Пламенеющая лазурь

Солнечные лучи высвечивали желтые и зеленые узоры на коврах, и в воздухе медленно опускались золотые пылинки, вихрь которых утихал после завершающих перестановок. Кавех отряхнул руки — не то чтобы он успел сильно устать за работой, потому что все вокруг хватались ему помогать, едва завидев, что старший пытается поднять что-то тяжелее книги — и просиял, обводя гостиную довольным взглядом. Прошло больше месяца с тех пор, как они начали обустраиваться в доме, который Академия выделила их исследовательской группе. Предыдущие съемщики, закончившие свою работу и выпустившиеся в прошлом году, оставили после себя голые стены да стопку не пригодившихся им научных журналов, поэтому для семи новых жильцов пришлось обустраивать все заново; Кавех ухватился за это дело с живым интересом, и в свободное от учебы время без конца просматривал каталоги, набрасывал эскизы комнат и удрученно сверялся с бюджетом, который им выделили мудрецы. После празднования новоселья в их новой уютной гостиной, спланированной и для всеобщего отдыха, и для одновременных собраний всемером по проекту, неверно стоящий на ногах харавататец с незапоминающимся именем зазвал всех в Нижний город или на Большой базар, чтобы посмотреть, не дает ли сегодня выступлений Театр Зубаира — дом понемногу опустел, и, вернувшись с кухни, аль-Хайтам обнаружил в гостиной лишь Кавеха, румяного от выпитого вина. Пару дней назад аль-Хайтам остался в новом доме допоздна, чтобы закончить уборку в одной из комнат, выпавшей ему по жребию, который закрепил обязанности за каждым из новых обитателей небольшого, но гордого особняка на улице Мудрости. Кавех настоял на том, чтобы ему помочь — все закончилось тем, что они занялись любовью прямо на новом столе в гостиной. Аль-Хайтам смутно помнил, как с улицы доносился приглушенный стон ситара, пока Кавех жадно жался к нему, зацеловывая легкие укусы за ушами и сдерживая собственный крик. С той ночи в Порт-Ормосе аль-Хайтам потерял счет дням, когда они соединялись снова, но до сих пор им удавалось сохранять все в полнейшем секрете от остальных, и так оно и должно было оставаться — ни разу это не обсуждая, они размыкали руки, поцелуи или случайные объятия за углом, едва заслышав лишний шорох. Правило не приводить никого в свою комнату было безвозвратно забыто, однако бесконечные попытки урвать время, когда нового соседа не будет, начинали утомлять. Жесточайшими из дней становились те, когда им не удавалось остаться наедине, и посещавшие аль-Хайтама перед сном мысли должны были насторожить его сразу, но он мастерски избегал всякого погружения в рассуждения, которые — он был уверен — ни к чему, в конечном счете, привести не могли. Это была лишь жажда, выжигающая, иссушающая, и утоляемая лишь касанием Кавеховых рук, его дыханием, обжигающим уши, его хрипловатым поутру шепотом, от которого аль-Хайтам каждый раз чувствовал в животе приятный холод. Первый месяц, оставаясь в постели один, всю свою жизнь до этого проведший в одиночестве, он, теперь познав настоящее тепло человеческого тела, просыпался посреди ночи в ледяном поту, до невыносимого возбужденный. Он знал — плотское желание не могло быть любовью в своей сути, но он рос, отовсюду слыша, что без плотского желания не может быть любви. Сумерцы всегда более чем хладнокровно относились к отношениям до брака, и даже поощряли их, отчего молодые люди и девушки, испытывающие определенные нужды, редко оставались в стороне от различного рода плотских утех и в принципе — любовной науки. Единственным, что не отвечало этому, был лишь столетие назад отмененный Академией запрет на совместное проживание пар без заключения брака, что казалось в высшей степени нелогичным и несоответствующим свободе нравов, царившей в сумерской любви. Это было странное чувство. В сильном телесном влечении была неясная печаль, теплая и ностальгическая, будто он тосковал по тому, чего не знал никогда. Каждый раз, когда сердце начинало биться чаще, он был не в силах остановить бурление, распространяющееся по телу — и это выводило из себя, потому что он ненавидел, когда что угодно выходило из-под его контроля. Что с этим чувством делали остальные люди? Он видел, как признаются друг другу на улицах и в коридорах Академии, невольно становился свидетелем публичным, сводящим скулы предложениям выйти замуж, и от подобного его тошнило. Он не мог представить себя сообщающим кому-либо о подобном, даже самому себе. Сами мысли заставляли содрогаться. Множество вещей были намного проще этого; запоминание и расшифровка древних языков были проще этого; научная работа была проще этого — и он ненавидел сложные пути, сложные вещи и сложную путаницу эмоций. Выбирая между ней и тем, чтобы ничего не чувствовать вовсе, он останавливался на последнем. Кавех сидел перед ним. Аль-Хайтам мог различить в полумраке гостиной мягкие тени ресниц над высокими скулами. Кавех по-кошачьи моргал, багровыми безжалостными глазами просвечивая его насквозь и словно считывая все нездоровые мысли до последней. Трудно было оттолкнуть мысль, что это — самое великолепное зрелище из всех, что он когда-либо видел. Его взгляд блуждал по каждой детали утонченного смуглого лица, смазанного угасающим светом. Дни шли; их общий проект, поначалу развивавшийся бодро, вдруг начал увязать, и темпы работы снизились. Предпочитая не замечать этого, аль-Хайтам занимался тем, что зависело только от него, выполняя лишь свою часть безукоризненно и не влезая ни в чужое научное поле, ни в чужие проблемы, которые вдруг начали появляться у их коллег со стремительностью, которым могли позавидовать грибы после дождя. Так же быстро стало понятно, что Кавех в стороне оставаться не умел. Близилась зима, и солнечный день становился все короче, а невыносимая жара спадала. Они прогуливались вдвоем в тени павильонов Сада Разан, грелись на солнце, растянувшись на побледневших от времени мраморных ступенях Храма Сурастаны, и бесконечно говорили. По камням пробегала ящерица; вдали, заметное при ясной погоде Восточное море блестело как серебро, и река, соединяющая столицу с Порт-Ормосом, походила на голубую ленту, вьющуюся меж покрытых зеленью холмов. — Тот преподаватель слишком строг к тебе, — после недолго молчания посетовал Кавех. — Ты не сделал ничего, чтобы заслужить такое издевательское отношение. — Я просто высказал свою точку зрения, которая ему не по вкусу. Ему больше по душе студенты, не ставящие под сомнение каноническое толкование текстов. А еще те, у кого нет Глаза Бога. Кавех лукаво улыбнулся: — Он всего-навсего завидует. Если бы я так же фанатично посвящал себя Руккхадевате, как этот старик, то кто знает, что бы вытворял из ревности при виде такого, как ты? И, справедливости ради, твои однокурсники тоже стараются, чтобы стать хорошими учеными. — Заучить можно что угодно, только вот ученость не измеряется количеством запомненной информации. Основа истинного знания — это врожденная проницательность и желание постичь разум богов. — Только не говори, что ты стремишься к постижению самой богини Мудрости, — с недоверием усмехнулся Кавех. — Я не болею тщеславием. К тому же, я лишь обыкновенный смертный. — Одаренный милостью Властительницы, между прочим, — Кавех взвесил в ладони его Глаз Бога, мягко потерев зажегшийся под прикосновением камень подушечкой большого пальца. Аль-Хайтам ощутил неизменную прохладную волну, прокатившуюся по спине, рукам и затылку. — Не вижу ничего дурного в том, чтобы иметь перед собой высший ориентир, но не идеализировать его. Те, кто верят лишь себе и полагают себя вне всякого критического взгляда, осуждены вечно блуждать в потемках. Помолчав, он не удержался и с тихим презрением добавил: — Как наши так называемые коллеги, например. — Если ты хочешь что-то сказать мне — скажи, — негромко сообщил Кавех. — Я чувствую, что ты чем-то недоволен, но не понимаю, чем именно. Улыбнувшись, он пошутил: — Ты же не сердишься, что мы не можем чаще оставаться наедине? Проектная работа, особенно на такую тему, как наша, предполагает большое количество участия от большого количества людей. К тому же, разделение труда между учеными из разных дисциплин всегда способствует производительности. Аль-Хайтам сжал зубы. — Скажи, — попросил Кавех. — До сих пор ты был для меня как открытая книга, а теперь приводишь в недоумение. Тебе не нравится, что работа продвигается медленно, верно? — Там, где соприкасаются границы нескольких дисциплин, растут самые удивительные плоды неизведанного познания, но одновременно там же процветают и самые ленивые и бездарные негодяи, — пробормотал аль-Хайтам. — Да ты зол, — с удивлением заметил Кавех, заглядывая ему в лицо. — На что? — Я не хотел говорить, поскольку не считаю это своим делом. — Но у нас оно общее, одно на всех. Аль-Хайтам скривил губы: — Это и настораживает. Ты не можешь выполнять их работу вместо них и обманываться, что однажды их жизненные злоключения закончатся. — Я просто стараюсь быть для них хорошим старшим коллегой. Что плохого в том, чтобы немного помочь? — Один уехал на похороны сестры и не появлялся в городе месяц. Другая «приболела» после празднования начала года и не подготовила материалы, обещанные еще две недели назад. Третий не появлялся на общих собраниях уже восемь дней. Ты выполнил их часть работы за каждого. Мне продолжить? — У всех бывают неприятности. Неужели ты не помог бы человеку в нужде? — Я уважаю их волю без конца нуждаться в помощи, но участвовать в этом не намерен. Кавех помрачнел и отстранился, выпрямляя спину и хмуро устремляя взгляд вдаль. Оглядываясь назад, как аль-Хайтам бесконечно делал после всего, что привело их разладу, он понимал, что именно тогда они оба ощутили, как сладостная первая пора, длившаяся не то с первой встречи, не то с той ночи в Порт-Ормосе, подходит к своему завершению. Сложившись, как частицы мозаики, они вдруг раскрыли фундаментальное противоречие взглядов и идеалов — и оно было не просто не последним, но даже не самым критическим. — Я не думаю, что это правильная позиция, — осторожно возразил Кавех. — Мы не можем знать, что творится в их жизни сейчас. — Как бы хорошо ты ни плавал, силы однажды кончатся, и тонущие утащат тебя на дно. Таков удел всех идеалистов, — отрезал аль-Хайтам. — Это циничный подход. — Нет. Всего лишь реалистический. Чувствуя обуревающее его возмущение, еще более подогретое тем, что Кавех решил защищать тех, кто изо всех сил пытался обременить его своими проблемами, не видя границ дозволенного, аль-Хайтам поднялся на ноги и поправил одежду, а потом протянул Кавеху руку; тот, пряча взгляд, принял ее и тоже встал, но когда они двинулись вперед, непривычно много воздуха оставалось меж их плечей, обычно то и дело соприкасавшихся, когда они прогуливались по улицам города. Тем вечером аль-Хайтам отправился к подножию Священного Древа, где в маленьких каменных сосудах, занимающих выдолбленные в скале ячейки, хранилась часть праха ученых, удостоенных чести оказаться у самых корней города Мудрости. Табличка с именем его бабушки, по сравнению с окружающими казалась совсем новой, но возле сосуда лежал увядший букет. В сгущающихся сумерках он долго смотрел, пока глаза не начало резать, и только тогда позволил себе опустить усталые, тяжелые веки. Сзади послышались шаги. Он не обернулся, узнав их с первого мгновения. — Я не хочу вступать с тобой в пререкания, — тихо сказал Кавех, кладя голову ему на плечо и переплетая их пальцы. — Прошу, давай избежим размолвок. Постояв, он приблизился к стене памяти и возложил поверх увядших цветов символ печали по давно ушедшим дням — свежие цветы скорби с розовато-алыми бутонами, горестно опущенными к земле.

***

— За мой завтрашний аванс, — Кавех поднял чашу и многозначительно подмигнул аль-Хайтаму. — За богатых иностранцев и за мою славу, достигшую чужих краев. — Надо же. Совсем недавно ты отзывался о Мондштадте совсем иначе. Кавех погрозил пальцем: — Не надо приписывать мне то, что я не говорил, — с улыбкой ответил он. — Я всего лишь удивлялся бесконечным поездкам Сайно. — Он был там меньше пяти раз. — Не умничай, — Кавех спрятал улыбку, отпивая вино. — Тебе повезло, что ты красив, и люди могут стерпеть твое занудство, приняв его за дотошность. — Приятно слышать от ценителя всего красивого, — пробормотал аль-Хайтам. Кавех вскинул бровь. Их совместный ужин, стихийно переросший в совместное распитие вина, он провозгласил посвященным тому, что его «тюремщик» — по совместительству арендодатель — дал, наконец, добро на окончание постельного режима, и теперь Кавех вновь стремился наружу, в мир, чтобы поскорее восполнить все то время, что было потеряно, пока он восстанавливался от раны. Тигнари, по переписке посоветовавший не торопиться с возвращением к обыкновенному темпу жизни, был слишком далеко, чтобы повлиять еще сильнее, а Кавех оказывался слишком убедителен. Даже чувствуя вину перед аль-Хайтамом за все доставленные неудобства, о чем он не переставая говорил, Кавех не смог выдержать дольше трех недель предписанного режима и буквально рвался в бой — новые заказы, новая работа, обновленный он, переживший один из самых худших месяцев в жизни. Возможно, на его внезапную приверженность соблюдению постельного режима повлияло то, о чем они оба предпочитали при дневном свете не упоминать — уже давненько Кавех не оставался на ночь в своей постели. В свою защиту аль-Хайтам мог сказать, что между ними не было ничего — даже мыслей. Натренировавшись выбрасывать все ненужное, он как в глубоком детстве подавлял всякий намек на нежеланную эмоцию. Когда Кавех пару дней назад впервые за много лет заснул у него на плече, аль-Хайтам не двигался до рассвета. — Кстати об авансах. А что случилось с тем проектом, который ты упоминал незадолго до? — Ничего. Мы расстались на хорошей ноте, — беспечно откликнулся Кавех. — Не сошлись вкусами. Так бывает. — Интересно. Зато, видимо, ты сошелся вкусами с заказчиками реконструкции порта Дорнман. — Думаю, большую роль в выборе меня на роль архитектора сыграл мой международно признанный успех в Порт-Ормосе, поэтому они открыты ко всем моим предложениям без исключения. Аль-Хайтам против воли ухмыльнулся, когда разморенный вином разум соскользнул не туда, и случайно пересекся глазами с Кавехом. Тот, завидев его реакцию, тоже расплылся в улыбке и поставил чашу на стол, не отрывая взгляд от лица аль-Хайтама. Слишком изящным и ловким движением для человека, выпившего почти кувшин вина, Кавех сполз со своей тахты и оказался рядом. Устроившись на полу и взирая снизу вверх, он с напускным смирением сложил руки на коленях. Не опустив к нему лица, а лишь следя глазами, аль-Хайтам поднес чашу к губам. — Ты становишься намного внушительнее, если смотреть на тебя вот так. Неудивительно, что тебя всегда боялись, — задумчиво сообщил Кавех, подпирая щеку рукой. Теперь его локоть почти касался чужого живота — смиренная поза ему была непривычна, и ей на смену мгновенно пришла развязная. Кавех всегда стремился занять как можно больше места, пускай и не всегда осознанно. — Качественные характеристики объекта не меняются только при изменении угла обзора, — отозвался аль-Хайтам. — Вывод на основании только одного метода познания ведет к субъективным искажениям в восприятии. Здесь нужно учитывать и личные характеристики говорящего. — Желаешь подискутировать об объективности? Давай тогда применим сравнение, — Кавех облокотился о тахту аль-Хайтама возле его коленей, подползая ближе. — Ты внушаешь страх своими успехами, особенно учитывая, что относительно меня ты всегда был позади. И по возрасту, и по талантам. — Рост, — лениво напомнил аль-Хайтам, не утруждая себя составлением полноценного предложения. Кавех хмыкнул, оглядывая полулежащего на тахте собеседника с головы до ног — для этого ему пришлось немного развернуться. — Да. С этим спорить не буду. — Удивительно. Никогда бы не подумал, что мне доведется услышать это от тебя. — Я нахожусь в униженном положении в данный момент, — Кавех улыбнулся. — Хоть в чем-то стоит отдавать тебе должное. Угол рта аль-Хайтама дернулся. — Если в таком положении я внушаю тебе больше страха и меньше желания спорить, то, может, тебе стоит почаще вставать передо мной на колени? Идеальные брови Кавеха взлетели так высоко, что скрылись под растрепанными прядями челки. Судя по его изумлению, он пытался понять, что сказать дальше — сообщить, что под «униженным положением» он имел в виду не это или же: — Ушам своим не верю. Ты сам себя слышишь? — Я слышал бы себя, даже если бы на мне сейчас были наушники. Такова особенность человеческого слуха. — Ты не можешь всегда делать вид, что понял чужие слова буквально, чтобы не отвечать на то, что на самом деле подразумевалось. У тебя ученая степень по лингвистике. — Это ничего не означает. — Это означает, что ты понимаешь природу слов и смыслов лучше, чем кто-либо другой. Аль-Хайтам вскинул бровь. — Спасибо? — комплименты давно не смущали его, особенно когда говорящий, как в этом случае, констатировал очевидное. Но от Кавеха такое приходилось слышать исключительно редко. Он ощутил тепло в животе, точно вызванное не вином. Это было… приятно, но его, как и всегда, не покидало ощущение, что Кавех что-то замышляет, и это не давало расслабиться. Обыкновенно тот был раскрытой книгой — каждое чувство написано в жесте и взгляде. Иногда наоборот — противоречия, из которых он состоял, складывались в шифр из невысказанного или выдаваемого за правду. Аль-Хайтам расшифровывал и намного более сложные манускрипты. — Так вот, возвращаясь к методам познания… — Кавех задумчиво потеребил пряди над ухом. Рукав его белой рубашки сполз до локтя, обнажая тонкое запястье со смутно зеленоватым под смуглой кожей рисунком вен, от которого с трудом удалось оторвать взгляд. — Твою внушительность можно измерить и с помощью других методов. — Собрался написать диссертацию по моей внушительности? — аль-Хайтам усмехнулся в вино. — Никогда не думал, что стану предметом твоих научных изысканий. — Ну, ты непробиваемый, как глазурный мрамор, а курс по сопротивлению материалов я закрыл на высший балл, так что можешь считать, что ты в руках эксперта, — Кавех, подарив ему лучезарную улыбку, начал рассеянно озираться в поисках своей чаши, чтобы, наконец, отсалютовать ей собеседнику и осушить вино. Аль-Хайтам прищурился. Происходящее между ними ощущалось невероятным, но до странного знакомым и правильным — все последние дни напоминали нечто мягкое, полузабытое, как попытка вспомнить старый сон. Он давно отучился от мысли, что вести с Кавехом обычную беседу, не скатывающуюся в обмен унижениями, может быть так… умиротворяюще. — И какие еще методы вы применили бы для исследования выбранной темы, хирбад Кавех? Кавех поджал губы, возводя глаза к потолку, словно там можно было увидеть подсказку. — Наблюдение было… Первый свой вывод я сделал на основе того, что сообщили мне мои глаза, а зрение у меня отличное, — он загнул палец. — Сравнение — ты крупнее меня, это тоже сложно отрицать, хоть мы и почти одного роста… — Однако я все равно выше, — напомнил аль-Хайтам. — Да-да, — Кавех отмахнулся. — Средний рост сумерцев ниже нашего, поэтому… — он загнул второй палец: — а абстрагировавшись от того, как ты ведешь домашний быт и проводишь свое свободное время, что, согласись, совершенно неважно для определения твоей внушительности и может даже помешать прийти к нужному нам выводу… Торжествующе воззрившись на собеседника, Кавех продемонстрировал ему уже три загнутых пальца. — Мне кажется, или ты подгоняешь практическую часть исследования под вывод? — Тебе не кажется, — Кавех кивнул. — И, предупреждая следующий вопрос, нет, я не делал так в Академии. — О, — Аль-Хайтам потянулся к кувшину вина на столике, из-за чего Кавеху пришлось немного отклониться, чтобы не впечататься лицом в его грудь. — Я польщен. Кавех скривился: — Не стоит. Вино заканчивалось, и, не предлагая старшему наполнить его чашу первым, что было бы правильно по всем неписаным сумерским традициям, аль-Хайтам наполнил только свою, долив из кувшина остатки. Кавех, поглощенный своими раздумьями, даже не обратил внимания, взглядом блуждая где-то на уровне его солнечного сплетения. — Какие там еще оставались… Ах! Эксперимент. — Пф. — Я не собирался поднимать тебя с тахты, — Кавех махнул рукой. — Я прекрасно знаю, как ты не переносишь любые ненужные телодвижения. — Очень витиеватый способ назвать человека ленивым. — Если тебя назвать ленивым, то в ответ получишь целую лекцию о законе сохранения энергии имени тебя, — Кавех рассмеялся. — Странно, что никто еще не читает по этой теме отдельный курс, учитывая, что ты посвящаешь просто немыслимое количество времени оправданию своего безделья и давно мог бы написать учебник. Эти слова не будили никакого желания спорить. Аль-Хайтам вдруг понял, что улыбается в ответ. Эти поддевки были беззлобны. Возможно, они были такими всегда, просто в какой-то момент, когда все изменилось, каждое такое слово стало резать острее кинжала, вызывая желание обороняться. Сейчас его не было, и аль-Хайтам не любил тратить время на бессмысленные самокопания, если происходящее не причиняло ему дискомфорт. Гибкость сознания и умение адаптироваться — вот одни из главных добродетелей человека. — Я видел тебя в бою, — Кавех ткнул в его сторону пальцем. — И не раз. И, о Властительница, это то еще зрелище. Я и сам подраться не дурак… — Лишь бы только не в первых рядах, — ввернул аль-Хайтам. — …но ты превращаешь сражения, когда до них доходит, в настоящее представление. — А уж когда побежденный просит пощады… — с улыбкой кивая, протянул Аль-Хайтам, вспоминая недавние события. — Это тогда ты понял, что тебе нравится видеть людей на коленях? — перебил Кавех, цепко следя за его реакцией. Повисла тишина. Мирно текший своим чередом поток хмельной болтовни двоих людей, когда-то давно бывших друзьями, вдруг оборвался. Аль-Хайтам нахмурился: — Прошу прощения? — Очевидно, такой вопрос для тебя звучит неделикатно? Даже после того, как ты совсем недавно сам признался в этом? — Кавех подпер подбородок рукой, жалобно поджав губы. — Ты вкладываешь в мои слова то, что хотел бы услышать сам, — аль-Хайтам, немигающе отвечая на его пристальный взгляд, отпил вина. Кавех вдруг приблизился, забирая у него чашу. Аль-Хайтама обдало жарким благоуханием падисар, и он запоздало ощутил прикосновение к бедру второй руки, за счет которой Кавех попытался удержать равновесие — это было несложно пропустить, потому что от силы аромата и чужого взгляда все сжалось, стянулось лишь до подернутых винной поволокой глаз и медленных движений кадыка Кавеха, осушающего его вино. — Ты думал, я не замечу, что ты решил присвоить себе остатки? — поинтересовался он. Аль-Хайтам молча взял его за запястье, неторопливо отводя левую — все еще выздоравливающую — руку от своего бедра, не сжимая и не удерживая, чтобы Кавех ненароком не причинил себе боль, если попытается вырваться. Тот не пытался. Он облизнулся и, покачнувшись, поставил чашу на стол. Большим пальцем аль-Хайтам невесомо погладил тонкие сухожилия под тонкой кожей, пока не нашел то, что искал. Вяло моргая, Кавех безмолвно смотрел ему в лицо. Его грудь вздымалась от неровного, сбитого дыхания. — У тебя горячая кожа и учащен пульс, — хрипловато сообщил аль-Хайтам. Выговаривать слова отчетливо становилось все труднее. Напряжение в воздухе сдавливало ребра, не давая вдохнуть. Оно было тяжелое и мрачное, будто безумие. — Ты можешь хоть на миг перестать все анализировать? — еле слышно произнес Кавех. — Нет. — Ужасно. Кавех пододвинулся еще ближе. Его рука шевельнулась, и, памятуя о ране, аль-Хайтам тут же расслабил пальцы, только чтобы сразу же ощутить на них чужие. Кавех покосился на их столкнувшиеся вместе ладони и кончиками аккуратных отросших ногтей провел по внутренней стороне чужих пальцев. От этого едва ощутимого движения по венам его руки вниз, до локтя, словно пролилась холодная вода. Он прерывисто вздохнул, снова встретившись с Кавехом глазами. Прошедшие годы не должны были закончиться так. — Ты можешь мне объяснить, — тягуче, сам не узнавая свой тон, негромко проговорил аль-Хайтам: — почему я должен перестать все анализировать, если я этого не хочу? Кавех был так близко, что они дышали одним воздухом, чуть не соприкасаясь носами. Мимолетно скосив глаза вниз, аль-Хайтам увидел, что его рот приоткрыт. Оторваться от этого зрелища оказалось труднее, чем он помнил. — Ладно, — вздох, и поток горячего винного воздуха окатил нижнюю часть его лица. Аль-Хайтам случайно втянул его через плотно сжатые зубы. — Тогда объясни мне, почему ты не можешь отвести взгляд от моих губ. Помнил ли он их вкус? — Пожалуйста, — умоляюще прошептал Кавех. — Зачем ты так со мной? Глаза аль-Хайтама медленно закрылись, и его губы нашли губы Кавеха. Вот и всё. Кавех порывисто схватил его за шею, взбираясь на тахту, чтобы как можно быстрее оказаться ближе. Они разъединились: аль-Хайтам — чтобы вдохнуть, Кавех, судя по его ошеломленному виду, — чтобы убедиться в реальности происходящего, а потом снова погрузились в поцелуй. Углубляя его, Кавех наклонил голову, жадно забираясь в его рот языком и тягуче посасывая то верхнюю, то нижнюю губу. Руки аль-Хайтама обвили его талию, и везде, где соприкасались их тела, его топило в обволакивающем тепле, разгоняющем по коже мурашки. Когда они оторвались друг от друга во второй раз, Кавех выпрямился, крепче сдавил коленями чужие бока и сделал бедрами круговое движение, словно устраиваясь поудобнее, отчего все существо аль-Хайтама окаменело и замерло. Кавех прогнулся в пояснице глубже и повторил, расплываясь в широкой ухмылке и упираясь руками в его грудь. Пальцы сминали черный хлопок рубашки. Аль-Хайтам сжал зубы. — Прекрати. — Не думал, что еще когда-нибудь увижу, как у тебя закатываются глаза. — Ты не можешь знать, что это не от раздражения. — И впрямь. А покраснел ты совершенно точно от злости, — снова то же движение, и аль-Хайтаму пришлось схватиться за его ноги, пальцами впиваясь в попытке остановить Кавеха от повторения его вновь и вновь. Внутренняя часть бедра была упругой и нежной под шелком шаровар, и теперь настал черед Кавеха напрячься; он перенес чужие руки на свою талию, но передумал и направил их к лицу, чтобы вобрать большой палец во влажный горячий рот. Аль-Хайтам, борясь с дрожью в ладони, прикоснулся к его щеке. В ушах звенело, и мысли путались, вспышками выдавая лишь полузабытые образы, наслаивающиеся на нынешнее зрелище, отчего кровь приливала к низу живота с такой силой, что становилось почти больно — восседающий сверху Кавех, развратно покачивающий тазом взад-вперед облегчению не способствовал. — Ты помнишь? — он прильнул, грудью прижимаясь к его груди. Аль-Хайтам нечеловеческим усилием оторвал его зад от себя в надежде избавиться от стимуляции, но внезапно Кавех навалился, сдавливая меж телами их горячую и тяжелую плоть. — Моя память достаточно хороша, — пробормотал аль-Хайтам. Кавех потянулся к его шее, и тот не успел вовремя схватить его за волосы, чтобы оттащить от себя и не дать достичь конечной цели — прочертив по артерии дорожку языком, Кавех обжигающе выдохнул из носа в его ушную раковину. — Я тоже помню… — прошептал он на ухо. С каждым резким толчком жаркого воздуха аль-Хайтам терял волю к жизни все стремительнее. Влажное прикосновение языка и губ. — Твои нежные уши… Кавех мягко прикусил мочку и потянул, вновь оставляя медленные мокрые поцелуи. — Ты всегда сходил от этого с ума. Он зарылся руками в пепельные волосы, поглаживая и почесывая кожу головы. Его губы оказались на другом ухе, вызывая сильное желание вжать голову в плечи; под рассыпаемые по шее поцелуи, наоборот, хотелось подставляться. Электризующий эффект от нескольких точек воздействия ошарашил аль-Хайтама абсолютно. Сжав зубы и зажмурившись, он, сам не осознавая, впивался пальцами в его спину, словно это было последнее, за что он мог держаться, пока безвозвратно тонул. Когда первичное ошеломление от посягательств на самые чувствительные части стало проходить, аль-Хайтам понял, что Кавех снова двигается на нем. Низ живота казался особенно влажным не только из-за выступившего на обоих пота — штаны и нижнее белье были в крайне плачевном состоянии. Негнущимися пальцами аль-Хайтам поддел пояс чужих шаровар. Кавех предупреждающе зашипел, даже не успев испытать на себе прикосновение, а потом, не давая просунуть руку, прижался сильнее, особенно неудачно надавив собой на головку чужого члена так, что аль-Хайтам откинул назад голову и застонал через плотно сжатые зубы. — Минимальная ревизия нуждающихся в реновации мест объекта показала, что объект нуждается, — сбивчиво пробормотал ему в губы Кавех, более чем некстати вворачивая архитектурные термины, и это не могло быть более неуместным, но странным образом распаляло еще сильнее. Член Аль-Хайтама дернулся, выпуская еще смазки. Почувствовав это, Кавех ухмыльнулся. — Ты весь мокрый, как нетронутый первокурсник. Сколько лет у тебя ничего не было? Чтобы заткнуть его, аль-Хайтам впился в чужие губы, посасывая язык. От трения их штаны начинали сползать и потребовалось всего два движения, чтобы стянуть их ниже и обхватить оба члена. От неожиданности Кавех вздрогнул и сдавил его руку за мгновение до неизбежного, пытаясь остановить, но не успел. Оба застонали в поцелуй, и Кавех, задыхаясь, отстранился, чтобы посмотреть вниз и то ли пьяно, то ли обессиленно упереться лбом в грудь аль-Хайтама, всю в складках черной рубашки. Тот распахнул глаза. Резной потолок плыл и кружился. — Наконец-то ты издаешь нормальные звуки… я… Ах! — Кавех дернулся от движения рукой вверх и вниз. — Если бы ты издавал их каждый раз вместо того, чтобы пытаться кого-то унизить, людям было бы намного приятнее с тобой общаться. Аль-Хайтам, едва удерживая в ладони их члены, фыркнул. — Какую же чепуху ты иногда несешь. — А-ах… Я думал… Лицо Кавеха снова нависло над ним. — Я думал, ты считаешь… ха-ах!.. что я несу чепуху большую часть времени. Аромат падисар, приятно смешивающийся с легким запахом чужого тела, от чего было еще тяжелее дышать, горячая кожа, влажные звуки вызывали одно лишь желание — избавиться от снедающего внутренности огня. — Ах! Аль-Хайтам следил за его лицом. Напряженный зрительный контакт, нарушаемый смаргиванием скатывающихся со лба капель пота, повисающих на слипшихся ресницах; постанывания и хныканье прямо в губы, становящиеся все громче по мере ускорения руки. Он отлично знал пределы своего тела и стадии, подводящие к нарастающему в животе абсолютному финалу, но слишком давно не мастурбировал двум людям одновременно. — Чего ты хочешь?.. — спросил он. — Я… я не знаю, — голос Кавеха срывался. — Все горит… — Что мы делаем? Он хотел слышать его голос. Он хотел, чтобы Кавех с ним говорил. — Что-то… м-м-м… о чем мы пожалеем… От этого «мы» внутри стало как-то совсем нестерпимо горячо. — Не стоило ли тебе… позаботиться об этом с самого начала? — аль-Хайтам стиснул зубы, чувствуя, что тоже плывет. Кавех с трудом мог удерживать глаза открытыми, и вместо ответа из его горла снова и снова вырывались сладостные звуки. Аль-Хайтам ускорился, ожидая от него ответа. — Я не… ах… не хотел об этом заботиться, — простонал Кавех. Он начинал извиваться; его голову мотало, словно он терял рассудок, и, притянув второй рукой за подбородок, аль-Хайтам его поцеловал. Рот Кавеха, отвечавшего с пылом, был горячим и мокрым от слюны. Стоило ему отстраниться, как меж их губ повисла тонкая прозрачная нить. — А чего ты хотел? — с внезапно распространившейся в груди мрачной удовлетворенностью спросил аль-Хайтам. Раскрасневшееся лицо, багровые губы, взмокшие от пота пряди и невидящие алые глаза, находящие фокус только на чертах лица человека напротив. Аль-Хайтам никогда не видел его таким во сне, но помнить и видеть перед собой вновь… оказывается, это загоняло в сердце даже больше шипов застарелого гнева. Его рука начинала уставать, в плече саднило. Та же боль пульсировала в груди. — Ты вообще осознаешь, кто я такой?.. — Ах! Медленнее… — Или… — он с трудом перевел дух: — или ты напился и решил воспользоваться моментом? — Пожалуйста… прошу, перестань… — Как меня зовут? Кавех зажал свою губу зубами до белизны — можно было подумать, будто он ее сейчас прокусит. В его глазах пеленой стояли слезы. Аль-Хайтам одной рукой схватил его за лицо и надавил под скулами, заставляя разжать челюсти. — Как меня зовут? — Хайтам… — плачуще простонал Кавех. Оргазм взорвался в нем с такой силой, что пальцы на ногах поджались сами собой, а спина выгнулась. Сквозь онемение сладостного прилива, омывающего все тело, он с трудом продолжал двигать рукой, второй удерживая Кавеха на месте за талию — он содрогался и, обвив шею Аль-Хайтама руками, ловил воздух ртом в изгибе его шеи. — Я боюсь… пожалуйста… у меня сейчас будто сердце остановится… Когда Аль-Хайтам ощутил на кулаке чужое, горячее и липкое, Кавех вскрикнул, весь сжимаясь в его руках, а потом медленно, обессиленно сполз рядом, между спинкой тахты и его боком. От долгой фиксации в одном положении пальцы Аль-Хайтама не слушались. Он поднял руку, разминая ее. Сморгнув винную муть, он увидел, как смешалось на ладони их семя. Онемение уступало место благостной истоме. Поддавшись внезапному желанию, он вытер второй, не менее дрожащей рукой слезы из уголков глаз Кавеха и отвернулся к потолку. Оба дышали как звери, загнанные на охоте. Кавех закрыл руками лицо и замер. Не говоря больше ни слова и не оглядываясь, Аль-Хайтам натянул низ, придерживая штаны за пояс, поднялся со взмокшей от пота тахты и — изо всех сил стараясь ступать ровно — скрылся в коридоре.

***

Утро было, за неимением другого слова, любопытным. Взгляд на настенные часы — он проснулся минута в минуту, за это можно было поблагодарить выработанный за годы работы будничный режим. В голове было чисто, ясно и светло — это вино в который раз доказывало, что было прекрасно не только на вкус. Сквозь легкое, предшествующее пробуждению покачивание у поверхности сна, разукрашенного привычными уже яркими всполохами, он своим неизменно чутким слухом уловил, как хлопали двери и шумела в ванной вода; слышал голос Фархада, что-то отвечавшего Кавеху, только вот его самого не слышал. Не обнаружил он его присутствия и когда после умывания вошел в гостиную, где так же безукоризненно вовремя, как и всегда, его ждал готовый завтрак и узорчатый поднос с джезвой. Аль-Хайтам опустился на подушки, поправляя халат. Налив в финджан кофе, он медленно, глоток за глотком осушил его до дна. — Фархад. Ответа не последовало. Он немного повысил голос: — Фархад! Юноша показался со стороны кухни, торопливо вытирая мокрые руки об одежду. — Почему здесь такой хаос? «Почему ты спрашиваешь с него то, в чем сам виноват?» — раздался в голове голос Кавеха, и аль-Хайтам раздраженно мотнул головой. Он прекрасно знал ответ на только что заданный Фархаду вопрос. Кавех много раз высказывал ему за эту привычку спрашивать «почему» вместо прямого указания исправить или просто выражения неудовольствия. Ее аль-Хайтам невольно перенял у своей бабушки, с годами осознав, что таким образом вопрошающий более мягко указывает на уровень ответственности, которую необходимо понести за промах, прежде всего начав с осознания его причины. Только вот сбившиеся подушки не были промахом Фархада. Расширившимися от испуга глазами оценив обстановку, слуга поклонился и, не разгибаясь, затараторил: — Виноват, господин. Господин Кавех был в дурном расположении духа и выдавал мне поручение за поручением, поэтому я не обратил внимания на беспорядок. А с его уходом я поспешил приготовить господину аль-Хайтаму завтрак. — И чем было вызвано его неудовольствие с утра пораньше? — невзначай поинтересовался тот, намазывая хумус на пшеничный хлеб и отправляя его в рот. — Господина Кавеха? Аль-Хайтам кивнул. — М-м… Господин жаловался на головную боль и несколько раз просил принести воды, — уклончиво ответил Фархад. Аль-Хайтам невольно улыбнулся — и возникшей в голове картине, и неизменному почтению слуги, из раза в раз не позволявшему себе употреблять слова «винная болезнь» в отношении господ. — А еще господин непрерывно растирал шею в области ключиц, — расстроенно продолжил Фархад. Ложка аль-Хайтама остановилась на полпути ко рту. — Я предложил принести мазь от ушибов, которая осталась в доме с… — он запнулся: — с недавних событий, но господин Кавех сказал, что она испачкает рубашку, велел не ждать его к обеду и тут же ушел. Господин, — Фархад вдруг понизил голос. — Но ведь я лично обрабатывал все раны господина Кавеха, и на шее не было… — Достаточно, — оборвал его аль-Хайтам. Он кашлянул — проглоченный кусок словно не шел в горло — и взял с подноса стакан воды. — Господин, дело-то серьезное, — не унимался искренне обеспокоенный Фархад. — А если я что-то упустил? Вдруг это какая-то кожная хворь, и господин Кавех заразился еще тогда, в своей поездке? Если велите, я могу сообщить в Бимарстан. — Я сказал довольно. Он сам с этим разберется, — пробормотал аль-Хайтам, вдруг потеряв всякий аппетит и осоловело разглядывая красивую шакшуку, еще совсем недавно просившуюся в рот. И это несколько сбитых подушек он назвал хаосом? Настоящий хаос сейчас творился у него в голове. Поддавшись мыслям, он посмотрел на тахту, где вчера сидел Кавех, и его резко, насильно окунуло в прошлый вечер. Приемы очищения сознания, всегда сотрудничавшего в деле контроля эмоций, помогать отказывались наотрез. — Если господин аль-Хайтам во время осмотров не заметил никаких признаков болезни, то это недавнее, и, зуб даю, очень заразное, — словно не услышавший его Фархад выпучил глаза. — Я знаю, о чем говорю, моя матушка и две младшие сестрички еле выкарабкались во время эпидемии чумного грибка. — Что ты сказал? Осмотров? Фархад замер, а потом осторожно кивнул, снова опасаясь поднимать глаза. — Господин аль-Хайтам осматривал ранения господина Кавеха каждые два дня с четвертого дня после возвращения — всего три раза, — говоря, он сжимал и разжимал пальцы, чтобы не сбиться в подсчетах. — Господин аль-Хайтам отсылал меня на это время по поручениям, чтобы не смущать господ присутствием в доме дурака. Я хоть и дурак, но понимаю, что дело деликатное… Вы ведь ученые мужи. — Это были не… — Аль-Хайтам вовремя осекся. Вообще-то, четыре — только в один из разов Фархад уже успел уйти. Скажи он, что это были не осмотры, то у Фархада немедленно возникнет вопрос, что происходило между ними наедине — видимо, ему даже в голову не приходило, что один из господ мог помогать другому с мытьем, и что бывший студент оплота лингвистической мудрости не обладает знаниями выпускника Амурты для подобных длительных «осмотров». Он не был обязан ничего никому объяснять, тем более слуге, который сам себе придумал толкование, которое казалось ему наиболее логичным. Разубеждать его не имело ни малейшего смысла. Он вздохнул. — Фархад, клянусь Властительницей, если ты сейчас же не вернешься к делам… — Господин, — слуга отвесил еще один быстрый поклон и юркнул за угол. Дурной настрой Кавеха не входил в его планы. Успев за время умывания взвесить все факты, аль-Хайтам понял несколько вещей: произошедшее накануне было логичным продолжением всего, что он испытал за последние несколько недель. Главным образом — потепления в их взаимоотношениях с Кавехом. Он привык относиться ко всему рационально. Нельзя сказать, что он никогда не возвращался мыслями к минувшим дням, но им уже было не по двадцать лет, чтобы оставаться настолько беспечными. Им нужно было поговорить — и аль-Хайтам не сомневался, что Кавеху есть что ему сказать по этому поводу. О, Кавеху всегда было, что сказать.

***

В дни, когда с самого утра настроение было хорошим, аль-Хайтам перед уходом на службу сообщал Фархаду, что тот может сегодня после всех дел по дому отправляться домой, а сам выходил пораньше и, сделав крюк, спускался к порту и заглядывал к Ламбаду. В этот раз ноги принесли его сюда снова — погруженный в раздумья, назойливо перебиваемые воспоминаниями, он очнулся, только когда толкнул дверь таверны. При деятельном участии Ламбада, накидывавшего вариант за вариантом, он заказал к закату доставку ужина из нескольких блюд, а потом, как обычно, решил срезать дорогу в Академию через Большой базар. На сцене вовсю разминались артисты театра Зубаира, готовящиеся к генеральному прогону перед очередным выступлением на выходных. Толпа бездельников и зевак внизу, слишком большая для начала пятого рабочего дня, натолкнула аль-Хайтама на внезапную догадку. Она подтвердилась, стоило ему взглянуть на сцену: одетая в короткий голубой камис и шаровары Нилу, выделяющаяся на фоне остальных из-за хвоста ярко-рыжих волос, делала вертикальный шпагат, зевая и прикрывая рот ладошкой. Издалека заприметив аль-Хайтама, остановившегося посреди площади, она заулыбалась и помахала ему; тот приветственно поднял руку и кивнул, тут же ощутив на себе с две дюжины недовольных глаз. Глазевшие на сцену люди с недовольными лицами обернулись на него. Усмехнувшись, аль-Хайтам было направился дальше. Когда Нилу его окликнула, к взглядам прибавились неприязненные перешептывания. Вопросительно посмотрев на девушку, застывшую в замешательстве на переднем краю сцены, тот догадался, что лучше ему будет подняться самому, чем Нилу — оказаться вблизи от столь ревнивых поклонников. — Доброго тебе утра, — она не переставала улыбаться с тех пор, как увидела его. — Здравствуй. — Ты направляешься на службу? Последний день рабочей недели? Я даже немного завидую, самая загруженная часть моей сегодня только начинается… Нилу поманила его за собой, и под жалобные восклицания с просьбами не уходить они оказались в задней части сцены. — Да, верно. Последний день рабочей недели. — Предвкушаешь отдых? Аль-Хайтам внимательно посмотрел на нее. Девушка нервно крутила сцепленными между собой кулачками и явно робела. — Что-то случилось? — Нет… ничего серьезного, — она замотала головой, и вплетенные в хвост маленькие бубенчики резко зазвенели. — Ничего, что отняло бы у тебя слишком много времени. — Это хорошо, потому что, по правде сказать… — он прикинул в голове, сколько еще осталось до начала рабочего дня: — я спешу. Нилу кивнула и покусала губы. — Да… Так вот… Давай я сначала лучше покажу. Они вошли в большое, но захламленное помещение, в котором аль-Хайтам незамедлительно узнал склад реквизита. Еще на подходе ощутив в воздухе что-то знакомое, он только теперь понял, что издавало этот сочный аромат, который, однажды почувствовав, нельзя было больше забыть. Он невольно задержал дыхание. Посреди комнаты стояла большая ваза с падисарами. Чувствуя себя сбитым с толку, аль-Хайтам вопросительно посмотрел на Нилу. Голова кружилась. Девушка обвела комнату рукой и грустно усмехнулась. — Вот, о чем я хотела поговорить. Так получилось, что Наджия, наша художница-постановщица, перепутала дату доставки, и цветы, которые были нужны через два дня, привезли сегодня. Сама она сказала, что ничего не перепутала, и это всё вина падисарового питомника, но господин Зубаир ей не поверил и поручил разобраться с ними мне… Но… — она с беспокойством заглянула ему в лицо. — Ты в порядке? Стараясь дышать через рот, тот задался вопросом, почему Нилу выглядит нормально. Неужели только он чувствовал это головокружение? — Да… да, продолжай. Я в порядке. Запах не душил, но обволакивал, и если не жаркая погода была причиной внезапного прилива крови к щекам, то что? — Срезанные падисары живут не дольше двух суток, и к нашему выступлению эти уже увянут, — девушка с жалостью посмотрела на ворох прекрасных — глупых — цветов. — Господин Зубаир велел мне спуститься на базар и сказать поклонникам творчества нашей труппы, что это ценный реквизит, с которым я репетировала… м-м, — она нахмурилась: — или как там было… в общем, придумать что-то убедительное и… — И всучить людям падисары за мору. Решить проблему и при этом неплохо навариться, — аль-Хайтам подпер дверной проем плечом. — А шейх знает, как выходить из затруднительного финансового положения, используя свою лучшую артистку. — А?.. Да, — Нилу порозовела и склонила голову. — Лучшая артистка — это я? Благодарю. — Так в чем проблема? Нилу подняла глаза. Ее лицо посерьезнело: — Я не хотела бы пользоваться их добрыми намерениями и решать за счет не самых богатых людей финансовые проблемы нашего театра. Это наша ошибка, и мы должны разобраться со всем без обмана непричастных. — Поэтому? — Поэтому я подумала попросить тебя. Не мог бы ты поспрашивать у коллег в Академии, не требуются ли кому-нибудь сегодня вечером падисары для украшения жилища по какому-нибудь особому случаю? Или, возможно, подарок для близкого или близкой… их многовато, конечно, для поднесения в букете, но, может, заинтересуется сразу несколько человек. Только если тебе будет удобно, и найдется на это время. — Умно, — честно ответил аль-Хайтам. Прямота девушки порадовала его — возможно, окажись он на ее месте, то поступил бы так же. Тем более, служащие Академии могли заплатить явно больше пришедших поглазеть на утреннюю репетицию бедняков. — Правда? — глаза Нилу зажглись. Аль-Хайтам бросил на цветы еще один взгляд и слабо улыбнулся своим мыслям. — У меня есть встречное предложение. Почему бы нам не решить все здесь и сейчас?

***

Не зная, чем себя занять в отсутствие важных заседаний, где потребовалось бы его присутствие как главного писца, аль-Хайтам полдня потратил на давно откладываемую сортировку документов и книг в своем кабинете. В дни, когда работы наваливалось выше головы, вести учет правильно было фактически невозможно — слава Дендро, что таких дней бывало не так уж много. Начав с самых давних, он сложил в отдельную стопку бумаги и оригиналы старых стенограмм, которые не должны были уже пригодиться — все это пойдет в архив. Стоило ему добраться до документов, относящихся к внутренним встречам Академии по поводу событий последнего Сабзеруза — взглянув на дату, он слегка удивился, обнаружив, что прошло уже больше полугода — как в дверь кабинета постучали, и младший писец сообщил, что его присутствия ожидают в зале Шелеста Листов. — Повод? Писец пожал плечами. Аль-Хайтам шумно выдохнул. Мыслями он был давно уже не в Академии и напрасно успел понадеяться, что ему удастся уйти пораньше — после пяти часов пополудни заседания не проводились. — Буду ждать оригинал стенограммы у себя, господин аль-Хайтам. — Знаю, знаю, — он, пожалуй, излишне резко махнул ему, веля оставить его в одиночестве. Зал Шелеста Листов представлял собой полукруглое просторное помещение с неизменными книжными полками вдоль стен, более приятное на вкус аль-Хайтама, чем облюбованный прошлым Великим Мудрецом зал Совершенного Суждения. Здесь дышалось легче, и, в отличие от того зала, ныне оправданно забытого из-за неприятных ассоциаций с Азаром, были окна с витражами из прозрачного стекла, наполнявшими все воздухом и теплым светом. Войдя, аль-Хайтам поклонился новоизбранному Великому Мудрецу, кивнул главам пяти остальных даршанов, сидящих по обе стороны от него, и занял свое место поодаль. Помалкивая — здесь он был пером, а не голосом, он опустил наушники на шею и попытался прислушаться. Мудрецы выглядели расслабленно и болтали о всякой ерунде — не он один предвкушал конец рабочей недели. Аль-Хайтам едва успел приготовить листы бумаги и принесенный с собой письменный набор: чернильницу и черное перо из крыла священного ибиса, как двери распахнулись, и мудрецы поднялись со своих мест. Он нехотя сделал то же самое. В зал вошли матры. Поверх обычного, слишком открытого для официальных встреч костюма Сайно был одет в черный дорожный плащ с капюшоном, наполовину скрывающим лицо. Его сопровождали двое матр — все по очереди поклонились друг другу. Дождавшись, пока Великий Мудрец займет свое место, аль-Хайтам опустился на стул. Присутствующие обменялись церемониальными приветствиями, всегда одинаково вычурными и длинными. Аль-Хайтам по медлительности некоторых новоизбранных мудрецов, еще не свыкшихся с новыми обязанностями и словами, уже понял, что встреча с матрами может затянуться. Он подавил вздох. По памяти записав всех участников даже быстрее, чем те успели выговорить свои имена и титулы, он подпер щеку рукой, задумчиво уставившись в распахнутое окно, за которым виднелось безоблачное голубое небо, у горизонта такое же прохладно-светлое, как узоры на лепестках падисар. — В какой связи понадобилось созывать срочный совет, генерал махаматра? — говорил Нафис, по совместительству глава Амурты. После избрания его Великим Мудрецом аль-Хайтам, весьма довольный результатами голосования, передал ему все полномочия и с радостью самоустранился от высших управленческих дел Академии. Именно Нафис был одним из двух мудрецов, которые воспротивились Азару, и за это были заточены, будто преступники. — Уважаемый Великий Мудрец, уважаемые председатели Академического Совета, — Сайно почти никогда не снимал капюшон на людях, но его речь раздавалась в зале отчетливо. — Я от лица всей матры явился уведомить вас, что мы продолжаем ревностно выполнять свой долг по охране дисциплины в Академии и правопорядка в Сумеру и нести учёным дхарму — дабы равновесие не нарушалось, и никто не смел нарушать основополагающие принципы. — Мы не сомневаемся, что вы справляетесь с этой работой так же успешно, как прежде, — вежливо ответил Нафис. — Прошу вас, сообщите Совету, о чем вы хотели его уведомить? Нафис, в отличие от некоторых новоиспеченных участников подобных совещаний, много лет присутствовал на них и был сыт по горло пустыми разглагольствованиями. Это выгодно отличало его от Азара, который часами мог выслушивать дифирамбы в свой адрес или вещать один. Сайно сделал знак сидящей рядом Шохрэ — высокой матре с каштановыми волосами до плеч и недовольным лицом. Та встала и, подойдя к столу мудрецов, положила перед каждым по документу. Проходя мимо аль-Хайтама, она протянула копию и ему, а затем вернулась на свое место. — Я от лица всей матры также хотел бы уведомить вас, что мы вот уже сорок суток ведем расследование в отношении Азара, за прошлые свои прегрешения изгнанного в лес Авидья. Над заранее выведенными словами «тема встречи» зависло перо. Аль-Хайтам на мгновение ощутил замешательство, но продолжил писать. Мудрецы переглянулись. — Господин аль-Хайтам. Будьте так добры, убедитесь, что на бумаге будет зафиксировано каждое слово, что прозвучит в стенах этого зала. Тот вскинул бровь. По серьезному тону Великого Мудреца было понятно, что дело очень серьезное. — Мы внимательно вас слушаем, генерал махаматра, — Нафис сложил пальцы шпилем, не притрагиваясь к своей копии, которая, судя по всему, была выдержкой из дела. Остальные мудрецы следовали его примеру. — Старик Азар успел натворить дел, даже пока дышал благовониями и спал под кустом? — пошутил один из новоизбранных главных мудрецов по имени Фирнас. Он был весь в сером — цвете Кшахревара. — Все именно так. Аль-Хайтам придвинул к себе документ и взглянул на титульный лист. — Все началось с того, что Азар и его сообщники подкупили своих стражей из числа Бригады тридцати и сбежали. Впервые об этом стало известно почти сразу: не все из изгнанных с Азаром ученых решились на побег с ним. Оставшись без надзора пустынников, они вскоре наткнулись на лесных дозорных, а затем добровольно сообщили обо всем членам Бригады в Гандхарве. — Почему мы узнаем об этом только сейчас?! — наигранно воскликнул Шакир из Ртавахиста, хлопнув по столу ладонью. Актерский талант достойный театра Зубаира. Но и его гиперболизированную реакцию, если бы она была искренней, тоже можно бы было понять. У него с Азаром были личные счеты — тот донельзя испоганил репутацию их даршана. То, что разносилось по городу шепотом, чтобы не провоцировать матр, каравших за распространение ложных и порочащих репутацию Академии сведений; то, что каждый в городе уже знал давно — что Азар сбежал, наконец нашло подтверждение. Аль-Хайтам ожидал, что история будет раскрыта широкой публике только после благополучного водворения Азара в места, где он должен был доживать изгнанником свой век в напрасной надежде на помилование. Однако на сей раз матра превзошла себя в своей же беспомощности. Сорок дней с побега, и вот они — с протянутыми ладонями на пороге у мудрецов, в которых, по идее, должны вселять благоговение и ужас. — Матра отвечает за свои действия только перед Великим Мудрецом, — спокойно объяснил Нафис. — К помощи Академического Совета они прибегают лишь в исключительно редких случаях. Перо аль-Хайтама летело по бумаге. Наконечник тихо ударялся о край чернильницы, не оставляя за ее пределами ни кляксы. — Матры не имеют права допрашивать и обыскивать людей, не являющихся подозреваемыми по делу, — подтверждая слова Нафиса, монотонно сообщил Сайно. — Согласно некоторым свидетельствам, которые мы получили совсем недавно и которые оказали существенное влияние на продвижение расследования вперед, в дело предположительно оказались втянуты ученые из нескольких даршанов. Именно поэтому я посчитал необходимым назначить встречу с Академическим Советом. — Я так понимаю, у матры попросту не хватает ресурсов и людей на проведение массовых обысков и допросов, — подал голос глава даршана Вахумана. — Соблюдение устава здесь не при чем. — Вовсе нет, — глаза Сайно угрожающе блеснули из-под капюшона. — Просто перечисленные вами меры могут спугнуть подозреваемых раньше времени и спутать нам все карты. Поэтому мы не спешим никого записывать в подозреваемые публично. — И что Азар сделал? Сайно откинулся на спинку стула и положил сцепленные пальцы поверх документа, а затем вздохнул. Сидящий по левую руку от него Наяб нервно поправил волосы — аль-Хайтам даже из своего темного угла чувствовал, какое генерал махаматра излучает мрачное неудовольствие. Ничего удивительного, что подчиненным Сайно было совсем не по себе. — Изначально мы расследовали только подкуп и побег из-под стражи. Изначально? Аль-Хайтам прищурился, снова посмотрев на документ. — Чем дальше, тем больше нам открывалось. Думаю, не стоит напоминать присутствующим, что Азара больше полугода назад, помимо всего прочего, подозревали в присвоении казенных средств, но обвинения были сняты, потому что мы не смогли ничего доказать. Аль-Хайтам отлично это помнил. Коррупция была одним из самых сложно поддающихся лечению недугов Академии. Если на низовом уровне, между преподавателями и студентами, ее удалось искоренить многочисленными формами надзора со стороны матры и вышестоящих ученых, то среди допущенных к управлению и финансам учёных мужей и жён стабильно оказывалось немало тех, кто время от времени попадался на неизвестно откуда взявшемся имуществе. Азара подозревали в том, что он присваивал деньги, выделяемые на его «секретные проекты», но оказалось, что он действительно был настолько фанатичен и всё до последней моры тратил именно на них. — Мы подняли и досконально изучили архивы. Было установлено, что финансовый управляющий Азара — один из тех, кто был осужден и изгнан вместе с ним — создал на имя своего зятя торговую компанию, согласно документам закупавшую для Академии ценнейшие манускрипты из Фонтейна и свитки из Ли Юэ. Мы сверили документы и списки с библиотечной картотекой, допросили предыдущего Хранителя книг, заподозрив его в пособничестве. Он оказался чист, а книг, якобы ввезенных в Академию, так и не обнаружилось. — И сколько, по вашим предположениям, Азар мог получить с этого? А главное, где он хранил мору, если на Бирже ничего не заметили? — Отвечу сначала на второй вопрос — в Ли Юэ. В Банке Северного Королевства. Как все знают, он готовится к открытию своего филиала в нашей столице. Нам еще предстоит выяснить, есть ли между этими событиями какая-либо связь. Касательно первого вопроса… примерную сумму вы можете увидеть на третьей странице своих копий. Зашуршавшие бумагами мудрецы заохали. Аль-Хайтам закатил глаза. Ну конечно, где же еще. Гавань Ли Юэ всегда притягивала грязные деньги. Он тоже было взял в руки свою копию, но Сайно заговорил снова, и ее пришлось отложить. — В ходе одной из вылазок мы захватили пустынника из отряда Бригады, подкупленного Азаром — тот раскололся и заявил, что Азар избавляется от свидетелей и сообщников с помощью тех же наемников, что сопровождали его до Порт-Ормоса. — Он заказывает убийства своих последователей, с которыми был изгнан в лес Авидья? — Насколько нам известно — нет. Речь о людях, замешанных иначе, среди них как раз есть несколько ученых. Роль, степень участия и вину каждого подозреваемого еще предстоит установить, но у нас имеется несколько зацепок. Также было найдено только одно тело — предположительно, это узнавший Азара староста деревни из долины Ардрави. — Вы, должно быть, шутите, — перебил мудрец Шакир. — Не слишком ли далеко он зашел? — Еще два тела не найдены, поэтому они пока что они числятся пропавшими без вести, — Сайно потер переносицу. — Еще одну жертву, имя которой указал пустынник, мы уже было готовились найти мертвой, но прямо перед нашим прибытием в Караван-рибате этот человек бесследно исчез. А после того, как в матру поступили устные свидетельства, что он вчера объявился в городе живым и невредимым, мы присвоили ему статус предполагаемой жертвы покушения и в этот самый момент находимся в активных поисках. Аль-Хайтам писал. Писал, и чувствовал, что его пальцы немеют от того, как он вцепился в перо. — Это еще не все. Также было установлено, что Азар зафрахтовал четыре торговых судна, которые вышли из Порт-Ормоса с грузом строительных материалов на несколько десятков миллионов моры. — Сколько же стоили эти книги из Фонтейна? — Джазари цокнул языком. — Они стоили много, и «закупались» в Академию не год и не два. Теневая компания была создана больше двадцати лет назад. — Он тогда еще даже не был Великим Мудрецом! — Вот именно, — мрачно подтвердил Сайно. — Вот именно. Поскольку прошлый генерал махаматра, как и Азар, был из Ртавахиста, у меня возникает еще больше вопросов. Шакир схватился за голову. — Это еще не всё. Среди строительных материалов была не только сумерская древесина. По свидетельствам грузчиков в порту, всего один корабль был до отказа набит железным деревом. Помимо него Азар раздобыл редкие породы минералов из Ли Юэ и даже светоносные кристаллы. Смею напомнить мудрецам, что вследствие аварии в Разломе их добыча строго ограничена, а продажа за границу до сих пор запрещена. — Что? — Немыслимо! — Кто посмел нарушить запрет Академии на реализацию контрабанды? Сайно поднял голову и обвел зал насмешливым взглядом, словно реакция Совета, более бурно отреагировавшего на это, а не на убийства, его позабавила. Он все еще упорно игнорировал прожигающий взгляд аль-Хайтама, которым тот сверлил его, когда удавалось хоть на миг оторваться от письма. Мудрецы смотрели на генерала во все глаза. — Таким образом, ко всему уже перечисленному добавляется контрабанда ценнейших горных пород и минералов, заблокированных к экспорту из Ли Юэ. Это уже тянет на международный скандал, особенно учитывая, что мы не узнаем, куда направились корабли, пока… или я бы даже сказал если они не вернутся в Порт-Ормос. Соответственно, мы не можем предсказать, где все это может всплыть. Как имя выжившего? Кто его видел? Что у вас на него есть? Слова бешено вертелись на кончике языка, и пальцы чесались поскорее пролистать копию дела, чтобы найти хоть один ответ, но он должен был писать. Словно прочитав его мысли, Нафис поднял руку, чтобы утихомирить мудрецов, и спросил: — Тот выживший. Что у матры есть на него? — Ничего, кроме показаний пустынника и двоих свидетелей. — Генерал махаматра. Вы ведь сами прекрасно понимаете, что без настоящих доказательств слова не имеют никакой юридической силы. С таким же успехом можно обвинить в пособничестве Азару кого угодно, даже меня. — Мы работаем над этим, Великий Мудрец. Не думаю, что поиск вещественных доказательств станет проблемой, когда матра выяснит, где выживший находится в данный момент, и составит предписание на обыск. Сердце аль-Хайтама стучало слишком, непривычно быстро. Он вдруг понял, что хмурится уже несколько минут. — Мы можем хотя бы узнать, к какому даршану принадлежит этот человек? — поинтересовался Фирнас. — Конечно. Страница пять. Не выдержав, аль-Хайтам бросил перо. Копия дела тут же оказалась у него в руках. Сайно опустил голову, и его лицо снова скрыла тень. — Это хирбад вашего даршана, господин Фирнас. Более всего он известен как Светило Кшахревара или Кавех, создатель Алькасар-сарая.

***

Память редко подводила аль-Хайтама, но в этот раз он с трудом запомнил, чем закончилось заседание Совета и матр. Кажется, он покинул зал первым через боковую дверь, ведущую к кабинетам служащих. Бросил стенограмму на стол младшего писца — тот не посмел даже пикнуть, увидев выражение на лице аль-Хайтама. Он вышел из Академии в толпе закончивших вечерние занятия студентов; солнце висело над горизонтом, и небо было оранжевым с одной стороны и розовато-сиреневым — с другой. У него были минуты, если не секунды. До дома он почти бежал. Внутренности неприятно сжимались, и от этого раздражение накатывало еще гуще — он ненавидел испытывать слабость и осознавать, что что-то может причинить ему боль. Он ненавидел ошибаться, но в этот самый момент, когда отпирал входную дверь и сбрасывал на ходу обувь, он больше всего боялся оказаться правым. Первым, что он почувствовал, был разливающийся в воздухе ненавязчивый аромат падисар. Как и было велено, Фархад расставил цветы, принесенные базарным посыльным, по вазам у открытых во внутренний сад окон гостиной, чтобы запах не застаивался и не дурманил голову. Самого слуги нигде не было видно — очевидно, тот уже закончил с делами и отправился домой. Бросив падисарам уничижительный взгляд, Аль-Хайтам через несколько мгновений оказался в комнате Кавеха. Он не знал, с чего начать поиск. Сама идея рыться в чужих вещах его не прельщала в высшей степени. Всюду был отпечаток пребывания Кавеха — наверно, принадлежи ему весь дом, количество хлама, который казался бы ему нужным или красивым, превысило бы все разумные пределы. Туалетный столик с оправленным в резную раму зеркалом ломился от косметики, украшений и пузырьков с парфюмом, среди которых было не меньше трёх тех самых духов в нежно-голубых флаконах разной степени опустошенности. Возле чертежного стола высились стопки бумаги; пол под ним местами потемнел от угольной и грифельной пыли, смахиваемой с листа во время работы. Всюду художественные принадлежности — кисти, краски, линейки, карандаши, банки угольков разного размера, словно это была комната сентиментального кочегара. На бельевых прищепках — отмывки, сохнущие на натянутой под потолком проволоке. Одежда на стуле. Одежда на полу. Одежда на давно не расстеленной кровати. Со студенческих времен не изменилось совершенно ничего — учитывая возросшее при виде беспорядка негодование, аль-Хайтаму показалось, что все стало даже хуже. Обыскав нижние полки шкафа, посмотрев под матрасом, под кроватью и за ней, выкинув и перетряхнув полшкафа — какая уже разница, все равно половина валялась по всей комнате — аль-Хайтам принялся за письменный стол. Под какими-то строительными сметами в нижнем ящике он нашел то, что очень не хотел обнаружить. Осколок светоносного кристалла лежал в деревянном ларце вперемешку с другими образцами горных пород, которых он не различал — они представлялись лишь бесполезным набором камней. Поверх них ценнейший в этой части Тейвата кристалл сиял ровным голубым светом, словно люминесцирующий гриб из леса Мотиймы. Из его глубины доносились едва слышные звуки, напоминающие легкие вздохи. Аль-Хайтам взял кристалл в ладонь — поверхность была не прохладной, как он ожидал, а неожиданно теплой, будто человеческая ладонь. Звяканье ключей у входной двери и недовольное бормотание привели его в чувство. Ларец был захлопнут и убран на место, дверь в комнату затворена. Учитывая учиненный там в процессе поисков разгром, эти меры почти ничего не давали. Приблизившись к двери, аль-Хайтам понял причину, по которой Кавех не мог войти — он так торопился, что оставил в замке свой ключ. — Эй, есть кто? Фархад?.. — недовольный вздох. — Чтоб тебя… Хайтам? Тот открыл, с каменным лицом впустил ворчащего Кавеха внутрь и на миг задержался, чтобы мельком оглядеть улицу, а потом снова запер дверь. Ноги понесли его направо, в кабинет — подальше от проклятого запаха падисар, который, к сожалению, последовал за ним. Кавех, тут же забывший о неприятностях с дверью, лукаво улыбался и, пританцовывая, следовал за соседом по мягким коврам. Аль-Хайтам, не особо понимая, куда себя деть — подальше от причины своего неутихающего гнева, чтобы не сорваться, или поближе, чтобы высказать все как можно быстрее — в итоге просто занял свое место за столом, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. Не замечая, как на него смотрят, Кавех сбросил накидку и рухнул на тахту напротив, обмахиваясь ладонью. — Жаркий сегодня выдался денек, — его глаза странно сияли от слабой мечтательной улыбки, которая появилась в уголках губ при виде аль-Хайтама. — Встреча прошла просто идеально. Угадай что? Мне выписали аванс! Аль-Хайтам промолчал, глядя на него в упор. Слева под ребрами что-то свербило — неприятное, малознакомое ощущение. — Вчерашние тосты за успех даром не прошли, — расслабляясь в подушках, Кавех расплылся в улыбке и опустил веки, чтобы тут же их распахнуть. — Ах! Я же хотел тебе рассказать. Этот мондштадтец — презабавный… ты бы назвал его сущим варваром, если бы вам довелось пообщаться, но мне показалось, что это скорее милая рассеянность. Он постоянно оговаривался и называл наш сумерский совет зодчих «гильдией каменщиков». Каменщиков! Он покачал головой и засмеялся. — Да, ты прав, даже звучит по-варварски, — продолжил Кавех, словно аль-Хайтам ответил ему — привычка, приобретенная уже давно. — Ты как-то говорил, что язык определяет реальность — совершенно неудивительно, что, называя своих архитекторов каменщиками, они превращают кварталы своих городов в нагромождения камней! Но ничего, теперь у них есть я. Этот проект — просто блестящая возможность наконец разжиться морой, и… Он умолк и выпрямился, обращая к аль-Хайтаму заинтересованные блестящие глаза. — А у тебя как день прошел? Опять дремал на рабочем месте? Когда ответа снова не последовало, он, наконец, заметил на себе пристальный тяжелый взгляд и прищурился. — В чем дело? Ты в порядке? — Я — да, — голос аль-Хайтама от долгого молчания прозвучал низко и хрипло. — А ты? Кавех осторожно кивнул: — Ты что, опять музыку в наушниках включил, пока я рассказывал? Атмосфера в комнате, окрашенная его неистребимой обычно жизнерадостностью, переменилась. Дерзости и желания выяснять, что произошло, в нем явно поубавилось. Излучаемые аль-Хайтамом волны с трудом сдерживаемого гнева действовали на него гипнотизирующе, будто он действительно понимал — ему есть за что чувствовать вину. Кавех потеребил каштановый кончик своей соломенной пряди. — Я слушаю, — негромко сообщил ему аль-Хайтам. — Твое выражение меня пугает, — Кавех явно начинал нервничать. — Ты зол из-за вчерашнего? Послушай, я… — Нет. Сегодня было заседание Совета Мудрецов. — И какое я имею к этому отношение? — тот нахмурился. — На нем присутствовал Сайно. Глаза Кавеха панически забегали. Он пытался найти зацепку, которая могла бы дать хоть одну подсказку; а может быть и что-то искал. Ему хватало наглости вступать в прямой конфликт, только когда он чувствовал, что совесть у него чистая. По тому, как побледнело его лицо от взгляда на дверь, стало окончательно ясно, что он знал, чего бояться. Аль-Хайтам никогда не сомневался в его догадливости. Кавех бросился в глубину дома, и по донесшемуся издалека шуршанию, оглушительному в повисшем густом молчании, аль-Хайтам понял, что покрывавшие ларец бумаги и пергаментные свитки оказались на полу. — Твоя черепная коробка окончательно превратилась в подставку под птичьи перья и серьги, Кавех, — сообщил он, когда тот, мертвенно бледный, вернулся в кабинет, останавливаясь в дверях. Весь его силуэт кричал о том, как ему неуютно. — Я бы придал этому утверждению вопросительную интонацию, но по тому, в каком ты сейчас ужасе, я понимаю, что ты и сам это осознаешь. — Где он? — еле слышно пробормотал Кавех. — Ты уже отнёс его в матру? Аль-Хайтам наклонил голову чуть набок. — Ты считаешь, что я настолько не дорожу своим положением, что готов — будто какой-нибудь, не знаю, великий генерал махаматра, гончий пес Академии — наплевать на все вероятные последствия для себя самого и самолично рассказать, что светоносный кристалл оказался в моем доме? Кавех смотрел на него. Первичное оцепенение спало, и от нервов он начал кусать губы. — Как ты посмел рыться в моих вещах в моей комнате? Тебя это не касается. — Твоей комнате? Ты, видно, забыл, — тем язвительнее была речь Хайтама, чем сильнее он злился: — что это все еще мой дом. И эту комнату ты занимаешь только потому, что я тебе позволяю. И я не припомню, чтобы в договоре аренды, который ты подписывал, был пункт о том, что я готов терпеть хранение дома контрабанды, пока мой арендатор якшается с преступниками. Повисла пауза. Кавех не отрывал взгляда от ковра. — Да ладно, пускай. Может быть, тебе понравилась их компания. Кто я такой, чтобы судить тебя за круг твоего общения? Улики, указывающие на совершение преступных сделок, следы от которых ведут в мой дом — вот о чем в договоре точно не было ни слова. — Позволь я объясню… Аль-Хайтам вскинул руку, жестом затыкая его, а потом обеими ладонями медленно провел по лицу, стараясь умерить свою злость. Почему все было так? Почему именно он, из всех людей в огромном Сумеру, был обречен на этого человека? Он вытащил голубой кристалл из поясной сумки, разглядывая его, и глаза Кавеха расширились. — Что ты хочешь с ним сделать? Клянусь, Хайтам, если ты… Тот раздраженно прикрыл веки и шумно выпустил воздух через нос, ощутив, как тело вопреки желанию отреагировало на имя. — Я шел домой и думал только о том, чтобы это оказалось неправдой, — честно сказал он. — Я сидел, слушал матр и не верил до самого последнего момента. — Матры приходили в Академию, чтобы тебя допросить? — выдавил Кавех. — Ты сказал им, что я живу у тебя? — Я приютил тебя в худший момент твоей жизни, а ты втягиваешь меня в свои грязные дела? — Ты сказал им, что я живу у тебя, или нет?! — подскочив к столу, закричал Кавех. В его глазах влажно сверкали слезы, и аль-Хайтама накрыло такой мощной волной ненависти, смешанной со страхом, что он на миг даже испугался своей реакции. Кого он ненавидел за его слезы? Кавеха? Азара? Себя? Тот отшатнулся от стола, закрывая лицо руками. Когда он развернулся снова, его глаза были сухими и печальными. — Клянусь, я не думал, что все зайдет так далеко. Со мной связался незнакомец, сообщил, что представляет очень влиятельного и богатого заказчика. Никаких письменных договоров, никаких личных встреч с ним самим. Только тайные — у связного в Верхнем городе, и значительная сумма в качестве аванса. Мне все показалось очень приличным и надежным. Богатый дом. Почтенный связной. От заказчика я видел только письма с указаниями, пожеланиями и правками. Я был наивен — да, моя ошибка, я попался на это, признаю! — он хрустнул костяшками пальцев, заламывая их и меряя комнату шагами. — Но проект был таким интересным! Десятки строительных и отделочных материалов! Неограниченный бюджет, чтобы вовсю развернуться! Мне давали почти полную свободу, я должен был работать с тем, что никогда даже в руках не удавалось подержать, а тут… Он широко махнул в сторону своей комнаты и на аль-Хайтама, намекая на светоносный кристалл. — А потом все резко стало хуже. На волне энтузиазма я закончил первый проект за две недели. Я почти не спал — хотя ты вряд ли это заметил. Чем ближе было окончание, тем страннее вел себя связной. Встречи стали реже. Про деньги он говорить совсем перестал, и на мои робкие вопросы только отмахивался. Меня поначалу интриговала вся эта таинственная обстановка, письма без подписи, богатый почтенный дом. Бесконечное вино на встречах… Ну конечно. — Я был в Академии в один день, ходил к профессору Ашку, чтобы невзначай посоветоваться насчет светоносного кристалла, как если бы я проводил исследование… да сам знаешь, линзы для телескопов из него стоят целое состояние после аварии в Разломе, и раздобыть кристаллы легальным путем стало невозможно. Слово за слово… он рассказал мне о слухах из Авидьи — Азар сбежал. «Матра стоит на ушах», сказал он. «Все вокруг только и говорят, что об этом». А я не слышал ничего — настолько погрузился в работу. Кавех остановился, чтобы перевести дух. По его виску скатилась капля пота. — Он выдал мне старую рукопись Азара, где тот писал о свойствах таких линз. Под честное слово выдал, чтобы на следующий день вернул. Идя домой и пролистывая, я уже заподозрил что-то неладное. Насмотренность пропить, оказывается, довольно тяжело, — Кавех поморщился. — Я догадался сопоставить рукопись и почерк из писем, и все понял. Но потом… — Почему ты считаешь, что всё это мне интересно? — не выдержал аль-Хайтам, прерывая стремительный поток слов. — О, Властительница! — не выдержал Кавех. — Ты можешь просто послушать меня, хоть один раз в жизни, хоть сейчас? — Я слушал тебя всё это время. И ты всё это время лгал. — Я не лгал! Я… — Кавех замялся. — Я не договаривал. Послушай, мы всё еще можем решить это вместе. Да, я крупно промахнулся, но если ты мне поможешь… — То стану соучастником, — закончил за него аль-Хайтам. — Никто не узнает, что ты участвовал, если всё сделать тихо. — И что ты предлагаешь сделать? Подбросить матре камень под дверь? — Я… — Кавех возвел глаза к потолку. — Я еще не придумал. Я, между прочим, только сейчас узнал, что теперь до меня решила добраться матра, раз Азар не смог. Аль-Хайтам распахнул глаза: — Так значит, ты всё это время знал, что это он хотел тебя убить, но молчал. Кавех приоткрыл рот, как будто собираясь что-то сказать, но захлопнул его и опустил глаза. — Если бы ты не перебил меня, то я успел бы рассказать и про это. Я был в такой ярости, что на последней встрече со связным попросил денег хотя бы за молчание, если не за всю свою тяжкую работу, — Кавех погладил себя по плечу. — Итог известен. Ах, да — у меня в тот же день отобрали чертежи, которые я по дурости принес с собой. Повисла тишина. Аль-Хайтам потер лоб, невидяще глядя куда-то в угол комнаты. Кусая губы, Кавех обессиленно рухнул на тахту, но почти сразу вскочил. — Если бы ты просто рассказал мне, всего это можно бы было избежать. — Ты сам великодушно разрешил мне этого не делать. Я думал, тебе наплевать на то, что творится в моей жизни, — съязвил Кавех. Аль-Хайтам поморщился. — Ты прав. Мне уже давным-давно всё стало понятно. Не стоило питать никаких иллюзий на твой счет. — Я старался, — Кавех взглянул на него исподлобья. — Я изо всех сил старался перестать быть тебе обузой. Я пахал над этим проектом как проклятый, почуяв, что наконец вырвусь отсюда и перестану видеть каждый день твое несносное, бесконечно недовольное лицо! Его живые, постоянно меняющиеся глаза теперь выражали тоскливую жалость. Аль-Хайтам ответил на его взгляд с суровым выражением. — Да, ладно! Я боялся тебе говорить! А потом было уже поздно, и все стало вдруг так хорошо… — Вдруг? Ты едва не погиб. — Но ты спас меня! — И ты в ответ решил скрывать все до последнего, чтобы я наверняка пожалел об этом? Кавех отшатнулся: — Дешрет тебя побери, ты можешь хоть раз поставить себя на мое место? — Судьба меня благословила, я никогда не был на твоем месте и не буду. Казалось, что Кавех скажет еще что-то — они могли бы ругаться еще долго, но, видимо, на этот раз его терпение лопнуло, и он бросился из комнаты прочь. Аль-Хайтам обеспокоенно проводил его взглядом и быстро направился следом. — Куда ты собрался? Не отвечая, Кавех стремительно шел к выходу из дома. — Ты оглох? — сократив расстояние двумя большими шагами, он настиг его прямо в прихожей, возле дверей, и схватил за запястье здоровой руки, разворачивая к себе лицом. Его кожа была такой горячей, что почти обожгла ладонь. Кавех смотрел презрительно и устало. Глаза опять блестели, и под ними на столь близком расстоянии стали видны запудренные темные тени — последствия прошлой ночи. Аль-Хайтам был слишком зол, до такой степени, что в кончиках пальцев покалывало, а по задней стороне шеи поднимался жар — и при этом не мог понять, на кого именно он злился. От близости Кавеха все снова смешалось. — Ты не выйдешь отсюда, пока я не избавлюсь от кристалла. Ты меня понял? — тихо прорычал он. Пойманный Кавех дернулся, пытаясь высвободиться, и его взгляд метнулся к чужому рту. Он приоткрыл губы, собираясь что-то сказать. В дверь постучали. Кавех распахнул глаза и застыл. Презрение превратилось в ужас. Стук раздался снова. Аль-Хайтам понял, что это принесли заказанный с утра ужин, который должен был стать одним из пунктов сегодняшнего вечера, предвосхищающим разговор на тему, обсуждать которую теперь казалось просто смешным. Стоило ему потянуться к дверной ручке, как раздался голос — взрослый, не мальчика-посыльного из таверны «У Ламбада»: — Господин аль-Хайтам? Пожалуйста, откройте. Это Наяб, я здесь как доверенное лицо генерала махаматры. У меня есть к вам несколько вопросов. Глядя в глаза напротив, аль-Хайтам поднес к губам палец. Кавех был парализован настолько, что позволил подвести себя к стене возле двери и прислонить лопатками к дереву. — Пожалуйста, не открывай дверь, — одними губами взмолился он, заглядывая в лицо. — Пожалуйста, я прошу тебя… Ладонь аль-Хайтама опустилась на его рот. Крепко зажав, чтобы не дать больше его открыть, он пригвоздил Кавеха к стене. Второй рукой он отпер замок и отворил дверь, облокачиваясь на створку так, чтобы полностью заслонить образовавшуюся неширокую щель. — Чем обязан? — он уставился на прибывшего, напуская на себя полусонный вид. Наяб, левая рука генерала махаматры, коротко поклонился. — Добрый вечер, господин аль-Хайтам. — Мы сегодня уже виделись. — Я могу войти? — Нет, — он прижал ладонь к лицу Кавеха крепче, ощутив, как тот дрожит. — Я ни в коем случае не посмел бы отказать достопочтенному матре, но видите ли — я отдыхал после тяжелой рабочей недели и хотел бы как можно скорее вернуться к этой преприятнейшей из деятельностей. — Примите мои глубочайшие сожаления, я не хотел прерывать сон многоуважаемого господина. Я здесь по делу матры. — Это было несложно понять. И чем же матру заинтересовал скромный служащий Академии, решивший прикорнуть на закате дня? Если бы Кавех мог двигаться, он непременно попытался бы прибить аль-Хайтама за растягивание времени — сомневаться в этом не приходилось. То, как он был обездвижен и молчалив, было даже до странного приятно. Почему он раньше не обнаружил такой способ его обезвредить? — Господин Кавех, — Наяб заглянул в документ в своих руках. — Известно, что вы состоите в близких приятельских отношениях еще со студенческих лет. — Ваша информация отчаянно устарела, господин матра. — Устарела? — искренне удивился тот. — Мы иногда видимся, чтобы выпить в компании общих друзей. Никакой близости или, упаси Властительница, приятельских отношений между нами не водится. — Это… любопытно. — Отчего же? — Свидетельские показания говорят об обратном. Вот, например, слова господина Ламбада с упоминанием нескольких эпизодов, в которых вы исполняли роль… — Наяб поморщился, пытаясь прочитать слово: — «носильщика»? Аль-Хайтам напустил на себя оскорбленный вид. — Вы пришли, чтобы вменить мне в вину то, что я забирал из таверны захмелевшего приятеля своих знакомых? — Нет, — Наяб смутился. — Вовсе нет, господин. Я совершаю обход адресов, по которым могут проживать люди, близкие господину Кавеху. Он находится в розыске, и любая информация о его местонахождении очень помогла бы расследованию. — Что ж, я могу считать себя счастливчиком, ведь не имею ни малейшего представления о его местонахождении. Попробуйте обратиться по другим адресам. Доброй ночи. Он попытался захлопнуть дверь, но, не давая этого сделать, Наяб вставил в проем расшитую туфлю. Аль-Хайтам нахмурился, медленно перевел взгляд с его ноги в глаза собеседника — видимо, его лицо приобрело настолько угрожающее выражение, что матра тут же пожалел о своем поступке и сделал шаг назад. — Что-то еще? — тон хозяина дома был ледяным. — Вообще-то… — посетовал Наяб: — …загвоздка в том, что в списке только ваш адрес. — Невероятно, — аль-Хайтам с трудом подавил желание посмотреть на Кавеха, который слышал каждое слово. — Может быть, вы хотя бы помните, по какому адресу относили господина Кавеха, когда исполняли роль «носильщика»? — не сдавался Наяб. — Не припомню. Я всегда оставлял его в кустах или под фонарным столбом. Наяб сделал какую-то пометку в документе. — Я могу идти спать, господин матра? — А? Не смею больше вас отвлекать, — тот встрепенулся. — Будьте добры сообщить в матру о любой информации, если таковая у вас появится. — Всенепременно. — Премного благодарен за ваше время. Аль-Хайтам кивнул и молча захлопнул дверь. Он убедился, что матра благополучно пересек улицу и оказался достаточно далеко, следя за ним через витраж у входа, и только потом расслабил ладонь. Кавех смотрел на него во все глаза. — Зачем ты столько с ним болтал? — отойдя от первичного шока, прошипел он. — Тебе что, доставляет удовольствие меня мучить? — И это ты мне говорил, что у меня нет друзей? Даже матра не нашла у тебя ни одного «приятеля», кроме меня, — аль-Хайтам передразнил тон Наяба. Кавех вдруг приобрел невероятно самодовольный вид. — Звучит так, словно тебе это нравится. Верхняя губа аль-Хайтама дернулась. Кавех выдохнул, поправил волосы и одернул манжеты рубашки: — Ладно, у меня еще один вопрос. Он кивнул в сторону гостиной: — Откуда здесь все эти падисары? Аль-Хайтам, уже успевший позабыть об их существовании, вдруг понял, что не знает, что ему на это сказать. Он развернулся и направился в сторону своей комнаты. — А ну стой! — настроение Кавеха менялось с впечатляющей быстротой. В его голосе слышалась улыбка. — Хайтам! Они что, для меня? Тот остановился. Кавех нырнул ему под руку и возник перед ним. Его глаза блестели предвкушением, и притягательное сияние окутывало так, что несмотря на всё, к нему даже сейчас хотелось прикоснуться. — Если ты думаешь, что я собираюсь разговаривать с тобой, пока не избавлюсь от кристалла, ты очень ошибаешься. Ты слишком много общался с людьми, с которыми общаться не стоило, так что теперь будешь сидеть здесь, пока я не решу проблемы, в которые ты умудрился втянуть и меня. Заодно, возможно, появится желание поработать, чтобы действительно перестать быть обузой. Как ты и хотел. Улыбка Кавеха мгновенно потухла: — Мы же всё выяснили. Я рассказал тебе правду. Мы можем просто представить, что этого разговора не было, и вернуться к состоянию сегодняшнего утра? Раздражение снова ядовито всколыхнулось в груди. — Нет. Не можем. — Ты, вообще-то, наговорил мне сейчас всяких ужасных гадостей… — Кавех провел по лицу рукой, внезапно осознав, что тактику лучше сменить. — Я просто не понимаю — ты хочешь, чтобы я извинился? Он шумно вздохнул, собираясь с силами. — Ладно. Я хотел бы попросить прощения. Я должен быть внимательнее и не бросаться сломя голову туда, где много пообещали. Меня оправдывает лишь то, что я мечтаю поскорее от тебя съехать. Я должен проверять все тщательнее. Так лучше? Он подошел ближе, и в нос аль-Хайтаму ударил сладкий падисаровый аромат. В груди закололо. Если Кавех думал, что подобное «извинение» может что-то исправить, то он ошибся. Прислушиваясь к себе, аль-Хайтам ощущал только больше гнева. — Шаг назад. — Не смотри на меня так, — жалобно произнес Кавех. — Ты думаешь, мне понравилось всё это скрывать? Я уже успел пожалеть об этом тысячу раз. Не наказывай меня еще больше. — Ты сам себя наказал, Кавех. Не смей перекладывать на меня свою же вину. — Что я могу сделать, чтобы ты простил меня? — Ничего. Всё, что мог, ты уже сделал. Молчание сохранялось еще некоторое время. Они выдерживали зрительный контакт, и аль-Хайтам начинал чувствовать, помимо всего прочего, еще и смертельную усталость. — Я понял, — Кавех отшатнулся, отводя глаза. — Я никогда и ничего не делаю правильно, а когда ошибаюсь, даже не имею права исправить. Да? Его рот горько скривился. — Я всегда буду для тебя недостаточным. Тебе просто плевать на все мои усилия и на меня, и так было всю жизнь. Что ты еще хочешь? Аль-Хайтам стоял, не осознавая, что его руки сами собой сжимаются в кулаки. Аромат падисар почему-то стал еще крепче, но теперь отдавал кислым, как плохое вино. В словах Кавеха чудилось двойное дно — либо утопленной сегодня части аль-Хайтама, где еще что-то теплилось, просто хотелось, чтобы там был какой-то скрытый смысл. Усилием воли он подавил всё. Каждое обвинение в безразличии к жизни Кавеха било наотмашь, как внезапная оплеуха, как предательство всего, что он для него сделал, и ему безумно хотелось ничего не чувствовать, но… Кавех смотрел ему в лицо, смотрел и ждал хоть чего-нибудь. Не получив ни малейшей реакции, он с нечитаемым выражением посмотрел на расставленные в вазах прекрасные цветы, которые доживали свои последние часы, развернулся и скрылся в своей комнате. Когда ноги снова стали его слушаться, аль-Хайтам вернулся в кабинет. Стоило ему опуститься на стул, как во входную дверь постучали снова. Теперь он точно знал, что это заказанный на двоих ужин.