Пламенеющая лазурь

Обладателям Глаза Бога, проходящим обучение в Академии, не просто необходимо было встать на особый учет в Спантамаде, но и — как будто остальных учебных часов было мало — взять дополнительный факультатив. Главная несправедливость заключалась в том, что остальным студентам он давался по выбору. Широкой популярностью он не пользовался — большинство учёных предпочитали посвящать себя целиком умственному труду, нанимая телохранителей за деньги, так что занятия часто прогуливались, отчего в группе оказывалось в разы меньше человек. Аль-Хайтам был в числе тех людей, что этот факультатив предпочитали игнорировать. Он крайне избирательно подходил к посещению любых занятий, даже по основным предметам своего курса. Должен ли он был являться каждый третий день недели, чтобы его попытались научить владению мечом, когда он с детства обучался у лучшего фехтовальщика Сумеру? По его скромному мнению, ответ на это следовало давать отрицательный. Поэтому с тех пор, как его на них насильно записали, он ни на одно занятие не явился. — Вы обязаны посещать все курсы, входящие в вашу учебную программу, — главный мудрец его даршана говорил нараспев и в нос, растягивая слова так, словно после каждого подумывал уснуть. Старик то ли ввиду своего возраста, то ли от упрямства не желал прислушиваться ни к одному аргументу, отчего появлялось ощущение, что он еще и глухой. — Курс оружейного мастерства не входит в обязательную учебную программу Хараватата. — Для вас теперь входит. Благодарите Малую Властительницу Кусанали, — этот разговор повторялся уже не первый, и даже не третий раз. Аль-Хайтам заметил, что ученый с едва заметной завистью смотрит на его Глаз Бога. — Будьте добры не своевольничать и не нарушать устав Академии. Мудрость недостижима без смирения. — Как с проповедуемым вами смирением сочетается навязываемая студентам программа по владению оружием? Мудрец устало воззрился на него поверх маленьких круглых очков, сидящих на согнутом по-птичьи носу. — Язвительными приемами вы владеете в совершенстве, дриош аль-Хайтам. Не сомневаюсь, что вы так же искусны во владении мечом. — Не сомневайтесь, — едва сдерживая закипающую ярость, аль-Хайтам сдержанно поклонился и вышел из кабинета прежде, чем его успели отпустить. Этот разговор еще можно было назвать приличным — в прошлый раз женщина, занимающаяся составлением индивидуальных расписаний, посоветовала порадоваться, что ему вообще дозволено выбрать вид желаемого оружия. На это аль-Хайтам устроил ей сочащуюся ядом лекцию, некстати выместив все свое возмущение по поводу правил, которые эта женщина изменить не могла. К концу его тирады та чуть не плакала — забывшись в захлестнувшем его гневе, он посоветовал ей подумать, что она делает со своей жизнью, сидя в канцелярии Академии и портя жизнь другим; это и стало причиной его нынешнего вызова к главному харавататскому мудрецу. Так он получил свое первое предупреждение. Повторись подобное еще раз — и он окажется не просто отстраненным от занятий, но и бездомным. Бабушкин особняк был давно продан. Он не мог позволить себе опозориться из-за нежелания совладать с собой и сложившимися обстоятельствами. Аль-Хайтам получил очередной урок, единственным выводом из которого было неизменное «держи себя в руках». Он никогда не был борцом со вселенской несправедливостью и столкнувшись с препятствием, предпочитал обойти, а не впечатываться в него лбом с разбега. Иногда выученная модель поведения все же давала сбой, отбрасывая его далеко назад, во времена до получения Акаши. Проблемы с гневом начались у него еще в детстве. Тогда бабушка — сама видная ученая, преподававшая в Кшахреваре — отвела его к знакомым целителям души из Амурты. После серии осмотров и бесед те в один голос заявили: этот тихий и спокойный внешне ребенок, всегда остающийся в стороне от детских забав и с носом зарывающийся в книги, на самом деле подавляет в себе всякие эмоции, и это по меньшей мере неправильно, если не сказать нездорово. Бабушка была опустошена. Потеряв своего сына и невестку, когда их сын был еще совсем мал, она и подумать не могла, что на нем это отразится так же сильно — и подобным образом. Целители предложили занять мальчика чем-то расходующим физическую энергию, чтобы разгрузить его кипящую от переизбытка интеллектуального труда юную голову. Накапливающаяся, бурлящая энергия, переполняя его, находила внезапные выходы в приступах жестокости к самому себе и мелким животным вроде бабочек или лягушек, в ломании игрушек и беспричинных истериках, заканчивающихся продолжительным молчанием так же внезапно, как и начинавшихся. Единственным, что он никогда не смел трогать в приступе гнева, были книги. Так аль-Хайтам оказался в руках легендарного сумерского мечника, немолодого воина, который помимо этого выучил его верховой езде. Это были фундаментальные умения для любого отпрыска богатой городской семьи, но после смерти родителей аль-Хайтама бабушка была безутешна настолько, что занятия отложились на неопределенный срок — и продолжали бы откладываться, если бы не рекомендации целителей, ведь в каждом остром лезвии и крепком конском копыте ей чудилась смертельная опасность для единственного светлого, что еще оставалось в ее жизни кроме преподавательской работы и исследований. Прихватив фамильный клинок, доставшийся от отца по наследству, аль-Хайтам явился на занятия по владению мечом с поистине благородным опозданием на четверть часа. В его планы входило показаться на глаза преподавателю — в конце-то концов, сделайте это хотя бы ради приличия, дриош аль-Хайтам — победить пару зазевавшихся увальней с Вахуманы и отправиться восвояси довольным собой. Возможно, это могло бы быть даже интересно. Чего он не ожидал, так это увидеть там Кавеха. Все такой же непринужденно красивый, как и во все прошлые их встречи, тот стоял, оперевшись о длинный, доходящий ему почти до середины груди учебный двуручный меч, и ухмылялся, пока аль-Хайтам спорил с преподавателем. Материализовывать свое оружие тот не стал, чтобы на блистание изумрудов не сбежались все остальные, и так окатывающие его недовольными взглядами из-за опоздания и более всего — из-за висящего на поясе Глаза Бога. В группе оказался только один обладатель Глаза, и он уже спарринговал с какой-то девушкой в цветах Амурты, которая выдерживала его натиск с достоинством. — Так занятие закончится, прежде чем мы начнем, — вклиниваясь в ожесточенный спор, Кавех зевнул. Аль-Хайтам тут же умолк — преподаватель все равно ни на миг не поколебал своей позиции по поводу применения боевого оружия. — Если вы так желаете испробовать свой клинок в деле по-настоящему, то можете выехать за город и разогнать пару стай плесенников, — посоветовал преподаватель, что-то помечая в своих записях. Отвечая аль-Хайтаму, он умудрялся наблюдать за другими тренирующимися на площадке студентами. — Я регулярно пробую его в деле с тех пор, как защитил диссертацию и получил разрешение на исследовательские поездки, благодарю, — криво улыбнулся аль-Хайтам. — Хорошо, — вдруг сдался преподаватель. — Можем поступить следующим образом: ваш коллега, дастур с Кшахревара, остается до конца занятия без пары, а вы, раз так брезгуете взять в руки учебный меч, можете подождать следующую группу, где будут заниматься копейщики. Одно юное дарование со Спантамада — тоже с Глазом Бога, между прочим — раскидывает там всех своих спарринг-партнеров, как игрушечных, так что я даже позволю вам воспользоваться боевым мечом. Думаю, ваш привередливый вкус будет удовлетворен. — Мое расписание слишком плотное, чтобы задерживаться ради неких юных дарований, — ровно прошелестел аль-Хайтам. Рядом посмеивался Кавех. — Тогда могу предложить только этот бой и только сейчас. Не переживайте, я отмечу у себя, что вы, наконец, соизволили появиться. — Я нисколько по тому поводу не переживал. Кавех вскинул брови. Преподаватель подал меч рукоятью вперед, и аль-Хайтам обхватил ее пальцами, примеряясь к непривычному весу и балансировке. — Он весь покраснел от натуги, пока спорил с тобой. Не будь у тебя Глаза Бога, то давно бы выгнал тебя взашей, — посмеиваясь, сообщил ему Кавех, стоило им отойти в сторону. — Я так понимаю, ты и сам не горишь желанием здесь находиться. — Очень верное наблюдение, — заметив на лезвии скол, аль-Хайтам поморщился. Он понимал, почему боевое оружие было запрещено, но принуждение от него отказаться било по самолюбию слишком сильно. В своих навыках он был уверен. Почему он должен был кому-то что-то доказывать и тратить свое время на бесполезные акты, не демонстрирующие ничего, кроме смирения? Порой казалось, что большая часть сильно устаревшей образовательной системы Академии, с каждым годом словно засахаривающейся в своем консерватизме, могла научить студентов лишь тому, что не имело ни малейшего отношения к науке — будь смирен, не задавай лишних вопросов, слепо полагайся на ответ программируемой мудрецами Акаши и уважай авторитет старшего, какую бы чепуху он ни нес. — Неожиданно видеть оружие в твоих руках. Еще и… такое, — аль-Хайтам мельком осмотрел двуручник Кавеха. — Он легче, чем кажется. — Тебе больше подошел бы лук или катализатор. — Для лука нужна большая сила рук. Ты когда-нибудь натягивал тетиву? Мои запястья и так уже снятся всем занимающимся сухожилиями врачам Бимарстана. А насчет катализатора… я художник и проектировщик, так что когда не ощущаю инструмент в руках, то чувствую себя будто раздетым, — потерев заднюю сторону шеи, смущенно поделился Кавех. — Чтобы защитить тех, кто мне дорог, я должен чувствовать себя уверенно. — Ты мог взять одноручный меч. — Да-да, оружие знати, — Кавех усмехнулся. — Но я не аристократ, и говорю же — оружие мне нужно для защиты и ограждения от опасности, а не для демонстрации статуса или завязывания боя первым. Мое правое запястье не выдержит такой нагрузки в одиночку. Знаешь один из главных принципов соподчинения в архитектуре? — Учитывая контекст, рискну предположить, что ты намекаешь на равновесие архитектурных форм. — Именно, — просиял Кавех. — Ты, должно быть, учишься на своем курсе лучше всех, Хайтам. Фамильярное обращение резануло слух и нутро чем-то непривычным. Он сделал несколько пробных взмахов, хладнокровно следя, как Кавех разминает плечи похожими движениями с намного более тяжелым мечом в руке. Это было действительно странно — несмотря на визуальную массивность, в движении длинный клинок казался легким в его руках. Он вдруг поймал себя на мыслях о чужой мускулатуре, скрытой под серой свободной рубашкой фонтейнского кроя. Сам без конца совершенствуя тело с тех самых пор, как бабушка послушалась целителей и позволила своему мальчику заняться физическими упражнениями, он часто анализировал чужую внешность с отрешенностью исследователя, рассматривающего под увеличительным стеклом любопытный образец. У пропахших кислым дешевым вином и потом портовых грузчиков его взгляд цепляли широкие, развитые плечи и бицепсы; у всадников конных отрядов пустыни — крепкие бедра. Он мысленно помечал себе, какие еще упражнения можно добавить в свою рутину. Глазом знатока отметив легкость меча в Кавеховых руках, он по привычке задумался о том же. Однако на сей раз что-то показалось смутно неправильным. Проследив тонкую из-за убранных волос линию шеи, уходящую дальше под рубашку и перетекающую в плечи, он отвел глаза. Поймав на себе недовольный взгляд преподавателя, он понял, что отвлекся, и встал в стойку. Вскоре подошвы их туфель зашуршали по песку. Несмотря на обманчиво худощавое сложение, Кавех был достаточно силен, чтобы, не запыхавшись, выдержать несколько активных атак и даже сделать несколько выпадов в ответ. Он сражался изящно, но с большим размахом, словно отсекая резцом от камня крупные куски. Аль-Хайтам, действуя поначалу осторожно, ощутил прилив энергии. После короткой передышки следующая стычка завершилась его рухнувшим на песок оппонентом, сваленным подсечкой. Тяжело дыша, оба смотрели друг другу в глаза. Аль-Хайтам, отводя затупленное лезвие учебного меча от обнаженной шеи с бешено пульсирующей на ней артерией, подал партнеру по бою руку, и от соприкосновения их ладоней его словно насквозь пронзило огненной струей. — Не приведи Архонт столкнуться с тобой на поле боя, — с улыбкой произнес Кавех, отряхивая песчинки с брюк. Аль-Хайтам мерными вдохами старался восстановить дыхание, отвернувшись от него. — Ты сражаешься, будто танцуешь. — Что парадоксально, ведь я не умею танцевать. — Если учитывать прочие твои достоинства, это можно счесть простительным, — шутливо откликнулся Кавех. Ответа не последовало. Аль-Хайтам вопросительно посмотрел на него. — О, Властительница, — с притворным изумлением выдохнул Кавех, изучающе разглядывая его черты из-под длинных густых ресниц. Его щеки чуть раскраснелись от усталости, а сбитое дыхание все еще давало о себе знать. — Ты не знаешь, как отвечать на комплименты. Аль-Хайтам сжал губы, понимая, что благодарить было бы уже слишком поздно. После детства, в котором у него не было друзей, он уже достаточно времени провел среди сверстников, чтобы научиться распознавать моменты, когда окружающие начинали вдруг проявлять к нему неподдельный интерес. Но это не значило, что всякий раз, когда это происходило, он не терялся, будто в первый. — Ты смущен, — улыбка Кавеха стала еще шире. — Уверен, что озвучивать это было необязательно. — Так это правда! — Мы можем успеть еще один бой. — Очаровательно, — пробормотал себе под нос Кавех, поглядывая на него. — Давай попробуем еще раз, раз ты так настаиваешь.

***

Вьючные яки тянули грохочущие деревянные повозки, вздымая клубы мелкой желтой пыли, от которой улицы извечно казались погруженными в песчаную бурю; под навесами своих лавок ремесленники ткали ковры и ткани, чеканили металл, склеивали листы папируса; торговцы заманивали прохожих, расхваливая свои товары, и жук-скарабей невозмутимо катил навозный шар по обочине пыльной мостовой. Прикрывая нижнюю часть лица платком, чтобы не вдыхать пыль, оседающую в легких, аль-Хайтам огляделся — улицы Караван-рибата были ему хорошо знакомы, но усталость и бесконечный рой тревожных картин, сменявших одна другую с момента нахождения Мехрака, путали мысли. Оставив его в своей комнате на постоялом дворе, где они планировали заночевать перед предстоящей завтра дорогой, он на выходе наткнулся на Тигнари и узнал, что Сайно получил срочное донесение от рибатских матр и буквально растворился в воздухе. Услышав предложение выйти в город поужинать, аль-Хайтам незамедлительно отказался, сославшись на срочные дела. На лице провожающего его взглядом Тигнари было написано недоумение. После нескольких минут блуждания по торговой площади в попытке осмыслить произошедшее, аль-Хайтам заприметил маленького оборванца в грязно-красных лохмотьях и поманил его к себе — маленький уличный соглядатай, безошибочно узнанный им по цветам Пылающих Зверей, с жадностью начал разглядывать детали его костюма, поблескивающие то позолотой, то самоцветами, инкрустированными тут и там. — Мне нужно увидеть Пламенную Гриву. Мальчишка кивнул, протягивая чумазую ладошку, и аль-Хайтам положил в нее золотую монету, которая тут же была попробована ее новым обладателем на зуб. Удовлетворенно кивнув, он поманил его за собой в грязный и тесный проулок. — Она вас ждала, господин. Ждала? Это лишь добавляло смуты во всё, что творилось в голове. Проанализировав все вводные, имевшиеся на данный момент, аль-Хайтам пришел к нескольким умозаключениям. Первое: скорее всего, Кавех проезжал через Караван-рибат. Второе: Мехрак был поврежден там, где последний прикасавшийся к нему человек хотел вскрыть металлическую оболочку, а значит у Кавеха его либо украли, либо отняли насильно. Мехрак мог пролежать бог весть сколько дней, а значит точный день инцидента не представлялось возможным выяснить. К сожалению, он не умел разговаривать, но по его печальным звукам и появляющейся грустной мордочке можно было сделать третий, наиболее напрашивающийся после всего перечисленного вывод — с Кавехом произошло что-то крайне неприятное. Через пять-шесть кварталов мальчик завел его в подвал невысокого глинобитного здания, которое ничем не отличалось от сотен таких же в этом городе. Единственный факел слегка чадил вонючим пламенем, и из-за хлипкой двери из тростника сочился теплый тусклый свет. Не успел аль-Хайтам поинтересоваться, что происходит, как мальчик уже исчез. Толкнув дверь, он склонил голову, чтобы избежать удара о притолоку и, оглядевшись, опустился на ковер, покрывающий утоптанный глиняный пол. Не в пример царящей наверху удушливой жаре здесь сохранялась приятная прохлада. Не прошло и нескольких минут, как массивная деревянная дверь в другом конце комнаты отперлась, и из темноты в комнату шагнула высокая фигура, закутанная в многослойные яркие платки с нашитыми медными подвесками, которые покрывали даже лицо — Аль-Хайтам безошибочно узнал традиционные одежды бедуинских женщин, которыми полнились рибатские улицы. Он поднялся на ноги, чтобы поклониться, но Дэхья махнула ему рукой, с таким же вниманием, как беспризорный мальчик, оглядывая его внешний вид. Однако в ней, скорее, сквозило осуждение. — И толку от моих попыток сохранить нашу встречу в тайне? — проворчала она, раздосадованно стягивая покрывала с головы — каштановые волны волос рассыпались по плечам, а подвески на бурке жалобно звякнули, упав на ковер. — Долго ты разгуливал в таком виде по городу? — Не более часа. Дэхья выругалась под нос на пустынном наречии. Отойдя к сундуку в углу комнаты и порывшись в нем, она бросила в аль-Хайтама бесформенной тряпкой. Тот развернул ее — это была объемная черная галабея и черный головной платок. Он вопросительно взглянул на Дэхью. — Я знаю, где твой друг, — она опустилась напротив него, скрестив под собой ноги и по-деловому уперевшись в колени ладонями. — Мы не друзья. Дэхья цокнула. — Расскажешь это кому-нибудь другому, ученый. Ты ради него проскакал полстраны. — Я понимаю, что мое внезапное появление здесь может ввести в заблуждение, но… — Единственный человек в этой комнате, находящийся в заблуждении — это ты сам, — жестко оборвала его собеседница тоном, четко дающим понять, что она знает лучше. Аль-Хайтам умолк, одарив ее раздраженным взглядом. — Почему так важно сохранить встречу в тайне? — Чтобы не навредить твоему делу, — Дэхья смотрела на него кошачьим немигающим взглядом, и небесно-голубые глаза просвечивали его насквозь. — Слухи о таком товаре разносятся быстрее лесного пожара. Сегодня у Али будут все кланы, и вам понадобится вся удача мира, чтобы улизнуть оттуда незамеченным. Увидев явное недоумение, она прищурилась. — Ты действительно ничего не понимаешь? Тебе сказочно повезло, что твой друг настолько красив. Если бы не это, его след давно затерялся бы в пустыне. Живой товар вывозят обходными дорогами через скалы Аару. Еще день промедления, и ты бы никогда больше его не увидел. Живой товар? — Я предполагал, что его кто-то схватил и мог увезти в пустыню, но зачем? Дэхья сердито выдохнула. — Согласно моим источникам из группировки Глаз Дешрета, отступники Бригады из Авидьи в самом деле хотели угнать его на невольничий рынок в стоянку племени Танит, но мужчины… — она усмехнулась. — Мужчины осуждают женщин за пустые, вредные разговоры, а сами не способны удержать язык за зубами — весь преступный мир Караван-рибата еще до прибытия твоего друга в город гудел как встревоженный улей. — Отступники Бригады Тридцати из Авидьи? Те, что охраняли Азара? Дэхья щелкнула языком снова: — Ай-ай. Как так получилось, что сюда слухи об этом дошли быстрее, чем до столицы? — Я знаю о случившемся, — отрезал аль-Хайтам. — Но почти без подробностей. Матра бережет свои секреты. — Да, говорят, что Азару и некоторым пустынникам из числа Бригады, которых он подкупил, удалось бежать. Поскольку отряд был довольно многочисленным, они не смогли сойтись на едином направлении и разбрелись в разные стороны, попутно захватывая повсюду людей, чтобы по старой памяти пригнать их на невольничьи рынки за Стену Самиэля. Самый легкий способ быстро разжиться золотом — это продать какого-нибудь беднягу из тропического леса, зазевавшегося во время сбора грибов. Аль-Хайтам, пытаясь осмыслить услышанное, молчал. — После того, как в окрестностях столицы захватили некоего молодого ученого со строптивым нравом, слухи понеслись вперед каравана. Али решил воспользоваться удачей, ну а Глаз Дешрета не стал протестовать. Все равно у них не могло быть уверенности, что столь изнеженное существо переживет дорогу до ущелья, где сейчас стоит лагерем племя Танит. Разговоры о его красоте настолько разошлись, что уже болтают, будто это райская птица в человечьем обличье, и заполучившей его семье будет сопутствовать сорок лет удачи. Аль-Хайтам, напряженно ожидающий продолжения, встретил ее взгляд с видимым спокойствием. — Ночной рынок Али — самый крупный и известный рынок рабов по эту сторону Стены Самиэля. Али просто-напросто не мог упустить такую выгоду, так что сегодня твоего друга и еще с дюжину рабов из тропического леса будут пытаться продать, а клан, который сможет его заполучить в свои руки, будет триумфатором еще долгие месяцы. — Зачем он понадобился рабовладельцам? — пробормотал аль-Хайтам. — Он не привычен к тяжелой физической работе и плохо переносит жару. Дэхья смотрела на него с печальной усмешкой: — Царьки местных племен, которым некуда девать выручку с награбленного, покупают красивых юношей и девушек не для того, чтобы те гнули спину при сборе кизяков вьючных яков. Аль-Хайтам похолодел. — Не мне тебе рассказывать, для чего нужен гарем, — добавила она. Вдруг стало слышно, как потрескивает на стене масляная лампа, и в углу копошится мышь. Отдаленный гул улицы доносился откуда-то сверху, но в комнате без окон ощущение отрезанности от мира было полным. — Я не понимаю, — услышал он сам себя. — Почему на долю одного человека выпадает столько несчастий? В ожесточенном взгляде Дэхьи мелькнуло сочувствие. — Ты веришь в судьбу, ученый? — Нет, — аль-Хайтам покачал головой. — Но так недолго и поверить, что ему на роду написано попадать в неприятности, одна хуже другой. — Я тоже не верю. А что? — она с вызовом вскинула подбородок, отвечая на удивленный взгляд. — Если я из народа аль-Ахмара, то значит, что я должна верить в предначертанное звездами будущее и прочую чепуху? — Вовсе нет. — Я тоже считаю так. Никому не предназначено страдать всю жизнь. — Судьба каждого человека — в его руках. Он сам в состоянии сотворить ее. — Но-но. Слова истинного богача из столицы, — с долей горечи заметила Дэхья. — Когда ты с рождения окружен роскошью и тебе открыты все пути, легко поверить в собственное могущество. Но не всем так везет, как тебе. Случай тоже играет огромную роль, и по его воле люди не только попадают в подобные передряги, но и рождаются на грязном полу хижин у родителей, которые пропивают последнюю мору. Неужто у таких детей равные шансы с отпрысками семей ученых? Аль-Хайтам потер переносицу. Рассматривая неудачливость Кавеха как полностью его вину, он, к своему стыду, никогда не задумывался о такой стороне вопроса. Меряя по себе, он, получается, требовал перемен от человека, который порой просто не мог поступать иначе? Но Кавех мог. Вероятно, и здесь тоже была причина, которая привела к такому исходу — нельзя было знать наверняка, и с этим предстояло разобраться. — Я подумаю над этим, — не найдя аргументов, чтобы возразить, сообщил он. Дэхья, умолкнув, явно ожидала от него чего-то. — Мне нужна твоя помощь, — помедлив, произнес аль-Хайтам. Та смягчилась. — Я здесь для этого. Если повезет, то все пройдет совершенно гладко. Но опять же — многое решает случай, особенно в таком сложном деле. Она достала из-за пояса кинжал в богато украшенных ножнах и принялась чертить что-то на полу. — У меня вопрос. Дэхья вопросительно промычала. — Почему ты ждала меня? Не отрывая глаз от схемы, появляющейся под острием короткого клинка, женщина мягко улыбнулась. — Я знала, что ты его ищешь. — Но это не так, — честно ответил аль-Хайтам. — До этого разговора я даже не знал, что произошло. — Так ты приехал не потому, что он пропал? – Дэхья остановилась, заметно озадаченная. — Нет, — он не должен был чувствовать ничего, похожего на стыд, но внутренности все равно неприятно обожгло. Он не мог знать. Он не должен был этого предвидеть. — Неважно. Ты все равно сейчас здесь, передо мной, так что, в конце концов, я оказалась права. — И все же, — допытывался аль-Хайтам. — Откуда? В повисшей тишине кинжал приглушенно звякнул, ложась обратно в ножны. Дэхья оценивающе прищурилась на изображенное на полу и устремила взгляд на аль-Хайтама, и тот давно не испытывал ничего настолько противоречивого, как после того, что она произнесла: — Твой друг кричал своим похитителям, что за ним обязательно придут, и это будет высокий воин из Города Мудрости, в одеждах черных, как пустынная ночь.

***

— Ты, должно быть, слышал о том, во что угодил отец Дуньярзады, — перед уходом сказала ему Дэхья. — Кавех виделся с ней, чтобы наладить связи по закупке неких редкоземельных минералов. Поскольку сделать она это могла только через отца, а отец на тот момент был в плотных отношениях с Глазом Дешрета… кто знает, что они могли не поделить, и кому Кавех невольно перешел дорогу. Но это лишь наши с ней догадки. — Я понимаю. — Хабиби была очень опечалена, когда узнала о том, что произошло. Хабиби. Аль-Хайтама внезапно осенило. — Полагаю, я должен благодарить Дуньярзаду за то, что ты решилась помочь. — Ну что ты, — наемница расплылась в улыбке. — Я ведь и тебя могу считать другом. А друзья моих друзей — мои друзья. Но ее не затрагивающая глаз улыбка и ласковое прозвище, соскользнувшее с губ Дэхьи, говорили, что аль-Хайтам в своем предположении был более чем прав. Согласно обещанию, Дэхья рассказала ему все, что знала, и дала наиболее подробные инструкции о том, как быть и не быть. Их пути разошлись в том же подвале, и первым на поверхность поднялся он, облаченный поверх своего привычного костюма в то, что нашла в сундуке Дэхья. Она пойти с ним не могла. Малейшее нарушение хрупкого перемирия могло спровоцировать между кланами кровопролитную войну. Аль-Хайтам, прощаясь с ней, это понимал и сам. Первым, что он испытал на невольничьем рынке, расположенном за шатрами караванщиков на окраине Караван-рибата, было омерзение. Он ужасал шумом и тем, как чертовски грязно на нем было — от места перед деревянным помостом, где располагались покупатели, и до выстроенных за помостом проржавленных клеток, через которые, судя по их потрепанному виду, прошли тысячи живых людей. Отовсюду звучали крики; отвратительная смесь вони от гниющих фруктов и непромытых тел наполняли ноздри, вызывая желание заткнуть нос. Аль-Хайтам с радостью бы это сделал, если бы его лицо и волосы уже не были завязаны платком на пустынный манер, оставляя открытыми только глаза, внимательно выслеживающие в толпе любые намеки. Место, где беспомощных людей, превращенных в рабов, разделяли со своими семьями и окончательно лишали всякого права на человеческую субъектность, не могло представляться ему еще хуже, но в какой-то степени превзошло всякие ожидания. Среди умоляющих криков еще питающих надежды жертв, которых тут же усмиряли бичом, слышались холодные деловые разговоры продавцов. На помосте уже стояло несколько человек, и вовсю шла бойкая торговля. Благодаря красочному описанию Дэхьи главный распорядитель рынка по имени Али был узнан аль-Хайтамом незамедлительно. Это оказался крупный немолодой мужчина в полосатом халате и тюрбане; его лицо лоснилось от масла и пота, который стекал в седеющую бороду. В унизанных перстнями жирных пальцах щелкали золотые монеты, и трубный голос накрывал кустарно организованную торговую площадь так, что не услышать его не представлялось возможным. Аль-Хайтам, по заветам Дэхьи передвигаясь как можно более неторопливо, чтобы не привлекать внимания, обошел рынок везде, где путь не преграждали вооруженные пустынники. Большая их часть кольцом охватывала клеточный городок за помостом — пробраться туда незамеченным возможности не представлялось. — Ты можешь попытаться пройти, выдав себя за рабовладельца, если тебе не претит подобное притворство, — сказала ему Дэхья. — Но вдвоем вы оттуда не выйдете. Не могу даже пообещать, что ты вообще сможешь приблизиться к месту, где его держат. На охрану такого ценного товара сил они не жалеют. От малого количества света разглядеть что-либо за помостом не представлялось возможным. Ярче всего был освещен он сам, на который как раз поднимали новую партию рабов, подгоняя их кнутами. Продумав все варианты, аль-Хайтам устало опустился на покрытый выцветшими, расползающимися на нитки коврами красный песок среди выкрикивающих ставки мужчин и женщин. Большинство из них, судя по одежде и украшениям, принадлежали к далеко не бедствующим жителям пустыни и окрестностей Стены Самиэля. Пару раз он смутно улавливал беглый ормосский говор — на юге работорговля тоже процветала. Ничего не оставалось, кроме как ждать. Существование такого места, да еще и на небольшом отдалении от Караван-рибата, где более-менее действовали сумерские законы, не стало для него откровением, хотя размах и поражал. Оживленность, объем самого торга и количество людей, для которых рабовладение было не пережитком минувших веков, а реальностью настоящего, неприятно впечатляли. Когда на помост подняли женщин, он отвел глаза. Али сдирал с них покрывала под улюлюканье и свист, и он резонировал в ушах вместе со стуком крови. Когда на помост загнали детей, он сжал кулаки и опустил веки. Все те годы, в течение которых он учился держать себя в руках и контролировать эмоции, вели его к этому моменту. То была кульминация его борьбы против остатков своих идеалов, которые он за всю свою жизнь с переменным успехом научился адаптировать и прогибать под свои личные нужды. И сейчас у него была такая нужда. Когда на помост подняли нескольких юношей и девушек в белых длинных рубашках, он расправил плечи, чувствуя всеобщее оживление и прислушиваясь к разговорам вокруг. Тонкие лодыжки каждого из рабов были спутаны толстыми грубыми веревками, словно у стреноженных лошадей, но шейных колодок или стесывающих кожу запястий кандалов не было ни на ком. То был самый дорогой, самый ценный товар. Аль-Хайтам ощутил, как сердце забилось быстрее. Когда с последнего человека, после продажи всех, кого вывели перед ним, сорвали закрывающий голову шелковый мешок, присутствующие ахнули. Али всмотрелся в красующийся на виске крупный кровоподтек, сердито причмокивая губами. Пустынник, мнущийся у лестницы, весь сжался, увидев недовольство на его лице и поспешил оправдать себя: — Он ударился о прутья клетки, когда пытался вырваться! Ничего серьезного, клянусь, — испуганно проблеял он. — Видите, он в состоянии стоять! Значит, голова в порядке. Аль-Хайтам могучим усилием подавил желание вскочить на ноги. Внутри кипела ярость — он и забыл, что умеет испытывать чувства такой силы. Кавех, щурясь отвыкшими от света глазами, смотрел куда-то в ночь, над рынком, над перемигивающимися вдали огнями Караван-рибата, и его лицо не выражало ничего. В нем не было ни гнева, ни страха, ни мольбы. Его душа словно ушла в другое место, оставив безразличным тело. Запекшаяся на спутанных волосах и щеке кровь его нисколько не портили — аль-Хайтам смотрел на него и видел все ту же, ничем не замутненную красоту. Судя по разговорам вокруг, он был такой не один. — Последний лот на сегодня, — Али простер руки: — тише-тише, почтенные. — Показывай! — крикнули откуда-то позади. Аль-Хайтам напрягся. — Крепкий, высокий, здоровый, — успешно проигнорировал призыв Али. Он делал так и с предыдущими, одетыми в белое рабами, с улюлюканьем и горячими спорами разобранными по гаремам. Сначала нужно было довести ставки до потолка, прежде чем раскрывать все достоинства товара. — Послушен, молчалив. Обладает редкой красотой. Послушен? Молчалив? Аль-Хайтам горестно усмехнулся. Когда посыпались ставки, он прикрыл глаза, разминая затекшие пальцы, которые до побелевших костяшек сжимали колени. Он не думал, что смотреть на отсутствующее выражение Кавеха будет сложно. Что если бы он не нашел Мехрак? Что если ему суждено было его найти? Еще ничего не решилось, но кровь в венах бурлила с такой силой, что он чувствовал в себе силы вспороть глотку любому, кто прикоснется или просто слишком близко подойдет. Он мотнул головой. Держать себя в руках. Держать. Когда он снова нашел в себе силы взглянуть на помост, Али тянулся к белому покрывалу, укутывающему Кавеха. А Кавех смотрел прямо на него. Старательно сдерживаемая внутри пружина разогнулась со щелчком — сквозь звон в ушах, шуршание и искрящуюся материализацию меча в руке аль-Хайтам вдруг ощутил, как на его кулак брызнуло что-то теплое. Звуки окружающего мира вернулись не сразу, словно он медленно снял свои шумоподавляющие наушники. Но и вопли, и лязг оружия обрушились на него одним махом, едва не прибивая к земле. За спиной жирная туша Али грузно осела на вымощенный досками пол, перевалившись через край и лицом вниз впечатавшись в песок. Отовсюду аль-Хайтам видел направленные на себя кривые клинки, словно каждый имевший при себе оружие решил воспользоваться им незамедлительно. Он ошалело оглянулся. Отступать было некуда — за спиной, обняв себя руками и крупно дрожа, сидел на коленях Кавех, и по его щекам катились крупные, будто жемчужины, слезы. — Назад, — прорычал аль-Хайтам, и изогнутое лезвие Света Лиственного Разреза с металлическим звоном пробежалось по направленным на него остриям. Никто не послушался. В стае шакалы всегда чувствовали себя сильнее. Из толпы на него ринулся какой-то смельчак — без усилий аль-Хайтам оставил его хромым, срубив одним точным ударом подколенные связки. — О, какая дерзость, — пробормотал он, расправляя плечи. — Сложи оружие, и тебя не убьют, — предложил кто-то безликий, с замотанным платком лицом. — По крайней мере, не сразу. — Не буду предлагать того же, потому что пообещать этого не могу. Аль-Хайтам подался вперед, проверяя реакцию, и стая пустынных шакалов трусливо дернулась, отчего их строй просел. Сзади послышался топот ног. На подмостки кто-то в спешке поднимался, и не нужно было оборачиваться, чтобы понять — кто-то пытается зайти к ним в тыл. — Хайтам, — предупреждающе выдохнул Кавех сорванным голосом. Без дальнейших предупреждений, рассеивая нападающих, аль-Хайтам обрушил на них силу Дендро элемента, вызвав дождь мечущихся в пространстве зеленых клинков. На площади поднялся мучительный вой раненых; те, кому удалось избежать увечий, бросились врассыпную. — У него Глаз Бога! — завизжал кто-то с краю. Моргнув сквозь пространство зеленой вспышкой, аль-Хайтам оказался рядом с Кавехом и рывком поднял его на подгибающиеся ноги, но тот, ослабший и шокированный, снова упал. Так им не уйти. За раз израсходовав титанический объем сил, аль-Хайтам поморщился, ощущая, как сдавило грудь, и как его жжет сквозь одежду перегревшийся Глаз Бога. Снова использовать вспышку, еще и с другим человеком, он не мог. Пустынники, которые пару мгновений назад собирались схватить Кавеха со спины, избежали дождя клинков лишь чудом, и теперь подкрадывались к помосту с обеих сторон, предупредительно выставив перед собой кривые сабли. Со стороны клеточного городка бежало еще больше вооруженных людей. Вдалеке трубили в рог. Лихорадочно отбрасывая один вариант за другим, аль-Хайтам безуспешно отталкивал накатывающее отчаяние. Они в тупике, и теперь их убьют обоих. Его рот под черным лицевым платком горько искривился. Если бы не он, Кавех еще мог бы остаться в живых. Уши заполнили боевые кличи с другой стороны площади и лязг оружия: то, что он вначале принял за призывающий к бою рог пустынников оказался предупредительным сигналом. В темноте было сложно различить происходящее на значительном отдалении от них, но когда свет факелов выхватил из мрака нефритовые стяги с гербом Академии, колени чуть было не подвели и аль-Хайтама. Иногда от матры действительно бывал хоть какой-то толк. Наемники Бригады Тридцати схлестнулись с уцелевшими на площади ожесточенно и громко. Привычным движением подхватив Кавеха снова — так, чтобы тот перекинул руку ему через плечо, аль-Хайтам упреждающе махнул своим клинком, чтобы подкрадывающиеся к ним пустынники взвесили свои намерения еще раз. Вдалеке послышался стрекочущий электрический разряд, и целая группа нападавших на отряд матры подлетела в воздух от фиолетовой вспышки. — Нам нужно уходить, — в ужасе выдохнул Кавех. — Пожалуйста. Он не должен видеть меня здесь. Не ожидавший такого аль-Хайтам решил отложить расспросы на потом. У всего происходящего был налет ужасающей тайны, которую Кавех даже в таком состоянии и положении был намерен во что бы то ни стало сохранить. — Ты! Тропическая обезьяна! Брось товар и тебе сохранят жизнь! Он оглянулся через плечо, сверкнув глазами, и выкрикнувший это пустынник едва не лишился кисти. Удерживая Кавеха второй рукой, аль-Хайтам развернулся, чтобы отбить выпад второго; металл сабель оглушительно зазвенел. — Хайтам! Он успел увидеть лишь отблеск факельного пламени в чужом клинке, и уклонился, уводя Кавеха за собой. Или ему показалось, что он увел Кавеха за собой. Тот повис у него на шее, крупно содрогаясь и сжимая его в объятиях, словно в последний раз, а потом тяжело осел на грязные, присыпанные песком доски. Зрение аль-Хайтама застлала пелена. Только когда с пытавшимися настичь их наемниками было покончено, он вернулся и ошеломленно застыл — левая сторона белого одеяния Кавеха быстро заливалась ярко-красным цветом. Тот хватал воздух ртом, и аль-Хайтам вдруг обнаружил в своей руке его руку. Кавех навалился на него, пропитывая черную галабею своей кровью; на лбу выступила испарина. По искаженному, отсутствующему от боли выражению читалось — он остается в сознании из последних сил. Шок был настолько силен, что его глаза то и дело закатывались от очередных приступов ошеломляющей все тело боли, а зрачки, ни за что не цепляясь, блуждали по чертам аль-Хайтама. Тот заглянул ему в побледневшее лицо. Вспышка огня на чужой сабле привела не к промаху — аль-Хайтам остался невредим, потому что Кавех, которого он так некстати поднял на ноги, заслонил его собой. — Прости, что так поздно, — аль-Хайтам, борясь с нарастающей паникой, огляделся вокруг себя, пытаясь понять, что делать, и снова встретил блуждающий взгляд. — Смотри на меня. Я здесь. Смотри, говорю же. — Там… сильно? Всё плохо? Аль-Хайтам вдруг остро ощутил, как липнет к его коже одежда, пропитавшаяся густой горячей кровью. — Да. Плохо. Кавех слабел в его руках с каждой секундой и очень быстро обмяк совсем; пальцы, которыми он сжимал чужие плечи, разогнулись. Аль-Хайтам, придерживая его как можно осторожнее, позволил опуститься затылком на свое колено. Рука скользнула к лицу, чуть похлопывая по щеке, чтобы не дать провалиться в забытье и хоть немного привести в чувство. — Тебе нельзя отключаться, — озлобленно проговорил он. — Смотри на меня. Приложив последние остатки сил, Кавех сосредоточенно встретился с ним взглядом и закрыл глаза. — Вот бы солнце никогда не садилось.