болтовню последнюю четверть часа. Обычно чтение на свежем воздухе даже в людном месте не вызывало у него никаких проблем, он погружался в текст так глубоко, что полностью отрешался от остального мира. Не в этот раз — эти студенты толпились слишком близко к его излюбленному месту в Саду Разан. Оторвавшись от книги, он уставился на них и обнаружил целое сборище: для этого времени народу в саду внезапно стало слишком много — по направлению их теней аль-Хайтам навскидку определил, что он сам тут провел уже несколько часов и настал обеденный перерыв, после которого он должен был идти в библиотеку. Поздняя зима радовала особым теплом — хотя в Сумеру никогда не бывало снега, вода не замерзала, а деревья красовались зеленой кроной круглый год, все же большинству зимняя погода приносила ощутимый дискомфорт. Солнце палило, прогревая все вокруг, но студенты по старой зимней привычке мерзло кутались в форменные мантии с тканевыми вставками цветов своих факультетов. Оказавшаяся около аль-Хайтама компания была в прямом и переносном смысле пестрой: Академия много делала для того, чтобы развивать межфакультетные связи, начиная с перемешивания студентов в общежитиях и заканчивая всячески поощряемыми междисциплинарными исследованиями. Аль-Хайтам видел в этом смысл, но сам в подобном участвовать не желал — ему с лихвой хватало не блещущего умом соседа-кшахреварца с табачной зависимостью. — Мои старшие братья попали в Спантамад, и теперь они гордость семьи, — пожаловался юноша с синим павлином на берете. — А меня вообще будто за человека не считают, хотя я с детства люблю звезды. Папа на упанаяну даже подарил мне вулканическое стекло, чтобы смотреть на солнечные затмения. — Не знаю, что им не нравится. Моя девушка с Ртавахиста, и она мне предсказала степень дриоша за два года. — Поди сам спроси! Большинство уверено, что у нас одно шарлатанство. — Это точно из-за нынешнего генерала махаматра, — убежденно заявила девушка, жаловавшаяся на лекции в Вахумане. Аль-Хайтам ощутил, что ее голос смутно знаком — это осознание привело лишь к раздражению, он не любил забивать голову ненужной информацией, особенно если она касалась других людей. — Не переживай, Ртавахист скоро восстановит свое доброе имя. Тем более что Великий Мудрец тоже от вас. — Поблагодари Властительницу, что ты не на Кшахревар пошел, — вставил другой голос. — Мало того, что они зубрят абсолютно невыносимые формулы, так еще и работают… как рабы, — поддакнул третий. — Тоже мне, архитекторы. Студенты захихикали, почти сразу сбившись на шушуканье, которое пронеслось по всей толпе. Аль-Хайтам снова оторвался от книги. Нет, в таких условиях читать было решительно невозможно. Придется отправиться в библиотеку сейчас — но если он окажется там раньше Лизы, то поддевок ему не миновать. Он почти видел ее лукавый взгляд: неужели аль-Хайтам решил взяться за ум и превзойти меня в усердии? Со вздохом приняв свою судьбу, он поднялся с лавки, чтобы снова услышать вокруг голоса, еще более смущенные, чем прежде. — Идет, идет! Возвращается… Прокладывавший себе дорогу через толпу аль-Хайтам остановился, когда добрая ее половина вдруг подалась на него, вынуждая попятиться. Чтобы увидеть, о ком речь, пришлось вытянуть шею. По созданному студентами живому коридору, который почти сразу сомкнулся за ним, шагал высокий молодой человек — его длинные пшеничные волосы были собраны в небрежный узел на затылке, а пухлый розовый рот довольно улыбался. — Чтоб меня, какой же красавчик… — Что, даже красивее наставника Викрама? Никогда бы не подумала, что ты решишь его предать, — послышалось рядом, и студенты, до ушей которых дотянулся этот диалог, прыснули от смеха. Неизвестный студент поставил на узорчатые плиты ведра с краской и смахнул пот. Вокруг послышались сдержанные ахи; толпа снова начала двигаться, давая пространство там, где он жестами попросил отойти, чтобы не мешать. Оказалось, что студенты Кшахревара занимались реставрацией монумента «Возносящейся мудрости» в виде традиционной сумерской башенки, которая пострадала после дождливой зимы. Аль-Хайтам понял это по серым одеждам других молодых людей и девушек, сгрудившихся у основания и наносящих краску валиками и кистями. Потому что на привлекшем всеобщее внимание студенте одежды почти не было — лишь короткие, доходящие до середины икры шаровары, из-за чего его действительно можно было принять не за учащегося Академии, а обыкновенного раба. Серая холщовая рубашка была спущена и завязана вокруг бедер бесформенной тряпкой, а на прогретом зимним солнцем камне он стоял босиком, шевеля пальцами ног как готовящийся побежать по мостовой сорванец из Нижнего города. Его чуть смуглая, словно он уже успел загореть, кожа на солнце как будто сияла изнутри. Прикрывая глаза ладонью, чтобы свет не бил в глаза, студент внимательно осматривал монумент, прикидывая оставшийся объем работы. На самом деле, не он один был без рубашки — два других юноши тоже щеголяли голым, хоть и менее худощаво-подтянутым, торсом, и о причине догадаться было несложно — их форма, перемазанная краской, валялась в куче неподалеку. Невысокая кшахреварская студентка, усердно мешающая оттенки рядом, и вовсе была испачкана в краске с головы до ног. Отпечатки были даже на лицах — все без конца вытирали со лба пот от палящего солнца, которое делало и без того непростую физическую работу лишь тяжелее. Несложно представить, каково им было бы выполнять ту же задачу посреди лета. Благо, эксцентричные преподаватели с Кшахревара подобной любовью к садизму не славились. — Вот бы мне такого соседа… — мечтательно вздохнул парень неподалеку. Каждая подобная реплика сопровождалась взрывом сдержанного смеха. — А то моему пока что только без конца присылают орехи аджиленах в меду. Мы такими темпами не влезем в форму к следующему семестру. — Это тебе еще повезло, — откликнулась девушка рядом. — Мне соседка засунула под кровать плесенника… Клянусь, она меня довести хочет. — Дорогие коллеги! Мы бесконечно признательны, что наши реставрационные работы в Саду Разан вызвали такой живой интерес, но вы рискуете пропустить обед, — обеспокоенно и громко объявил объект всеобщего внимания, развернувшись к людям. Аль-Хайтам ошеломленно застыл, сходу узнав этот голос. Память на лица была его слабой стороной, но вот хороший слух подводил редко. В нос тут же ударила странная смесь растительных запахов, пришедших вслед за воспоминанием. Падисары с табаком, заря, прикосновение к Глазу Бога. — Да ладно вам! — выкрикнул кто-то с другой стороны круглой площадки. — Если матра пронюхает, что вы сняли форму на территории Академии — вам же влетит. Студент развернулся в сторону, откуда донеслись эти слова, и рассеянно пробежался глазами по лицам студентов. Аль-Хайтам вдруг ощутил себя неуютно и невольно сделал шаг назад, будто в страхе быть узнанным в толпе людей, жадно впитывающих зрелище. — Но вы нас не выдадите, правда? — игриво подмигнув, кшахреварец послал воздушный поцелуй, и студенты одобрительно завопили, а там, откуда донесся выкрик, началась толкотня — друзья тискали адресата поцелуя так, словно он только что защитил диссертацию. Сам того не заметив, аль-Хайтам снова оказался возле той компании, что так нагло отвлекла его от чтения. — И впрямь красавец, — протянул тонкий женский голос. — А по мне так на крысу похож. — Не завидуй, ты себя-то в зеркало видел? — Да сами взгляните, у него глаза красные, как кровь. Аль-Хайтам сверился — и правда. Только он в этих глазах видел отблески пустынного заката. Студент, закончив заигрывания с публикой, присоединился к работе наравне с остальными, и толпа начала понемногу редеть. Даже столь увлекательное действо не стоило того, чтобы оставаться голодным до вечера. — Вы его знаете? — спросил юноша с Ртавахиста, жаловавшийся на незавидную долю нелюбимого сына в семье. — Лично не знакома, только слышала. На Кшахреваре он звезда. Говорят, наставники возлагают на него большие надежды. — А, это случайно не тот, у которого отец… — окончание фразы потонуло в шипении остальных. — Так он из академической семьи? — студентка Амурты скривила рот. — Так сразу и не скажешь. Больше на бедняка со Стены Самиэля похож. — Не все смуглые сумерцы — бедняки со стены Самиэля. Может, мать с пустынником согрешила. — А по мне он больше похож на иностранца. Внешность у него необычная, хоть и красивая, да. Аль-Хайтам неосознанно скрипнул зубами. Студенты вытянули шеи, чтобы смерить кшахреварца презрительными взглядами и снова принялись молоть языками — их разговор вдруг свернул к браку и академическим исследованиям. — Вообще, поскорее бы найти девушку и получить степень дриоша. Тогда бы мы смогли путешествовать вместе. Так ведь дешевле. — Очень на тебя похоже — ни слова о романтике, — фыркнула девушка с Амурты. — И это ты мне говоришь? — возмутился студент с желтой лошадью Вахуманы на нашивке. — Сама только и твердишь о том, что нужна хорошая партия. — Потому что это факт. Лучшие исследования в истории Академии были проведены именно семейными парами или людьми, которые потом ими стали. И, согласно последним статистическим данным, люди, близкие по интеллектуальному уровню, образуют самые крепкие и плодотворные союзы. — Два умных человека в семье — это сложно, — вздохнул третий голос. — Пойдемте уже, — сказала рыжая студентка Спантамада, до того пожиравшая работавших кшахреварцев глазами. — Конспекты сами себя не напишут. Вместе с изрядной долей насмотревшихся молодых людей и девушек аль-Хайтам направился наверх, ко входу в Академию. Поначалу приличных размеров толпа быстро рассеялась, направившись кто куда — большинство скрылось за дверьми, ведущими к отделениям своих факультетов, и до Дома Даэны добралась лишь малая часть. Аль-Хайтам был среди них. — Ты опоздал, — заявила Лиза, сгребая свои конспекты и учебники, чтобы освободить пустующее место напротив. Сегодня поблизости оказался только какой-то ученый с Амурты, в одиночестве штудирующий анатомический трактат за соседним столом — в Доме Даэны бывало немного желающих позаниматься в такой час, к тому же пора экзаменов казалась далекой. Многие просто наслаждались жизнью, стараясь появляться на занятиях ради приличия, и всерьез об учебе почти не думали. — Превосходное наблюдение. Не пробовала перевестись на Ртавахист? С такими глазами тебя можно использовать вместо телескопа. — Немного неуклюжий комплимент, но я всегда подозревала, что ты от моих глаз без ума. Благодарю. Лизу обидеть было невозможно, и это аль-Хайтаму симпатизировало не меньше ее флегматичного темперамента. Познакомившись с ней год назад, он был изумлен: еще ни один знакомый ему человек не обнаруживал такой же, как у него, тяги к знаниям, и при этом абсолютного презрения к организованному учебному процессу. Лиза, однако, учиться себя заставляла и неукоснительно соблюдала устав — в отличие от аль-Хайтама, который не брезговал прогуливать — и иногда поражала даже наставников. О ней быстро заговорили, как об одной из самых одаренных студенток последних лет. Еще никто не закрывал базовый четырехлетний курс Спантамада за десять месяцев. Как-то на вопрос аль-Хайтама, почему она так старается, та пожала плечами: — Я не планирую задерживаться тут надолго. Хочется домой. Аль-Хайтам кивнул, не совсем ее понимая. Они не были близкими друзьями, и Лиза мало делилась подробностями непосредственно своей жизни в Мондштадте, с удовольствием сообщая лишь всяческую историографическую и легендарную чепуху про духов ветра, красноволосых воительниц и лазурных драконов — и лишь только если ее об этом спросили. Но аль-Хайтам не раз заставал ее за тем, как она, улыбаясь, будто девочка, перечитывала чьи-то письма на дорогой гербовой бумаге, на сургуче которых каждый раз разламывалась печать в виде разлетающихся одуванчиков. — Ты уже пишешь вторую диссертацию? — Нет, повторяю курс по расширенной теории артерий земли. Такая скука, — Лиза бросила перо. — Честно говоря, вторая мне откровенно надоела, информацию приходится собирать по крупицам. Думаю, сначала с первой разберусь. — Ты планируешь сдавать их друг за другом?.. — тон аль-Хайтама невольно выдал его удивление. Кто же ждал ее дома, что она так торопилась? Но он знал — раз Лиза не рассказывает сама, то это его не касаться не должно, и благоразумно помалкивал. — Да. Думаю, выделить на это неделю поближе к дню летнего солнцестояния. Неудивительно, что о ней по всей Академии ходили самые невероятные слухи — ее переливающийся пурпуром Глаз Бога, висящий на шее, этому только способствовал. Многие ученые корпели над диссертациями годы и годы, потом сдаваясь и так и не получая долгожданную степень дастура. Одной из причин, которая в глазах аль-Хайтама играла в пользу Лизы, было то, что она не утомляла его разговорами. Внешне расслабленная, порой до вялости, она никогда не досаждала ему, подсознательно чувствуя грань, когда сказанного становится уже слишком много, поэтому их регулярные встречи в библиотеке заменяли аль-Хайтаму социальную жизнь, и обмена несколькими фразами в день ему всегда хватало с лихвой. Он бы соврал, если бы сказал, что никогда не чувствовал слабые уколы одиночества, которое со смерти бабушки взяло над ним безраздельную власть. Порой ему даже казалось, что именно поэтому бабушка так настаивала на том, чтобы он все же зачислился и получил образование — не из-за своей веры в его исключительную полезность, а боясь, что ее любимый мальчик останется совсем один, наедине с собой в опустевшем доме. И когда он остался там один, то продал дом и поступил в Академию. Сложно было отрицать природную необходимость в периодической коммуникации с другими человеческими существами разной степени осознанности. Аль-Хайтама не раз клеймили нелюдимым, и не без причин. Однако мизантропом он не был. — Если я усну, растолкай меня, пожалуйста, — зевнула Лиза. — Ни в коем случае. — Как хорошо, когда рядом есть человек, на которого можно положиться. Через несколько минут оторвавшись от учебников, чтобы макнуть перо в чернила, аль-Хайтам обнаружил, что та сладко спит, и слегка улыбнулся. Ей и правда не помешал бы короткий дневной сон. Счет времени от него ускользнул — и в реальность вернули непривычно громкие для Дома Даэны звуки шагов и гневное бормотание. Нахмурившись, он обернулся в сторону их источника. По длинному мосту, пересекающему огромный библиотечный зал, преподаватель в серой мантии сердито тащил кого-то за шиворот по направлению к подъемнику, который вел в кабинет Великого Мудреца на самом верху. Узнав студента, из-за своего положения напоминающего провинившегося котенка, аль-Хайтам сглотнул — это был тот кшахреварец с алыми глазами. Форменная рубашка, вся в синих и лазурных пятнах краски, уже была на нем, но ноги оставались такими же босыми, и он то и дело неловко спотыкался, стараясь поспевать за разъяренным коротышкой-ученым, тащащим его вперед. Внезапно их взгляды встретились через половину гигантской библиотеки, и студент улыбнулся и неловко помахал. Никак не отреагировав, Аль-Хайтам вернулся к чтению. Лиза продолжала спать, и вскоре в Доме Даэны воцарилась привычная тишина. Во время чтения мгновения пролетали незаметно, быстрее песка, пересыпающегося в часах; легче взлетающей в столпах света пыли. — Здравствуй. Память услужливо дала непрошеную подсказку, и еще не повернувшись к подошедшему, он уже знал, кто перед ним. Он уже был переодет в приличествующую каждому студенту полную форму — разве что, без берета с кшахреварским львом. В отличие от длинного, ниже колен камиса в цветах факультета, крой которого был почти идентичен у студентов и студенток, берет не считался обязательным, так что многие этим с удовольствием пользовались. Аль-Хайтам кивнул, вперив в него непроницаемый взгляд. Такой всегда работал безотказно, когда требовалось кого-то отпугнуть. — Я заметил тебя случайно, — молодой человек чуть отклонился, оборачиваясь к пересекающему Дом Даэны мосту. — И решил, что раз жизнь опять нас столкнула, то это хороший повод принести извинения за тот случай. Меня зовут Кавех. Приложив руку к груди, чтобы выразить искренность, студент коротко поклонился и ему, и уже очнувшейся от обеденной дрёмы Лизе. Краем глаза аль-Хайтам увидел, как заинтригованно та на него смотрит. — Аль-Хайтам, — нехотя ответил он. Кавех улыбнулся и кивнул — длинные золотые серьги с инкрустацией из подчеркивающего цвет багровых глаз тришираита чуть качнулись. На поясе его серый кшахреварский камис был подвязан кушаком с бахромой из золотых нитей. Лишь этих деталей уже было достаточно, чтобы понять — он из далеко не бедствующей семьи, либо за время учебы он уже успел сделать себе имя, чтобы получать за свою работу хорошее вознаграждение. — Мне не стоило так себя вести после той ночи, — продолжил он. — И прикасаться… Он взглянул на зеленеющий на чужом поясе Глаз Бога, и в глазах промелькнуло мимолетное вожделение. Аль-Хайтам, не привыкший к пристальному вниманию окружающих, теперь часто ловил на себе подобные взгляды от людей, обделенных милостью Архонтов. — …прикасаться тоже не стоило. — Мне отойти или закрыть уши? — поинтересовалась Лиза. Ее взгляд заинтересованно блуждал по лицу и наряду Кавеха. — Нет, — спешно откликнулся аль-Хайтам. Он знал, что она не полезет с расспросами, если он не заговорит об этом сам, но из-за формулировок Кавеха все звучало настолько двусмысленно, что давало широкое поле для разгула фантазии. Он раздосадованно сжал челюсти. Рассказывать, что его сосед накуривается ардравийской дурью, а это один из его любовников, тоже не хотелось. — Как скажешь, — Лиза подперла щеку рукой и улыбнулась. Ее лицо мягко розовело после дневного сна. — Извинения приняты, — ответил аль-Хайтам, не особо понимая, что еще можно сказать. Ожидая, что его оставят его в покое, он повернулся к столу. — Чтобы продемонстрировать мои добрые намерения, я хотел бы угостить тебя и твою прелестную спутницу, — он подарил Лизе лучезарную улыбку: — в недавно открывшейся таверне над портом. Там подают изумительный сабз. — Очень щедрое предложение, но… — Мы с радостью отужинаем, — перебила его Лиза. Между ней и Кавехом сразу установилось нечто неосязаемо теплое, и аль-Хайтам бросил недовольный взгляд, чтобы выразить свои мысли на сей счет. — И, умоляю, я не его спутница. Мы водим лишь скромную дружбу. — Вот оно как, — Кавех понимающе кивнул, медленно расплываясь в улыбке. — Сегодняшний вечер подойдет? Если нет, мы можем выбрать любой другой. — Вполне, — ответила Лиза. — Великолепно. Тогда я буду ждать вас там после заката. Мы с владельцем приятельствуем, так что он выделит нам лучший стол, — Кавех просиял. Коротко поклонившись еще раз, он с грациозной походкой, в которой не было ни следа от неуклюжего провинившегося студента, пошел прочь. — Что бы ты ни подумала, — осторожно произнес аль-Хайтам. — Это не то, что ты думаешь. — Очаровательный, — протянула Лиза. — Сладенький, как рахат-лукум. — Он? — аль-Хайтам фыркнул. — Ну да, конечно. Не знаю, что у него на уме, но со мной наедине он вел себя абсолютно иначе. Лиза оценивающе смотрела на него несколько мгновений. Почувствовав это, аль-Хайтам поднял глаза, чтобы встретиться с ней взглядом. — Что? Девушка улыбнулась, что-то помечая у себя в конспектах: — Да так. Весна скоро.

***

После скомканного взаимным недовольством завтрака они больше не пересекались; так прошел следующий день и тот, что настал после него. Ужиная в гостиной в одиночестве, аль-Хайтам порой ловил себя на том, что поглядывает на излюбленное место Кавеха на боковой тахте, откуда можно было с легкостью дотянуться до прислоненных к стене дутаров — иногда он развлекал себя игрой на них, и сложно было отрицать, что струны были ему так же подвластны, как карандаши и кисти. Кавех и раньше уезжал надолго и без предупреждения, прихватив с собой дорожную сумку и Мехрак. Учитывая обширные владения Властительницы Дендро, чтобы добраться до отдаленных сумерских провинций требовался не один день, так что поездки нередко затягивались. Аль-Хайтам вернулся к этой мысли, проезжая через Караван-рибат неделей позже их последнего утреннего разговора. Вновь вернувшееся чувство было сложно объяснить рационально — оно определенно не было беспокойством. Он всего лишь ненавидел быть не в курсе. Незнание иссушало его, как палящее солнце, и утолялось лишь заново поступающей информацией — зияющие дыры бытия и сознания он заделывал всю свою сознательную жизнь и с завидным упорством. Он позволял себе быть невежественным в некоторых аспектах, но с каждым годом их не становилось меньше — жажда знания была выжигающей, вызывающей неприятный зуд, как от прорезывающегося зуба, которому изо всех сил хотелось помочь. Пропадающий на недели Кавех всегда утолял этот зуд присылаемыми с сумеречной птицей письмами, где вкратце сообщал, что здоров, и обязательно выплатит арендную плату за прошедший месяц — только если аль-Хайтам вышлет ему немного моры взаймы, потому что расходы превысили бюджет. И нет, это ни в коем случае не связано с транжирством в тавернах или новыми сортами вина, мимо которых невозможно было пройти! В этот раз никаких писем он не получал, и это было… непривычно. Должно быть, аванс действительно оказался хорошим. — Один поэт писал, что объятия прекрасны тем, что у человека становится два сердца, — раздалось позади. В голове крутилась какая-то навязчивая мелодия, которую он никак не мог распознать. Это бесило не меньше того, что она почти заглушала все остальные мысли. Замедлив коня, аль-Хайтам обернулся. Как оказалось, весьма вовремя, потому что ехавший сразу за ним Тигнари тяжко вздохнул и коснулся пятками боков своей кобылы, чтобы поравняться с ним. — Вы поняли? — голос Сайно, оставшегося сзади в одиночестве, звучал почти жалобно, если так можно было назвать эту эмоцию, которых он почти никогда не выражал. — У человека одно сердце, но когда даришь объятия, то чувствуешь биение второго… — Вы повздорили? — негромко поинтересовался аль-Хайтам. Не то чтобы ему было интересно — скорее, Тигнари, судя по его виду, просто распирало от желания что-нибудь кому-нибудь высказать. — Ты не слышал? — он недовольно покосился на собеседника и наткнулся взглядом на наушники. — Можно и так сказать. На выезде из Караван-рибата он продолжал настаивать, что еще не поздно повернуть назад. Пришлось ответить. — Резко? — Ты и правда не слушаешь, что происходит вокруг, — притворно восхитился Тигнари. Аль-Хайтам посмотрел куда-то вдаль, в сторону алых всполохов пустынного заката. — Его тоже можно понять. Ты просто не видел себя со стороны во время пустынного этапа Турнира. — Еще раз — мне необходимо приучить себя к этой температуре. История моего народа связана с пустыней, и я не только ученый, но и лесной дозорный, который может выживать в тропическом лесу месяцами. Меня выводит из себя тот факт, что эволюция довела мой организм до того, что я могу потерять сознание после нескольких минут на солнце. — Ключевое слово — лесной. — Но мои предки из пустыни! — не выдержал Тигнари. — Только ты не начинай, я все утро это выслушивал. — Ни в коем случае никому ни на что не намекаю, но у меня еще остается вода, — протянул сзади Сайно. Тигнари скрипнул зубами. Его глаза поверх платка, скрывающего половину лица, яростно сверкнули, когда он спустил с руки своего янтарнохвостого сокола, молча оттолкнувшегося от воздуха мощными крыльями и взмывшего ввысь. Аль-Хайтам ухмыльнулся, поднимая голову, чтобы взглянуть на свою птицу, парящую в вышине. Соколиная охота издревле была народным развлечением по всему Сумеру, которая ушла в небытие с появлением Лесного дозора и сохранилась лишь в пустыне, где надзор за браконьерством был осложнен отдаленностью и погодными условиями — да и охотиться, кроме мелких грызунов, хищников да песчаных змеев, в пустыне давно уже было больше не на кого. Богатые сумерцы могли себе позволить регулярные поездки за Стену Самиэля, где выпускали своих птиц на волю, чтобы те могли размять крылья после городских вольеров — аль-Хайтам знал, что его родители очень любили выезжать с друзьями на соколиную охоту, но сам он никогда на таких не бывал. Когда Сайно на одной из недавних встреч вдруг предложил всем отправиться в сторону Сафхе Шатрандж и поохотиться на неприлично расплодившихся в последние годы летучих змеев, Кавех обозвал его варваром и отказался сразу же, Тигнари скривился — ему, как защитнику леса, претила мысль об убийствах ради развлечения, а аль-Хайтам молча прислушался и через некоторое время согласился. По пути к Караван-рибату все же решившийся поехать Тигнари поделился, что предложение натолкнуло его на мысль, мучившую уже давно. Аль-Хайтам, слушая его переживания по поводу разрыва со своими корнями, в коей-то степени мог его понять. Веселая шумная компания родителей и их друзей, впереди обоза с необходимым для охоты скарбом и птицами выезжающая из ворот поместья, возникала в памяти вновь и вновь. Он плохо помнил подробности, но много раз слышал бабушкины рассказы, и неизъяснимое желание прикоснуться к тому, что хоть немного связывало его с другими человеческими существами, пусть уже ушедшими в мир иной, накрывало его той самой зудящей, тоскливой жаждой знания. Взяв у знакомого Сайно отменных соколов, воспитанных и молчаливых, они оказались под палящим солнцем пустыни. Похожие на окаменевшие грибы красноватые скалы, в тени которых они провели первую часть пути, быстро кончились, и после нескольких часов в плодотворных поисках среди дюн летучих змеев, которых соколы убивали, бросаясь камнем с огромной высоты, их длинноногие рибатские лошади уже поднимали песок в воздух по дороге назад, к Стене Самиэля. — Не думал, что Сайно - поэт. — Он болван, а не поэт. Наслушался по кабакам сказителей, и то и дело вставляет эти слащавые фразы из любовных легенд. — Интересно, — откликнулся аль-Хайтам. — Прежде я их от него не слышал. Тигнари сконфуженно промолчал. В присутствии посторонних Сайно действительно довольствовался одними лишь шутками, от которых чаще всего хотелось выйти из комнаты и больше не возвращаться. — Разнежился на солнце, должно быть, — наконец, нашелся Тигнари. Стянув с лица платок, он причмокнул сухими губами и проверил свою флягу — она была пуста. — Как там Кавех? Внезапный поворот в разговоре аль-Хайтама не смутил. — Не имею ни малейшего понятия. — Повздорили? — Было бы чему удивляться, — вставил свое слово Сайно из-за спины. — Это их привычное состояние. — Не повздорили. Но он очень старался. — Какой повод на этот раз? Аль-Хайтам глубоко вдохнул. — Не запомнил. Не стоило внимания. Явно не поверив, Тигнари хмыкнул. — Он не появлялся дома больше недели, — зачем-то добавил аль-Хайтам. — Вернется, — заверил его Тигнари. — Он всегда к тебе возвращается. Кинжально-острые крылья бурой птицы завораживали. В голове снова заиграла прерванная разговором с Тигнари привязавшаяся песня, и на этот раз на аль-Хайтама снизошло озарение — эту мелодию Кавех то и дело напевал весь прошлый месяц, изрядно действуя ему на нервы. Оглядевшись, аль-Хайтам присвистнул соколу, веля спускаться. Путники приближались к скалам, где было слишком легко потерять птицу не только из виду, но и из-за шальной стрелы засевших на плато разбойников. — Держи. Последняя бутыль, — Сайно поравнялся с Тигнари, протягивая ему удлиненную кожаную флягу, которую тот с неожиданной резвостью выхватил, чтобы жадно приложиться. Облизав губы и шумно, с удовольствием выдохнув, Тигнари примирительно спросил, протягивая флягу обратно: — Нам хватит? Я почти все выпил. — Если не зевать, то через час сможем пополнить в колодце за Аару, — Сайно кивнул на своего нахохлившегося, уставшего сокола, уже с надетым клобуком сидящего на передней луке седла. — А через два — уже лежать на топчане и попивать вино в Караван-рибате. — Никто и не зевает, — Тигнари свистнул, но его птица осталась равнодушной. Выругавшись, он позвал ее снова и даже прикрикнул, отчего сокол аль-Хайтама одарил его презрительным взглядом и повернулся спиной, прежде чем тоже позволить надеть на себя клобук. — Ты слишком сердит, — произнес Сайно. — Я-то? — Тигнари хлестнул себя по боку хвостом, очевидно, сам того не заметив, и немного стушевался. — Это все от солнца. Больше ни за что на свете не стану сетовать на погоду в Авидье. Пустыню изобрели, чтобы пытать людей, не иначе. — Я в этой пыточной родился, между прочим. Тигнари насмешливо улыбнулся: — Кто-то удивлен, что ты таким вырос? — Птица начинает пропадать из виду, — аль-Хайтам посчитал нужным вмешаться — шутливые перепалки можно было отложить на пару часов. Тигнари явно не хотелось бы потерять залог в двести тысяч моры. Сайно поднял голову, придержав свой капюшон рукой, чтобы тот не свалился. — Птицу надо звать ласково, как друга или возлюбленного. — Умоляю, только избавь меня от своих… Сайно негромко свистнул. Стоило Тигнари фыркнуть и открыть рот для очередного язвительного комментария в его адрес, как послышалось хлопанье крыльев, и на его руку приземлился сокол. Птица недовольно покосилась на своего временного хозяина и сама перепрыгнула на луку седла, больше на него не глядя. В глазах наблюдающего за этим Сайно появилась некоторая мягкость, которая только усилилась при виде нескрываемой растерянности Тигнари. — Ну и пожалуйста, — ответил тот соколу. — Должен сказать, что ты замечательно потрудился сегодня. Я бы угостил тебя лакомством, если бы не съел все вяленое мясо сам. Сайно пришпорил своего коня: — Нам стоит ускориться. Лошади устали на жаре не меньше нас, и до темноты осталось совсем немного. Сумерки в пустыне очень короткие. Миновав деревню Аару, они пополнили запасы воды в обещанном колодце и напоили лошадей, а когда достигли Караван-рибата, небо уже было усыпано звездами так, словно кто-то разбрызгал на черный бархат молоко. Сквозь шум улицы, стук копыт и гомон людей аль-Хайтам услышал его — тихий, едва заметный зов, и обернулся так быстро, что одеревеневшая за день в седле шея неприятно хрустнула. Стянув наушники, он прищурился. Вряд ли он мог с чем-то его перепутать. То был звук механический, которому на полном животных и людей рибатских улицах не было места; такие не раз холодили ему кровь, раздаваясь из-за спины в древних руинах пустыни. Но этот был до странного знакомым и тоскливым. Аль-Хайтам соскочил с коня и услышал, как звук повторился, на этот раз тише. Он завернул за угол, подождал, и когда ничего не произошло, двинулся в направлении, которое подсказывала интуиция. В проулке между кофейней и лавкой драгоценностей, он нашел Мехрак, присыпанный полуразрушенной горкой песка.

***

— Ардравийский табак, — подлез под руку невысокий юноша в цветах Амурты, предусмотрительно прикрывая рот ладонью. — Лучший сорт. Уступлю со скидкой. Увидев в глазах неудавшегося покупателя все его отношение к подобному предложению, делец нервно хихикнул и растворился в море таких же разноцветных длинных камисов. Стараясь не работать локтями слишком усердно, аль-Хайтам продвигался среди наводнивших улицы студентов и горожан с переменным успехом, и с его лба не сходила хмурость — сам он ни за что в жизни не вышел бы в самый эпицентр подобного празднества, если бы не Лиза, заявившая, что раз это ее последний год в Академии, то она хочет провести фестиваль как можно более содержательно. — И кто, если не ты, будет меня сопровождать? — томно протянула она. — Твой суровый вид отпугивает всех желающих спросить меня, из какого питомника сбежала такая роза. — Если мне не изменяет память, ты и сама прекрасно справляешься с тем, чтобы показать им, какие у этой розы шипы. — Ты как никогда прав, но вдвоем ведь веселее. На это аль-Хайтам лишь хмыкнул. Пока что его «суровый вид» отпугивал лишь желающих толкнуть ему что-нибудь — и почему студенты из Амурты так любили играть с огнем, пытаясь впарить в самой гуще толпы то табак, то тропические грибы с известным эффектом? Завидев вдалеке шатер Ртавахиста, он попытался ускориться, подняв повыше напитки, за которыми Лиза отправила его к киоску Спантамада. Его студенты, которым из года в год запрещали любые манипуляции с алхимическими реагентами во время Праздника мудрости, вовсю отыгрывались на замешивании разных оригинальных коктейлей, из-под полы и за дополнительную мору подливая чего-то более сильнодействующего — все ради большего веселья. Продавать и распивать алкоголь во время праздника официально запрещалось, но это, как обычно, мало кого заботило. — Прошу прощения, — обратился аль-Хайтам к девушке, поправляющей сияющий макияж с помощью отражения в астролябии. — Вы не видели здесь студентку с Глазом Бога Электро? Та уставилась на него невидящим взглядом и медленно моргнула. Кажется, спантамадские зелья добрались и сюда. — Вот ты где, — Лиза возникла позади так внезапно, что аль-Хайтам даже не успел услышать ее шагов. — Принес? Забрав у него картонный стакан с символикой фестиваля, она отпила и поморщилась. — Это не вино из одуванчиков, а какая-то дрянь, они совсем там уже… — увидев предостерегающий взгляд аль-Хайтама, Лиза умолкла. — Как можно настолько испортить великолепный напиток? — Это вы записывались на гадание по звездам? — перебила студентка за стойкой, с хрустом переворачивая страницы журнала. Прежде чем аль-Хайтам успел возразить, Лиза подтолкнула его со спины: — Все верно. — Но мы… — аль-Хайтам уперся пятками в каменную плиту, однако его спутница была настойчива. — Наша провидица, гадающая парам, сейчас занята. Могу предложить… — Нам отдельно, — устало вздохнула Лиза. Как-то она обмолвилась аль-Хайтаму, что ей даже льстит, когда такого видного молодого ученого принимают за милого ее сердцу, но, когда это начало происходить постоянно и без разбора, ее пыл явно поугас. Так и не отвертевшись от посещения гадалки, аль-Хайтам скучающе и вполуха выслушал пророчество о том, что его путь к настоящей любви будет непростым и тернистым, а его партнер пронесет в сердце чувства сквозь всю свою жизнь. Почти сразу потеряв маломальский интерес, аль-Хайтам вышел с явным неудовольствием отнятым у себя временем. Оставляя положенную плату, он хлопнул по стойке, погасив ладонью металлический звук монет. Лизы нигде не было видно. — Ваша спутница вышла раньше, — пояснила девушка, сгребая мору в увесистый кошель, где позвякивала выручка шатра за день. — Бормотала что-то про судьбу и северный ветер. Аль-Хайтам огляделся, пригладив волосы. — Приходите завтра, — бросила вслед студентка. — Непременно. Занимался закат. Аль-Хайтам, завидев вдалеке своего научного руководителя, окруженного заискивающими перед ним подпевалами с Хараватата, сделал резкий разворот — в руках у него был недопитый стакан с ормосским янтарным от спантамадцев, и случайно попадаться кому-то из преподавателей в его планы не входило. Через всю площадку он огляделся — ни следа Лизы, ни сияния ее Глаза Бога. Должно быть, гадание здорово ее расстроило. Завернув за поворот, аль-Хайтам поднялся повыше, в одну из больших беседок, обращенных на запад. Здесь пустовали несколько каменных скамеек; на других миловались парочки или громко разговаривали компании молодых людей и девушек, показывая друг другу трофеи, выигранные в шатрах даршанов, чокаясь стаканами или просто хохоча. Издалека ветер доносил громкую музыку — лишь на время Фестиваля удавалось умаслить стариков-хирбадов и уговорить их хоть раз в году позволить на территории Академии творческий разгул. Он опустился на дальнюю скамью и прислонился спиной к нагретой закатным солнцем древесине Священного Древа, ветвь которого здесь делала изгиб и стремилась вверх, уводя каменные дорожки к Храму Сурастаны. Тепло лучей и вино согревали снаружи и изнутри, и на поверхности чувств переливалось мерцающее спокойствие, которое аль-Хайтам нередко испытывал во время чтения. Вероятно, это было счастье. — Еще вина? Аль-Хайтам распахнул глаза. Кавех чуть улыбнулся ему, взглядом показывая на опустевший стакан. — Жаль, что ты тогда так рано ушел. Мы с Лизой прекрасно провели время. — Она рассказала, — вяло ответил аль-Хайтам. После пары раздумий он качнул стаканом, и Кавех без лишних слов его понял. Негромко хлопнула крышка изящной резной фляги, на первый взгляд больше похожей на флакон духов. — Ормосское янтарное. — Ага, — аль-Хайтам отпил. Сладковатое, с мускатным послевкусием и чуть обжигающее — словно само солнце, пролившееся в сосуд. — Все разрешилось благополучно? — поинтересовался Кавех. Его наряд вновь состоял из серого длинного камиса, но серьги и пояс сменились, а из-под полы выглядывали кремовые носы вышитых золотом туфель. Он заправил волосы за ухо и согревающе заулыбался. Аль-Хайтам невольно засмотрелся — как он уже успел понять за их недолгий разговор «У Ламбада», куда Кавех привел их с Лизой, тот был старше на пару лет, но это все так же не отражалось во внешности или неизменной усталости глаз всех старшекурсников. Он был красив и великолепно сознавал и свою привлекательность, и свои достоинства, но выглядел от этого лишь еще более обаятельно. Казалось, он был очень заинтересован особой аль-Хайтама, на которого с их краткого ужина в таверне на троих невольно или нарочно натыкался взглядом в толпе студентов, то и дело оказываясь в поле чужого зрения — или он был там всегда, но просто не входил в круг того, на что аль-Хайтам раньше обращал внимание? Он не любил отвлекаться, но взгляд всякий раз к нему будто примагничивался. Кавех, ловя его, лишь улыбался. — Его отстранили от занятий на семестр и выселили из общежития. Теперь у меня новый сосед. — Кто? Аль-Хайтам взглянул на Кавеха и почти сразу отвел глаза, наткнувшись на пытливый взгляд. — Дриош с Вахуманы. Я не запомнил имя. — Бахадур никогда не заботился о безопасности, — фыркнул Кавех. — Не удивлен, что количество предупреждений за нарушения устава перевесило статус отца. — Тем не менее, ему довольно долго удавалось наслаждаться безнаказанностью, — аль-Хайтам покосился на собеседника, борясь с желанием задать вопрос. — Он уже в прошлом, я так понимаю? Вскинув брови, Кавех взглянул на него с изумлением, но быстро взял себя в руки. — Он никогда и не был частью настоящего. К тому же, он обиделся на правду, когда мы ругались из-за того, что он опять провонял табаком. — На правду? — Когда он заявил, что я слишком много на себя беру для человека, который провел с ним всего несколько ночей, я сказал ему, что после того, как он возлег со мной, он за всю жизнь не сможет почувствовать ничего лучше. Аль-Хайтам поперхнулся вином и закашлялся. Кавех понаблюдал за сидящими поодаль девушками улыбающимися глазами, а затем решил перевести тему. — Меня тоже хотели наказать, — поделился он, прислоняясь к спинке, образованной ветвью древа. Аль-Хайтам, вытерев капли с губ тыльной стороной ладони, все же отпил вина из стакана. До того, как его срочно вызвали в общежитие в связи с разборками матры и Бахадура, опять накурившего табаком весь этаж до непотребной вони, они мало что успели обсудить — Кавех лишь вновь принес извинения за то злосчастное утро, когда состоялась их первая встреча. Аль-Хайтам, не очень понимая, к чему такое усердие, слушал их с Лизой щебетание, и вскоре, когда потребовалось уйти, поймал на себе его провожающий расстроенный взгляд. После того все их взаимодействие перетекло в случайное пересечение взглядов: в Доме Даэны, в большой столовой или на каменных площадках, в залах Академии и из одного конца коридора в другой. Пожалуй, не все пересечения были случайны. Возможно, аль-Хайтам и хотел его увидеть, учитывая сколько раз образ Кавеха всплывал в голове в течение дня. Это раздражало. Как только он осознавал, что снова думает о человеке — не о произведении литературы, искусства, не о делах, учебе, оставшихся в месяце расходах, преподавательской системе Академии, исторической неоднозначности правления Дешрета, не о светиле, Бездне и звездах, да или просто о грядущем ужине — как это выбивало его из колеи до такой степени, что он мог буквально остановиться посреди улицы и даже позволить себе нахмуриться. Единственным человеческим образом, являвшимся к нему постоянно, была его бабушка, но картины ее улыбки, теплота ее рук со временем неизбежно тускнели, отчего приходилось возрождать их вновь и вновь. Он знал, что если этого не делать, он забудет ее, как забыл своих родителей. Кавех без конца оказывался неподалеку, статный, широкоплечий и стройный, как статуя. Даже с ней невозможно было его сравнить, ведь и на расстоянии вытянутой руки ощущалось, какой он — по-винному — обжигающе живой. И чем больше аль-Хайтам пытался это осознать, тем глупее казалась попытка мерить мысли о нем по мыслям о неодушевленном. — Наказать? За что? Кавех лукаво улыбнулся: — Ты знаешь, за что. — Не имею ни малейшего понятия. — Сад Разан. Аль-Хайтам покачал головой, отрешенно взирая на закат. — Я видел, что ты на нас смотрел. — Я не… — аль-Хайтам, собравшись было отпереться, понял, что это бесполезно — какой был смысл лгать? Он вспомнил, как Кавех помахал ему с дорожки, по которой тащил его кшахреварский мудрец, и все вдруг стало чуть яснее. Смех Кавеха был негромким, но очень мелодичным в своей усталости. — Ты не обязан оправдываться. Понимаю, зрелище было завораживающее. Его уверенность в собственной неотразимости и раздражала, и волновала одновременно. Когда в животе что-то знакомо дрогнуло, аль-Хайтам сделал глоток вина. — Я оказался там случайно. И далеко не все были заворожены, как бы тебе ни хотелось думать иначе. — Да-да, и меньше всех — наш профессор, который решил, что зачинщик — я, и приволок меня на ковер к Великому мудрецу. Воспоминание Кавеха развеселило крайне. Размашистым изящным движением, из которых он состоял чуть более чем полностью, он скрестил ноги и счастливо вздохнул. — Студенты смеялись над тобой. — Пускай, — он пожал плечами, но в поджатых губах отразилось то, что этим знанием он обладать не стремился, и оно его ранило. — Если после этого их день стал чуть лучше, почему нет? Не их вина, что я — самое яркое событие за их унылую неделю. Аль-Хайтам хмыкнул: — Во мне нет столько сил, чтобы задаром раздавать ее окружающим, особенно когда они за спиной разменивают ее на негатив. — Интересно, — Кавех взглянул на него. — Ты не похож на человека, которому не все равно, что о нем подумают. Аль-Хайтам прищурился, пытаясь проследить цепочку рассуждений. В словах Кавеха ощущался гибкий пытливый рассудок, а в заявлениях — неизменная доброжелательность ко всем встречным. Редкое сочетание для высокого ума; тяжелое бремя для сочувствующего всему живому. Будто подтверждая его мысли о высоком уме, Кавех вдруг снова резко сменил тему и показал на висящий над горизонтом силуэт, даже с такого расстояния выглядящий весьма внушительно: — До жути как хочется там побывать. — Нефритовый дворец? — Ты знаешь, что это? — Кавех с головы до ног окатил его удивленным взглядом. — Звучит, как оскорбление. — Ничего личного, — тот улыбнулся. — Понимаю, сложно поверить, но многие даже не знают, что это такое, когда я упоминаю про него. Народ Архонта Мудрости и впрямь не хочет видеть дальше собственных границ. Даже больше — мне недавно сказали «я думал, это летающая гора»! Его возмущение было таким искренним и громким, что сидящие на соседних скамейках оглянулись на них с неодобрением. — Что, в общем-то, недалеко от правды… — …учитывая, что в фундамент заложен огромный кусок плаустрита, — перебил его аль-Хайтам, ненавидевший, когда ему разжевывали то, что он и так прекрасно знал. — Я помню. — Плаустрита Зари, если быть точным. Не ожидал такой разносторонней развитости от младшекурсника Хараватата, — одобрительно покачал головой Кавех, нисколько не обидевшийся, что его прервали. — Я младше всего на два года, — купился на провокацию аль-Хайтам. — Там внутри, наверно, все так и дышит роскошью… Нет, правда, откуда ты знаешь? Ты бывал в Ли Юэ? Аль-Хайтам фыркнул. — Это всего лишь умение читать. Что может быть проще того, чтобы составить запрос в Акашу? — Не поверишь, — заговорщически проговорил Кавех, вдруг понизив голос и прикрыв рот рукой. Его глаза блестели от солнечного света и выпитого вина, и аль-Хайтам почти мог видеть в них свое отражение: — многие даже на это не способны. Они помолчали, и аль-Хайтам понял, что слегка улыбается. Нефритовый дворец недвижимой внушительной массой висящий вдалеке, над гаванью Ли Юэ, был темно-багряного цвета, как застоявшаяся кровь, и едва заметно плавился от жары миражей, будто и сам был им, созданным в закатном воздухе солнцем, которое окуналось в Восточное море. — Кстати о нарушении правил… сегодня улицы как никогда громко шепчут, что в верхних оранжереях Амурты после заката будет традиционная попойка. — Не интересует. — Там будут все старшие курсы! — Тем более. — Потрясающе, — Кавех обиженно сложил руки на груди. — Куда запропастилась твоя прелестная подруга? Думаю, она была бы обеими руками за. Не желая объяснять, что Лиза ушла после гадания на любовь и предвидя шквал новых вопросов — ты что, ходил к звездным провидцам Ртавахиста? И что тебе рассказали? Вот бы никогда не подумал, что такой, как ты… — он неопределенно мотнул головой и опустил веки. Последние солнечные лучи пронизывали их, отчего все казалось ярко-красным, как Кавеховы глаза. — Мне показалось, что она очень одинока. Там много таких заблудших душ. Кавех покачал свой стакан с вином, и снова потянулся к фляге, заткнутой за пояс. — Студенческие сборища хороши тем, что там можно целовать кого угодно, и это не будет ничего значить. Хороший повод не запоминать и не думать слишком много, — пробормотал он, словно уже самому себе. Послышался короткий плеск вина; затем глоток. Аль-Хайтам приоткрыл один глаз и увидел, что, отодвинув от себя стакан, Кавех отбросил церемонии и приложился прямо к фляге. — И ты тоже? — Что? — непонимающе откликнулся тот. — Целуешь кого угодно? — Думаю, что это значило бы хоть что-то, если бы я действительно хотел кого-нибудь поцеловать. Преодолевая странное головокружение, Аль-Хайтам смотрел на него, а Кавех — на расцвеченное всеми оттенками алого весеннее небо. — Вот бы солнце никогда не садилось, — тихо произнес он.