Пламенеющая лазурь

Мертвая черная земля крошилась в пыль. Птицы не пели. Все было выжжено Увяданием. Вокруг покачивались смердящие красные бутоны, корни которых удушали кусты и деревья, а вонь отгоняла всяких живых существ, случайно забредших на границу еще живого зеленого леса и царящей здесь глухой тишины. Руины некогда великолепного дворца устрашали. Колонны, совсем недавно украшенные изысканными орнаментами, были изломаны; арки и своды обрушены невидимой мощной силой. По прилегающей площади, где еще угадывались остатки клумб, лежали разбросанные каменные блоки и осколки стекла. Фонтаны превратились в прах, и вздыбившиеся плиты поросли коричневой сорной травой. Похудевший, болезненно-бледный Кавех сидел на том, что осталось от ступеней перед главным входом, и, будто утратив рассудок, неторопливо покачивался взад-вперед, уставившись в пространство перед собой невидящим взором. Дворец, на который было потрачено столько времени, сил и средств, обратился грудой развалин всего за одну ночь. Аль-Хайтам помнил об этом — он узнал о случившемся еще в пору, когда по городу пронеслись первые слухи о произошедшем, и до боли знакомое имя Светила Кшахревара оказалось у каждого на устах. Тогда ему нравилось думать, что он не испытал ничего. Да что он мог почувствовать, если Кавех отказался от него и всего, что между ними было, и точно так же — за одну бесконечно длинную и полную увядающих чувств ночь — они стали друг другу чужими? Пронизывающий холод пробирал до костей, и аль-Хайтам поежился, снимая с себя плащ, чтобы подойти и укрыть Кавеховы содрогающиеся плечи. Тот рыдал, сам того не осознавая, и по красному лицу из красных глаз струились бесконечные слезы. — Почему? — прошептал он. — Почему все, что я пытаюсь построить, так легко разрушить? — Это не твоя вина, — негромко ответил аль-Хайтам, впервые в жизни признавая это и сам для себя. Он знал, что Кавех не может его услышать, даже прикосновение ткани к плечам он ощутить здесь не мог. — Нет смысла винить себя в том, над чем ты не был властен. Кавех слегка повернулся к нему, и впервые в его глазах появился хоть какой-то намек на чувство. Аль-Хайтам опечаленно смотрел в ответ. — Это пройдет, — пообещал он, зная, что Кавех не слышит. Возможно, поэтому и было так просто произносить подобное ему прямо в лицо. Повисла тишина. Собираясь на подбородке, слезы жирными каплями расплывались на мраморе ступеней, почерневших от пришедшей беды. Когда Кавех прикоснулся к его щеке, аль-Хайтам вздрогнул. — Почему ты оставил меня?

***

Посреди ночи Кавех ушел. Аль-Хайтам проснулся уже от хлопка двери. Беспокойный, рваный сон, в который ему все-таки удалось погрузиться после попыток впихнуть в себя хотя бы кусок принесенной от Ламбада еды, не принес ему никакого отдыха. Судя по полному отсутствию громких звуков, Кавех даже не собирал вещи. Слабо верилось, что он был в состоянии сделать это так тихо, что аль-Хайтам ничего не услышал. Если он действительно постарался, то только чтобы тот не попробовал снова его остановить — но явно не потому, что не хотел тревожить после ссоры. Он перекатился на спину, прикрывая глаза предплечьем. Пускай. Всё лучше, чем его вчерашняя попытка бегства в самый оживленный час, когда на улице было полно народу. От патрулей Бригады тридцати ему все равно не уйти далеко. Аль-Хайтам мысленно поставил на то, что Кавех будет схвачен до рассвета. Осознав, что сон этой ночью ему больше не светит, он накинул халат и побрел в кабинет, где до утра не сомкнул глаз за чтением.

***

Когда из матры не явились к нему ни на следующий день, ни на день после него, аль-Хайтам стал замечать за собой привычку смотреть на входную дверь. Не постоянно — лишь мельком бросать взгляд, проходя из комнаты в гостиную или из кабинета на кухню. Никто не стучал. Звяканье ключей, которое полностью захватывало его внимание и заставляло прекратить всякую деятельность, стоило его только услышать, всякий раз исходило от Фархада, без опозданий являвшегося к началу своего рабочего дня и уходившего по его завершении. Тот обходил господина стороной, опасливо косясь каждый раз, когда оказывался рядом, и почти не говорил. — Господин Кавех отправился куда-то по работе? — Я понятия не имею, куда он отправился, и не уверен, что когда-либо захочу это знать, — отрезал аль-Хайтам. Возможно, причиной боязливости Фархада стал излишне резкий ответ на невинный вопрос. Тот тогда уставился в пол, словно что-то обдумывая, кивнул и исчез, не смея больше ничем его беспокоить. Когда его дела заканчивались и хлопала входная дверь, дом становился темным, тихим и пустым — и всюду почему-то был запах падисар. Цветы, увядшие наутро первого выходного, Фархад отправил в резервуар для растительного компоста в дальнем уголке сада, где исправно спрессовывал перегной для сада и вазонов с сумерскими розами. Аль-Хайтам почти не выходил из своего кабинета, глотая книгу за книгой. Запойное чтение давало облегчение лишь первые часы. Он хотел было выйти на прогулку, чтобы очистить разум, но, увидев из окна количество людей на улицах города, брезгливо поморщился и задвинул створки окна, просеивающего яркое солнце разноцветной мозаикой обжигающего света. Почему всё так? Он старался не думать — и никогда не подозревал, что это может быть настолько сложно.

***

Последствия бессонницы, наконец, дали о себе знать. В свой последний выходной он буквально отключился на тахте в гостиной после плотного обеда. Приготовленная Фархадом еда была так же хороша, как обычно, вот только вкуса не чувствовалось, а переставший помогать кофе ощущался как жидкая грязь. Он даже не понял, как погрузился в сон, пока его не разбудил настойчивый стук. Аль-Хайтам сел так резко, что не сразу понял, где оказался, и что произошло — комната перед глазами вращалась. За окном смеркалось. Должно быть, сознание покинуло его на добрых несколько часов. Отпирая дверь, он уже готовился к перепалке с матрами, которые пришли вызвать его на допрос как свидетеля по делу пойманного беглеца, но ошеломленно застыл. Судя по лицу стоящего на пороге Сайно, тот был не меньше него самого удивлен тому, что оказался здесь. Его выражение быстро сменилось на обыкновенную для него угрюмую бесстрастность. — Чем обязан? — вместо приветствия бросил аль-Хайтам. — Можно? — после колебания спросил Сайно. — Ты пришел как матра? — И да, и нет. — Как это понимать? — Не как матра, — Сайно скривился. — Как друг. Испытав схожую с ним гамму эмоций и ощущая острое желание его поправить, аль-Хайтам все же промолчал и открыл дверь шире, впуская гостя, чтобы немедленно ее запереть. — Прошу. От неожиданного пробуждения и пересушенного пыльного воздуха глаза нещадно драло. Отлучившись под предлогом варки кофе, аль-Хайтам умывался и смотрел на свое изможденное лицо, пока не услышал, как на кухне в джезве вскипела вода. Когда аль-Хайтам вернулся и ради приличия наполнил оба финджана, Сайно на свой даже не взглянул. — Итак. С какой целью грозный генерал решил посетить скромного законопослушного ученого в его выходной день? — отпив кофе, аль-Хайтам поморщился. — Не прикидывайся, что не понимаешь. Тот вскинул бровь. — Отнюдь не любезное начало для «дружеского» разговора, не находишь? Было бы великолепно, если бы ты для начала дал понять, в чем меня подозревают. — Тебя? — Сайно усмехнулся. — Тебя — ни в чем. По крайней мере, пока что. — Отрадно знать, — еще глоток. После двух бессонных ночей бодрее от этого пойла он точно не станет, но хотя бы нашлось, чем занять руки. — Так значит, вы его нашли? — выдержав паузу, спросил он. Сайно кивнул. — И куда он направлялся? Вимара? Порт-Ормос? Караван-Рибат? — перечислил аль-Хайтам все, что за последнее время неоднократно приходило ему на ум. Будь он на месте Кавеха, то непременно постарался бы как можно быстрее оказаться подальше от столицы, а потом затеряться среди людей. «Так ты всё-таки умеешь ставить себя на место другого?» — послышался удивленный голос в голове. Аль-Хайтам сжал зубы. Генерал махаматра прочистил горло, словно пытающийся скрыть свое волнение лекарь, сообщающий близким больного смертельный диагноз, а затем устало вздохнул и стащил с головы шлем в виде песьей головы. Непослушная белая грива рассыпалась по его темно-медным плечам. — Гандхарва. Аль-Хайтам воззрился на него так, словно услышал это название впервые в жизни — перебирая все возможные варианты, он даже не стал рассматривать Лесной дозор всерьез. Гандхарва находилась относительно близко к столице, и концентрация там нанятых Академией пустынников, охраняющих лесных стражей не от флоры и фауны, но от бродячих разбойников и браконьеров, была чуть ли не выше, чем в других населенных пунктах, куда мог бы отправиться Кавех. Самым логичным ему казался Порт-Ормос — из-за активного речного судоходства и быстрого течения путешествующих туда всегда было непросто отследить, а затеряться в родном городе отца, перестроенном согласно его плану, ему точно труда бы не составило. Либо он действительно был глуп, либо… — Он запросил аашрай. Аль-Хайтам прикрыл глаза. Уголки губ дернулись, но он сдержался. Возможно, ему следовало ставить под вопрос умственные способности другого человека, а не Кавеха. — То есть, вы его еще не взяли, — зачем-то уточнил он то, что и так было очевидно. Будучи высказанной вслух, эта мысль почему-то согревала еще сильнее. Возможно, дело было в недовольном лице Сайно. — Именно. Думаю, теперь ты можешь догадаться, зачем я пришел. — Не уверен, что это в моих силах, — протянул аль-Хайтам. — Полагаю, я все еще не до конца проснулся. Сайно раздраженно шумно выдохнул. — Мне… в смысле матре… нужна твоя помощь. — И в чем же? — Тигнари отказался его выдавать. Внезапно аль-Хайтама накрыло сильнейшим желанием рассмеяться. Подавленный вид Сайно кричал о том, что его визит стал последним средством после всего, что он уже испробовал. Несложно было представить, что ему мог устроить Тигнари в ответ на подобные просьбы. — То есть, когда Дозору требовалось больше людей, потому что он не справлялся с зонами Увядания, Академия милостиво даровала ему право принимать и обучать всякого, кто попросится в ряды лесных стражей, даже если они никогда не обучались в Амурте. А теперь генерал махаматра приходит и требует выдать того, кто посмел воспользоваться этим священным правом на приют. Неудивительно, что Тигнари отказался. Дозорные своих не выдают. — Это не распространяется на преступников, — отчеканил Сайно. — А, правда? Его вина уже была доказана? По моим последним данным у матры на него нет ничего, кроме чужих слов, — аль-Хайтам, пряча улыбку, допил свой кофе и поставил финджан на поднос. Сайно зло сверкнул янтарными глазами. — Аашрай — это не право… — Скажи об этом Тигнари. — …это привилегия, злоупотреблять которой нельзя. — Судя по всему, Тигнари не считает, что злоупотребил ей. Так почему ты говоришь об этом со мной, а не с ним? Сайно не ответил, уставившись на столик перед собой. — Ага. Кажется, я начинаю понимать, — аль-Хайтам покачал головой. — Ты уже говорил с ним, но оказался выставлен за дверь. — Я не ездил в Гандхарву. Тигнари отказался выполнять мою просьбу по переписке. — Наверно сложно, когда у твоего партнера есть принципы, да? — Ты спрашиваешь, потому что твой таким похвастаться не может? — тут же отреагировал Сайно. Глаза аль-Хайтама едва заметно расширились, а на губах появилась слабая улыбка, не согревшая глаз — те оставались пронзительно-ледяными. Сайно хмуро выдерживал его взгляд. На кончиках смуглых пальцев поблескивала золотая с фиолетовым пыль. Его лицо всегда выражало очень ограниченный спектр эмоций, но отголоски просящегося к нему в руки посоха Алых песков ясно сигнализировали о том, что он на грани. Бой с Сайно в собственной гостиной в планы аль-Хайтама не входил. Он отвел глаза первым. Через некоторое время Сайно заговорил снова: — Ты можешь обольщаться сколько угодно, но приход к тебе — не последнее средство. Все еще остается вариант заполучить подозреваемого силами матры и верных нам пустынников. — Так значит привилегиями злоупотреблять нельзя, а своей мощью как карательного органа можно? Вы не пробовали сначала найти вещественные доказательства, прежде чем пытаться взять Гандхарву штурмом? — Чтобы найти их, нам нужно предписание на обыск твоего дома, и завтра оно окажется на столе у Великого мудреца. Без его согласия и подписи матра не может самостоятельно обыскивать свидетелей. — О, — аль-Хайтам заинтересованно подался вперед. — Угрозы. Мое любимое блюдо. В каком же ты отчаянии, что достал из своей колоды самые грязные карты. В лице Сайно отразилось недоумение — он так явно не считал. — Чем тебе может угрожать обыск, если ты не причастен? — Даже не знаю. Например, перевернутым вверх дном имуществом, которое будут трогать посторонние люди, которых я видеть здесь не хочу. — Мы можем вернуться к обсуждению моей просьбы? Если ты согласишься, всего, что ты перечислил, можно будет избежать. — Шантаж, — кивнул аль-Хайтам. — Великолепно. Что дальше? Ты осознаешь, что пытаешься обменять мою любовь к комфорту на свободу, вероятно, невиновного человека? Он подождал ответа. Сайно в упор смотрел на него, никак не собираясь себя оправдывать. Аль-Хайтам вздохнул. — В любом случае это не лучшая идея. Он меня не послушает. — Семейная ссора? — Вся моя семья мертва, — отрезал аль-Хайтам. — Несомненно, — саркастично откликнулся Сайно, и внутри вдруг всколыхнулось раздражение от того, с какой силой захотелось доказать его неправоту — желательно с применением меча. — Так в чем проблема? — Кажется, я его напугал. Аль-Хайтам тут же пожалел, что сказал это вслух. В конце концов, это была правда. Кавех был готов сделать все что угодно — если, конечно, верить его словам. Ошибившийся, потерянный, он тянулся к нему, но аль-Хайтам грубо оттолкнул его, лишь бы не кормить сжирающую сердце боль и попытаться вернуться к исходной точке, туда, где ему было не до Кавеха и не до его благополучия — или где он уговаривал себя, что ему не до этого. Только вот, давно потеряв по своей воле вёсла, повернуть вспять и воспротивиться течению невозможно. — Охотно верю, что ты мог, — голос Сайно грубо вырвал его из мыслей. — Дай мне, наконец, ответ, чтобы этот фарс закончился. Я тоже не горю желанием здесь находиться. Присутствие гостя на фоне нахлынувших воспоминаний недавних дней стало таким блеклым, что аль-Хайтам с трудом подавил желание закрыть глаза и забыться. Его страшно клонило в сон, и в животе трепыхалось воздушное предвкушение того, что и кого он может там увидеть. Он уже знал, какой должен дать ответ, но от природного, только развившегося с годами упрямства, продолжал противоречить — в первую очередь, сам себе. — Хорошо, я дам ответ. Но только после того, как ты дашь мне гарантии. — Гарантии? — фыркнул Сайно. — Ты можешь сколько угодно шантажировать меня обыском, но ты и сам прекрасно понимаешь, что матры здесь ничего не найдут, — аль-Хайтам многозначительно посмотрел на него. — Будет лишь потеряно бесценное время, которое вы могли бы потратить на что-то намного более полезное — понимаю, что для матр это непривычное состояние — но всё же. Вашей целью является Азар, а не Кавех, и пока… Сайно открыл рот, чтобы возразить, но аль-Хайтам поднял ладонь, чтобы заткнуть его. — …пока ты, радостно задрав хвост, бежишь по следу Кавеха, Азар может быть уже за пределами Сумеру. — К чему ты клонишь? — Я согласен. Я отправлюсь в Гандхарву и поговорю с ним. Нет — сделаю так, чтобы Кавех вернулся сам, но с одним условием. Сайно смерил его недовольным взглядом. — Каким? — Его не привлекут к делу в качестве подозреваемого. — Аль-Хайтам, — Сайно прищурился. — Ты ведешь себя как человек, покрывающий преступника. Не вынуждай подозревать и тебя. — Я просто чувствую, что он невиновен, — пожал плечами аль-Хайтам. — Интуиция. — Ты не можешь этого знать. — Если ты забыл, он со мной живет. И, если ты не знал, Кавех ничего не умеет делать тайно. Всякий секрет будет выболтан, выпей он больше двух кубков вина, ты не раз самолично это лицезрел. — Разбираться в этом будет следствие, а не ты. Твои слова вообще нельзя принимать во внимание, учитывая, что вы… Аль-Хайтам прищурился. — Что ты… — исправился Сайно, подбирая слова: — эмоционально скомпрометирован. — Каким же это, интересно, образом? — Хватит прикидываться, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Его привлекут в любом случае, потому что он замешан. Ты поедешь в Гандхарву или нет? — Сайно нетерпеливо повысил голос. Аль-Хайтам откинулся на спинку тахты и скрестил на груди руки. Вот оно. Сайно слишком волновал его ответ, как бы ни пытался он показать обратное. Он мог сколько угодно бахвалиться мощью матры и напрасно обвинять Тигнари в злоупотреблении привилегией давать аашрай, вот только он тоже был «эмоционально скомпрометирован». Тигнари ни за что в жизни не простит ему штурм Лесного дозора. Подумать только — генерал махаматра, образец рациональности и законности, боялся его потерять. Так они и смотрели друг на друга — два человека, всегда бравшие верх над своим сердцем, но в этот раз с треском проигравшие. — Я не предлагаю отстранить его от дела насовсем. Он может стать свидетелем. Я даже настоял бы на том, чтобы он свидетельствовал против Азара — ты сам прекрасно понимаешь, что без вещественных доказательств он может выполнять только такую роль. Даже его побег из города не является доказательством вины. Предполагаю, что он просто испугался, когда я обо всем ему рассказал. Сайно долго молчал. Его блеф рассеивался на глазах. К этой грани его толкнуло отчаяние от ускользнувшего из рук Азара, и аль-Хайтам даже понимал его, но не оправдывал. — Сайно. Пообещай мне это, и я отправлюсь в Гандхарву с рассветом. Их взгляды снова встретились. — Сделаю все возможное. — Благодарю. Сайно кивнул и вышел. Сердце аль-Хайтама колотилось так быстро, что тому пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить его ритм. Нервное перенапряжение, кофе и истощение давали о себе знать. Глаза жгло — но уже не от сухого воздуха. Дом снова стал темным, тихим и пустым, и нигде больше не чувствовался запах падисар.

***

Рибатский скакун, по случайному совпадению очень похожий окрасом на того, который с месяц назад вынес его на своей спине за пределы столицы по направлению к городу у подножия Стены Самиэля, устало поводя ушами, шагал по Гандхарве под сгущающимися сизыми тучами, обещающими проливной дождь. Лаяли собаки, и жители аванпоста Лесного дозора с интересом подходили к окнам, провожая глазами городского чужака, которых в этих краях всегда было немало, но которые вызывали неизменное любопытство. Матери, поглядывая на просвечивающее сквозь кроны хмурое небо, загоняли домой детей, которые бросали на ходу игрушки и сломя голову неслись ужинать — плотный, вкусный аромат специй, окутывающий Гандхарву, лучше всяких часов сообщал, что карри уже готов. Завернув на единственный на все поселение постоялый двор, он оставил своего изможденного скакуна на попечении конюха и пешком направился к штабу Дозора, возвышавшемуся в центре аванпоста. Его окружали хижины лесных стражей, прилепленные к древу как птичьи гнезда, и мало где горел свет. Многие еще не успели вернуться с вечернего патрулирования или уже ушли в ночное. — Вы к кому? — остановил его молодой темнокожий наемник со следами когтей на лице, давно заживших, но хранящих память о нападении лесного хищника. Услышав имя Тигнари, он кивнул, больше не смея задерживать — Дендро Глаз Бога и отсутствие улыбки всегда работали безотказно, вселяя в пустынников уверенность, что перед ними какая-то серьезная шишка. Стоило аль-Хайтаму переступить порог и оказаться в просторной полукруглой прихожей со множеством дверей, как в него влетела темноволосая дозорная. При виде незнакомца глаза ее обалдело распахнулись. Приложив палец к губам, она зашипела, словно змея, и яростно зашептала: — Вы к наставнику Тигнари? Он сейчас очень занят! Кто вас пустил? Едва аль-Хайтам успел открыть рот, как девушка замахала на него руками. — Не важно, не важно! Молчите! Господин Тигнари экзаменует стажерку! Вам к нему нельзя! — с таким же громким шепотом затараторила она. Аль-Хайтам изогнул бровь, но с места не сдвинулся. Кажется, далеко не он был главным источником шума. Словно в подтверждение его мыслей, робкий голос, доносящийся из центральной комнаты, умолк, и послышался другой, серьезный и заметно недовольный: — Насрин, что там у тебя происходит? У нас гость? — Да-да, наставник, и он уже уходит! Кажется, это снова мудрец из Амурты, вы велели не пускать их дальше лестницы, но Йоханнан опять все прозевал… — Я не из Амурты, — наконец, произнес аль-Хайтам. Дозорная, уже распахнувшая входную дверь с намеком, чтобы тот поспешил покинуть штаб, замерла. — Не все носящие одежду зеленого цвета — мудрецы Амурты. Повисла неловкая пауза. — Аль-Хайтам? — Тигнари открыл лиственную завесу центральной комнаты. — Благодарю за заботу, Насрин. Дальше мы сами. — Наставник! — жалобно протянула та. — Я подумала, к вам нельзя! — Будь добра, закрой дверь в штаб с наружной стороны. Тигнари жестом пригласил его в комнату, в которой с первого взгляда безошибочно узнавался его кабинет. Чуть наклонившись, чтобы наверняка не задеть головой невысокий дверной проем, аль-Хайтам увидел Коллеи, которая поспешно вскочила со своего стула и поклонилась. Поморщившись, он произнес: — Здравствуй. Пожалуйста, не надо мне кланяться, я ведь уже просил. — Коллеи, аль-Хайтам больше не исполняет обязанности Великого Мудреца, так что это явно лишнее, — Тигнари вернулся за свой рабочий стол. Благодаря своей хищнической лисьей природе и многолетней жизни в тропическом лесу, он передвигался абсолютно бесшумно даже в сапогах. — Да если бы я все еще и исполнял их — этот титул все равно не стоит того уважения, какое все вокруг пытаются выказывать его носителю, — аль-Хайтам опустился в плетеное кресло у самого входа, чтобы минимизировать свое присутствие и не отвлекать Коллеи. На миг его посетила мысль подождать снаружи, однако если ее наставник сам впустил его посреди экзамена, значит, так было нужно. Он прекрасно знал, что Тигнари не робкого десятка, и ничто не помешает ему выставить пришельца за дверь — даже жестче, чем пыталась Насрин. — Согласен, — Тигнари кивнул, возвращаясь к изучению журнала патрулирования. Когда усевшаяся перед ним Коллеи продолжила молчать, он поднял глаза и, увидев замешательство на лице ученицы, невозмутимо произнес: — Коллеи, аль-Хайтам не станет тебя осуждать, если ты скажешь что-то не так. Не стоит переживать, ты ведь еще учишься. К тому же тебе давно пора попрактиковаться в публичных выступлениях, даже если публика состоит всего из двоих человек. Придет время, и тебе тоже придется учить своих стажеров. — Представь, что меня здесь нет, — предложил аль-Хайтам. — И я действительно ничего не смыслю в ботанике. Явно усомнившись в этом, Тигнари смерил его косым взглядом. — Хорошо, — пробормотала Коллеи. — На чем мы остановились? — Третий вопрос билета. Теоретическая задача. — Так, — Тигнари кивнул, что-то пометив в журнале. — Как обычно — сначала зачитываем, потом рассказываем. Коллеи выдохнула, набираясь духа. — Ну же, я не кусаюсь. В его тоне была та самая непринужденная, но строгая веселость, какая бывает лишь у определенного рода преподавателей, во все времена обожаемых студентами. Неудивительно, что ученые из Амурты не оставляли попыток заманить его обратно в Академию. Выпускники, проявлявшие такой преподавательский и организационный талант — если судить по тому, как Тигнари управлялся с Дозором — всегда были на вес золота. Аль-Хайтам, постаравшись расслабиться, сложил руки на груди и откинул голову назад, чтобы прислонить ее к стене. — «Представьте, что в процессе преследования неокольцованной сумеречной птицы вы сбились с тропы и оказались в части леса, которая вам не знакома. Приближается дождь, уже темнеет, и с собой у вас нет походных принадлежностей. Опишите порядок действий, которые вы совершите до и во время остановки на ночлег», — прочитала вслух Коллеи. — Простецкая задача. Ты справишься. «Руководство по выживанию в тропическом лесу», страницы девять, сорок пять, сорок шесть и семьдесят, — не отрываясь от журнала, отчеканил Тигнари. — Так… — явно ободренная Коллеи приосанилась. — Прежде всего нужно найти подходящее место для ночлега. Я достану люминесцентный фонарик… — У тебя его нет. Перечитай условия. Никаких принадлежностей. — Совсем никаких? — огорчилась Коллеи. — Ладно… Поскольку по условию задачи я оказалась в незнакомой части леса, то значит, что я не знаю, какие хищники могут обитать поблизости. А, и в условии нет ничего про деревья… Какие там деревья? — Хороший вопрос. Давай исключим возможность забираться на них. Скажем, ты оказалась в железнодревесной роще. — Ага… — Коллеи задумалась. — Значит, разводить костер нельзя. — Почему? — как ни в чем ни бывало спросил Тигнари. Аль-Хайтам слабо улыбнулся. Ему был знаком этот тон — он явно пытался ее запутать. Коллеи посмотрела на наставника с подозрением: — Потому что это запрещено, железнодревесные рощи легко вспыхивают. — Но как же ты спасешься ночью от хищников, если огонь развести нельзя, и на деревья тоже не залезешь? — удивленно спросил Тигнари тоном человека, который ничего в этом не смыслит. Коллеи задумалась, и в комнате повисла тишина. Ухо Тигнари вдруг дернулось, и он быстро посмотрел на потолок — через несколько мгновений и до чуткого слуха аль-Хайтама, которому всё же было очень далеко до ушей Тигнари, донеслось то, что он ожидал еще на подъезде к Гандхарве. По крыше негромко зашуршали капли. Коллеи, поникнув, перечитывала билет. Внезапно ее осенило: — Дождь! В условиях сказано про дождь! Тигнари удовлетворенно хмыкнул: — И что же? — Нужно найти ближайший куст зонтичного прибежища. «Его листья толще по сравнению с другими растениями и редко колышутся из стороны в сторону, поэтому под ним часто укрываются от дождя маленькие животные», — выпалила она, по памяти цитируя учебник. — Резкий кислый запах отпугнет хищников. — А тебя не отпугнет? — На человека он не подействует так же, — поучительно заявила Коллеи, набравшись смелости окончательно. — Иногда от человечьего носа действительно есть польза, — кивнул Тигнари. — Мне вот под зонтичным убежищем укрыться не удавалось — для меня оно смердит как бывалый пьяница. — Фу-у, — Коллеи сморщила нос. — Продолжай. — Ну так вот… Если рядом есть водоем, то из подручных материалов можно смастерить примитивную удочку, а из травки типа благодатного берега наделать наживки… — Коллеи, притормози. На чем ты собралась жарить рыбу? — Костра же нет… — расстроенно протянула девушка. — Значит, без ужина. Остается только напиться дождевой воды из листьев и лечь спать. Искать в темноте ягоды и грибы — это идея не из лучших, особенно в незнакомой местности. Повисла пауза. Тигнари устало захлопнул журнал: — Ладно. Очень куцее описание, но одну ночь переждать пойдет. И ты забыла самое главное, а ведь начинала так хорошо. Коллеи недоумевающе смотрела на него, не понимая, к чему тот клонит. Тигнари кивнул в сторону аль-Хайтама, и тот, встретившись с ним взглядом, вскинул брови, пока не осознал, что их внимание было направлено на горшок рядом с его креслом, из которого тянулись темно-зеленые листья и длинные, похожие на усы стебли, увенчанные миниатюрными белыми бутонами размером с детский кулачок. — Свет, — в голосе Тигнари скользнуло нетерпение. — Ты все еще можешь его добыть, и для этого тебе огонь не нужен. Тогда и грибов поесть можно, если, конечно, сумеешь отличить их друг от друга. Коллеи опустила голову. — Ну не надо так сразу, — спохватился Тигнари, осознав, что излишне надавил. — Давай, последний на сегодня вопрос: что это за цветок? Если опишешь как следует, то считай, что сдала. Стажерка снова посмотрела на глиняный горшок. — Это пламенеющая лазурь. И Тигнари, и Коллеи смотрели на несчастный цветок так пристально, что аль-Хайтаму внезапно захотелось отодвинуться, чтобы не мешать, однако после такой долгой дороги он был совершенно не в силах пошевелиться. — А теперь поподробнее. — Биолюминесцентное растение с цветками бледного цвета лазури. Растет везде, иногда — в окружении ярких, более красивых цветов. В сказках и легендах его зовут то злым, то стеснительным, потому что его бутоны почти никогда не раскрываются. Из-за этого его долгое время считали бесполезным и ленивым сорняком, который душит цветущие сорта на клумбах. Но потом выяснилось, что цветение и не обязательно, ведь он полезен по-своему. Если измельчить бутоны, то можно получить флуоресцентный материал. — А значит… — Я могла бы растереть бутоны в руках и получить источник света, — совсем потерянно закончила Коллеи. Оторвав от цветка глаза, аль-Хайтам неожиданно пересекся взглядом с Тигнари, который смотрел прямо на него. В следующий же миг он уже записывал что-то у себя. — Тебе нужно быть смелее. Ты все знаешь, но до сих пор боишься. Что только ни почудится после долгих часов без сна. Тот протянул подопечной билет, на котором красовалась его подпись: — Можешь идти. Тигнари дождался, пока Коллеи покинет штаб, и только тогда снова сел на стул. Аль-Хайтам нехотя поднялся, чтобы занять место Коллеи. Из-за повисшего в воздухе напряжения экзамена, завершившегося не на лучшей ноте, теперь складывалось ощущение, что он следующий, и настал его черед отвечать. Только сейчас он обратил внимание, что дождь усилился, превратившись в шумный ливень. Аль-Хайтам решил нарушить молчание первым. — Роль учителя тебе к лицу. Тигнари смущенно провел рукой по уху. То сложилось и снова упруго выпрямилось. — Возможно, — он пожал плечами. — Ты, верно, голоден? Подумав ответить отрицательно, аль-Хайтам вдруг ощутил сосущую пустоту в желудке. Он никогда не жаловался на выносливость, но у всего была грань. — Я принесу. — Ты не обязан хлопотать из-за меня. Я вижу, что день выдался тяжелый. — Ты выглядишь ужасно, — прямо заявил Тигнари, вглядываясь в его лицо. — Где ты ночевал сегодня? Не в том клоповнике на перекрестке около покосившегося пня? — Нет. — Ты будешь ужинать, если я принесу? А кофе? Вообще, сначала тебе бы лучше смыть с себя дорожную пыль, — атмосфера теплела, сглаживалась. Тигнари чувствовал себя как хозяин дома и вел себя соответствующе — тяга сумерцев к гостеприимству была неискоренима. — Еще раз говорю — ты не обязан, — с нажимом повторил аль-Хайтам. — Нет, обязан, — отрезал Тигнари. — На тебя без слез не взглянешь. — Но основная причина не в этом, да? Ты же не думаешь, что ужин и чашка кофе меня задобрят, и я заберу его сегодня же, будто сбежавшего щенка? Это в меньшей степени зависит от меня. Тигнари вздохнул и исподлобья уставился на аль-Хайтама. Многозначительное молчание длилось довольно долго. — У меня еще никогда не было таких шумных стажеров. — Стажеров, — аль-Хайтам усмехнулся. — Он действительно попытался набиться в стажеры? Тигнари покачал головой, невидяще сверля дыру в его груди, словно вспоминая некоторые ошеломительные события, которые ему пришлось пережить за несколько дней. Встряхнувшись, он молча вышел, чтобы через некоторое время вернуться с пухлой от начинки питой и медным финджаном, от которого поднимался пар. — В левом крыле штаба есть служебные душевые, там же найдешь все необходимое, чтобы привести себя в порядок. Как раз успеешь, пока не остынет кофе, — тоном, не предполагающим возражений, сообщил Тигнари. Пока освежившийся после долгой дороги аль-Хайтам был занят ужином, Тигнари рассказал ему все. Он узнал о прибытии; о том, как Кавех с порога взмолился об аашрае — из-за красоты и необычной внешности чужака к штабу сбежалась чуть ли не вся Гандхарва; как людей пришлось разгонять, чтобы никто не смог подслушать его рассказ; и как Кавех выложил всё, как на духу. — Я сразу ему поверил, — признался Тигнари. — К сожалению или счастью, я хорошо понимаю, когда человек лжет, и в его словах не было ни капли неправды. Сайно такой благодетели лишен, и я, кстати, ему всё это в письме высказал. Он не посчитал нужным упомянуть? Аль-Хайтам покачал головой. — Ну конечно, — Тигнари закатил глаза. — Конечно, он не посчитал, ведь на него давит матра. Скорее, любыми средствами, любой ценой. — Почему ты так уверен, что я не на стороне Сайно? Тигнари посмотрел на него, как на глупца. — Не заставляй меня сомневаться в своих умственных способностях. Ты нужен Кавеху. И ты всегда стараешься быть рядом, когда чувствуешь, что он в тебе нуждается. Вот как сейчас. — Судя по твоему рассказу, он и без меня прекрасно здесь устроился. В конце концов, я не смогу вечно решать его проблемы. — А когда ты их решал? — с любопытством поинтересовался Тигнари. — Сдается мне, ты всегда был строго против вмешательства в чужую жизнь. Или его жизнь перестала быть настолько уж чужой? — Я не стану отвечать на очевидно провокационные вопросы, — аль-Хайтам сложил руки на груди. — Тебе просто нечего ответить. Повисшая тишина говорила громче всяких слов. — Позволь еще один вопрос. Аль-Хайтам кивнул, усмиряя недовольство внутри. Тигнари умел выискивать самые уязвимые места и словно невзначай подталкивать к выводам, которые ему самому были по нраву, будто хитроумие расставляющего ловушки лесного следопыта помогало ему и в этом. Это досаждало; по большей части из-за того, что в таких уловках аль-Хайтам видел самого себя. — Почему вы тогда расстались? И снова. — Чтобы расстаться, нужно сначала стать близкими людьми, — ровным тоном произнес аль-Хайтам. — Мы ими не были. — Факты говорят об обратном. Ты оставил его, чтобы не полюбить, я прав? — Не я оставил его. Он сам это выбрал, — с неожиданной озлобленностью отозвался аль-Хайтам. — Так я прав? И как, помогло? Воцарилось молчание. Тигнари покачал головой и закинул ноги на край стола: — Послушай, я не люблю лезть не в свое дело, но… «Именно это ты и делаешь», — едва не огрызнулся аль-Хайтам. «Только это ты последние десять минут и пытаешься сделать». — …но ты же понимаешь, что, будучи человеком, которого Кавех лично попросил о защите, я становлюсь равноправной стороной во всем происходящем между тобой и ним, ним и Сайно, Сайно и тобой. Помедлив, аль-Хайтам кивнул. Как бы это ни было неприятно признавать, это была чистая правда. — И я чувствую ответственность за то, что с ним произойдет, если я впущу тебя к нему, а дальше что-то пойдет не так. С другой стороны, я знаю, что ты не причинишь ему вреда. — Ты так в этом уверен? Тигнари оставил его слова без малейшего внимания, отчего те повисли в воздухе неудачной шуткой, которой аль-Хайтам их не подразумевал. Самоуверенность собеседника начинала выводить из равновесия, но, к счастью, у него был богатый опыт общения с такими людьми, и еще более непростой разговор только предстоял. Нужно было поберечь силы. — Я чувствую нужным сказать, что иногда проще отпустить. Вы причинили друг другу много боли, и если ничего не изменится, то ее будет еще немало. Прежде чем я скажу тебе, где он, и ты к нему войдешь, я хочу, чтобы ты осознал для себя главное. Аль-Хайтам скривился, но промолчал. Сердце ускорилось, как от неизвестности, но он, напротив, знал, что Тигнари скажет дальше, и слышать этого не хотел. — Ты смотришь на него как на самое драгоценное, что у тебя есть. — Это ложь. Тигнари окатил его ледяным взглядом. — Тебе почти тридцать лет, а ты до сих пор не можешь вслух признаться себе, что готов взять ответственность за чувства другого человека, потому что тебе слишком мало говорили в детстве о любви? Почему ты готов на самые самоотверженные поступки, за что, кстати, сам извечно коришь Кавеха, но на словах превращаешься в ядовитую змею? Это было уже слишком. Аль-Хайтам встал, и от силы толчка его стул покачнулся, едва не упав на дощатый пол. Тигнари смотрел на него снизу вверх с обжигающим осуждением. — Что? — с вызовом бросил он. — Правда приносит боль? Слова срезонировали в черепной коробке, пронзив затылок резкой ослепляющей болью — и вот, перед ним словно вновь был Кавех, еще длинноволосый, но уже изнеможденный, растрепанный и усталый, каким он будет его порой замечать издалека на улицах Сумеру после всего, что вскоре произойдет. Его распахнутые от боли глаза, которые аль-Хайтам накануне целовал перед тем, как погрузиться в сон на будто бы их постели в их новом будто бы доме, который покинули все студенты исследовательской группы до единого, оставив лишь двоих. Во время громкой ссоры слетевшие с языка ужасные слова, назревшие уже давно: — Пора бы тебе признать, что твоя попытка верить в людей и помогать им до самого последнего момента, когда уже всем вокруг давным-давно понятно, что они пользуются тобой вовсю — это лишь следствие твоей вины перед отцом. — Правда приносит боль? — продолжил он, когда Кавех не ответил. Кавех потрясенно молчал, до побелевших костяшек вцепившись в покрывающий его плечи халат аль-Хайтама, обнаруженный на себе после пробуждения перед заваленным рабочими бумагами столом. — Тебе давно следовало осмыслить истоки своего бескорыстия. Это испортит тебе жизнь, как ты не понимаешь? Тогда все и закончилось. Но не могло закончиться для них с Тигнари теперь, ведь, несмотря на все внутреннее упорное противление, аль-Хайтам продолжал цепляться за остатки рациональности и сдерживать шквал обуревающих его эмоций. И разум говорил ему, что Тигнари прав. — Нельзя целовать человека и думать, что это ни к чему не приведет. Нельзя вытаскивать человека из пьянства, нищеты и долгов, и думать, что это ни к чему не приведет. Нельзя спасать человеку жизнь, и уверять себя — в чем бы ты себя там ни уверял, — губа Тигнари презрительно дернулась, обнажив блеснувший клык. — У каждой меры участия есть предел. И, прежде чем ты снова увидишь его, ты должен определить свой. Я все сказал. Он махнул рукой, будто чтобы подчеркнуть, что здесь его полномочия посредника заканчиваются. Ничего не сказав напрямую, посеяв бурю в чужой душе, он вытащил из стола карту Гандхарвы и молча ткнул заостренным когтем где-то возле центра. С каменным лицом выйдя за дверь штаба Лесного Дозора, аль-Хайтам растворился в плотной толще теплого тропического ливня.

***

Указанный Тигнари дом нашелся без труда — несмотря на заливающий глаза дождь, по мягкому свету из окон сразу стало понятно, которая из хижин обитаема. Оказавшись под навесом у входа, аль-Хайтам согнутым пальцем постучал по дверному косяку. Когда ответа не последовало, пришлось повторить, но уже увереннее. — Да? — листья, служащие дверью, расступились от прикосновения человека изнутри. Увидев гостя, Кавех застыл. — Можно? — Ты хочешь меня забрать? Ты уже виделся с Тигнари? Ты знаешь, что я под защитой Дозора? — он попятился, словно аль-Хайтам мог броситься на него и выволочь наружу. Тот почувствовал в животе неприятное жжение, увидев выражение страха на его лице. — Нет, да, да, — устало ответил он. — Мы можем поговорить? Поколебавшись, Кавех кивнул и впустил его, снова прикоснувшись к листьям, чтобы те заслонили вход. Небольшое пространство хижины было обставлено скуднее, но той же мебелью, что и штаб Дозора. Койка с набитым сухими травами матрасом, небольшой сундук в углу, откуда виднелся торчащий краешек городской рубашки, в которой Кавех, судя по всему, и уехал несколько дней назад. Его красный плащ висел на спинке стула с грубым резным орнаментом, и больше ничего, кроме листов бумаги на столе, не говорило о том, что Кавех теперь живет здесь. Идеально — в любой момент можно уйти, пред тем быстро уничтожив следы своего пребывания. Увидев, что аль-Хайтам слишком долго задержал взгляд на его записях и зарисовках — тот не успел ничего рассмотреть — Кавех подошел к столу и присел на его краешек, заслоняя собой обзор. — Располагайся. Чувствуй себя как дома, — взяв стул за спинку, он с легкостью развернул его и слишком резко отпустил, из-за чего тот чуть не опрокинулся назад. Аль-Хайтам успел придержать его рукой, но не послушался, отойдя к окну, чтобы отзеркалить позу Кавеха и прислониться к подоконнику, сложив руки на груди. Тот враждебно разглядывал его с полминуты, ожидая хоть чего-нибудь, но молчание сохранялось. Снаружи громко шумел не торопящийся стихать тропический ливень. — Итак, — не выдержал Кавех. — Это становится немного странным. Не то чтобы это более странно, чем все, что недавно произошло, но… Он пожевал губу: — Ты хотел поговорить. — Верно. — О чем? — Ты знаешь, о чем. — Нет, не знаю, — с вызовом ответил Кавех. — Я же сказал — недавно было слишком много странных происшествий. Аль-Хайтам прищурился: — Ты намекаешь, что хочешь обсудить произошедшее накануне твоей встречи с заказчиком из Мондштадта? Неужели тебе нечего сказать по поводу ситуации с Азаром? — Первое — нет, не хочу. Ты повел себя после моего чистосердечного признания как последняя скотина, так что я считаю, что нам нечего обсуждать, — Кавех вздернул подбородок. — Второе — я все тебе рассказал, еще раз — это было чистосердечное признание, пускай и запоздалое. Что ты еще от меня хочешь? — Чистосердечное признание, когда тебя уже поймали за руку? — Какая разница! — Я запретил тебе покидать дом, пока не разберусь. — Я слышал. У меня нет привычки пропускать чужие слова мимо ушей, в отличие от некоторых. Только позволь напомнить — я не подобранная на улице хромая дворняга, чтобы ты меня сажал на цепь, после того как выходил. — Ты ведешь себя как вздорный мальчишка. Я предложил тебе решение твоей же проблемы — и я решил бы ее, если бы ты снова не подумал, что ты умнее всех. Кавех покачал головой. — Ты ничего не предлагал. Ты собрался решать ее за меня, когда я сказал, что мы могли бы разобраться со всем вместе. Что непонятного? Вместе. Я понимаю, что эта концепция тебе претит, но прости уж — я не хочу снова оставаться у тебя в долгу, чтобы ты потом относился ко мне как к беспомощному и пытался запереть дома! Его сложенные на груди руки недолго оставались в покое — он яростно жестикулировал, а закончив тираду, схватился за края стола, вжимая голову в плечи. Его смягчившийся было взгляд снова стал чуть ли не ненавидящим. — Твой индивидуализм просто невыносим. — Мой индивидуализм? — задохнулся от возмущения Кавех. — Мой?! Я не желаю слышать ни слова об индивидуализме от человека, которому плевать на все и вся вокруг себя! Аль-Хайтам ощутил болезненный укол в области сердца, но на этот раз злости не было — лишь бесконечная, тяжкая усталость: — Недавняя практика показывает, что это утверждение не соответствует действительности. Не найдя, что на это сказать, Кавех сжал губы и хмыкнул, глядя на него широко раскрытыми глазами в обрамлении длинных светлых ресниц. — Тебя послал Сайно? — прямо спросил он. — Мне известно, что он писал Тигнари. Он решил ничего, что напрямую относилось бы ко мне, не утаивать, и заверил, что здесь я в безопасности. По крайней мере я так думал, пока не увидел на пороге тебя. Аль-Хайтам отвел взгляд. — Сайно мне не хозяин, а я не слуга, чтобы куда-то меня посылать. — Тогда зачем ты здесь? Чтобы осыпать меня оскорблениями? Я давно понял, что ты получаешь от этого искреннее удовольствие, но не настолько же, чтобы ради этого два дня ехать в одну сторону. — Меньше суток. Я не останавливался на ночлег, — машинально поправил его аль-Хайтам, слишком поздно осознав, что эта информация была необязательной. — Ах, — взгляд Кавеха на миг смягчился — аль-Хайтам этой перемены не видел, рассматривая крышку сундука, вдруг ставшую невероятно занимательной. — Ты пренебрег собственным комфортом и не спал всю ночь, чтобы побыстрее сюда добраться. Поразительно. Ощутив себя пойманным на чем-то, аль-Хайтам вскинул бровь. Некстати ему вспомнилась дорога обратно из Караван-рибата, пожалуй, худшая в его жизни, когда ему пришлось возвращаться домой с раненым человеком на руках, борясь с собственной изможденностью и страхом, что ему не удастся довезти Кавеха до дома живым. Задавался ли когда-нибудь тот вопросом, почему его так быстро нашли? Почему аль-Хайтам оказался на невольничьем рынке? Почему он делал все, что делал — начиная с той памятной встречи в таверне, когда разбитый Кавех, не сдерживая слезы, выворачивал ему свою душу? Нет, он и сам отталкивал от себя эти мысли как мог, не доводил логические цепочки до завершения. Лицемерно было бы ожидать от Кавеха того же — и он знал, что не хочет этого от него ожидать. Он делал все, что делал, потому что это казалось ему правильным, а не благодарности ради. Были ли они в самом деле настолько различны? Кавех выжидающе смотрел на него. — Я обдумал твои слова, — перевел тему аль-Хайтам. Его собеседник заинтересованно наклонил голову набок. — Ты не мог знать, что заказчиком того проекта был Азар. И твое рвение поскорее убраться из моего дома тоже абсолютно… оправдано. Принимая также во внимание, что ты никогда не отличался осторожностью, я понимаю, почему все сложилось так. Аль-Хайтам пристально посмотрел на Кавеха. От силы чужого взгляда тот поежился, снова вжав голову в плечи, покрытые темно-зеленым льном форменной рубашки дозорного. — Это все объясняет произошедшее, но нисколько тебя не оправдывает. Ты мог всего этого избежать. Кавех закатил глаза. — Ты можешь просто, без лишних слов, сказать, что был неправ? — Сайно не посылал меня, — упрямо вернулся к недавнему вопросу аль-Хайтам. — Я приехал, потому что хотел сказать, что… — Просто скажи — «я был неправ». — Я не считаю, что ты сейчас в том положении, чтобы принимать от меня извинения. — Если господин аль-Хайтам когда-нибудь выразит желание извиниться, я всегда буду в нужном для этого положении. Аль-Хайтам замер, рассматривая его лицо. Кавех невозмутимо встретил изучающий взгляд. — Мне не следовало отказывать тебе в субъектности, когда ты предложил решить проблему совместно. — Уже что-то, — Кавех кивнул. Его плечи заметно расслабились. — У меня есть некоторые мысли по поводу того, что можно сделать, чтобы не навлекать на тебя еще больше подозрений. Пока все выглядит так, словно ты главный подозреваемый по делу, хотя это даже близко не является правдой. — Надеюсь, твой план не включает ссылку меня в шахты Разлома на вечное поселение, чтобы матра не могла меня там достать. — В шахтах Разлома в изобилии сияющего кристалла. Думаю, ты был бы в восторге. — Не удивляйся потом, когда обнаружишь на пороге дома целый ящик контрабанды с благодарностью тебе за заказ. Думаю, даже матра после этого что-то да заподозрит. Аль-Хайтам устало усмехнулся. Даже после такого напряженного разговора Кавех умудрялся шутить. Не верилось, что такие перемены в его поведении могла вызвать одна простейшая фраза, где аль-Хайтам даже не признавал свою неправоту напрямую. — Матра достанет тебя и в Ли Юэ, если очень захочет. Правда у них уйдет на это лет пятьдесят. Кавех весело фыркнул, явно представив, как за ним, уже стариком, гоняется такой же согнутый дряхлостью Сайно, опирающийся на свой некогда грозный посох, как на клюку. Устав стоять, он развернул стул к себе и уселся на него задом наперед, опуская руки на спинку, а подбородок — на руки, и выражая всем своим видом полную готовность слушать. Его взгляд рассеянно скользнул по телу аль-Хайтама, от лица до кончиков сапог, словно потерявшись в других мыслях. — Ты не снял. Проследив направление его взгляда, Аль-Хайтам посмотрел вниз и поморщился при виде испачканных тропической грязью подошв. Редкость для них, но спорить тут было не о чем — он и сам ненавидел находиться в помещении в обуви. Сняв сапоги и немного помедлив у придверной вешалки, он решил повесить свой запылившийся в пути, а потом вымокший плащ. Разговор обещал быть долгим. Обернувшись, он увидел, как Кавех протягивает ему свой, до этого накинутый на спинку стула, с явным намеком проделать то же самое. — Не верится, что ты проделал такой путь, чтобы меня спасти, — пробормотал он, когда аль-Хайтам снова отвернулся, цепляя красный плащ на соседний крючок. Едва удержавшись от напоминания, что это уже не первый раз за последний месяц, он предпочел сделать вид, что не услышал. — Итак, — произнесли они почти одновременно. Кавех не удержался от неуверенной улыбки, но аль-Хайтам лишь покосился на него, вновь занимая место у окна и глядя, как тот уронил голову, сминая щеку предплечьем и сонно моргая, словно разбуженный посреди дневного сна кот. — Тебе придется вернуться в Академию. — Это я уже понял. Если мне хочется остаться в Сумеру — а мне не то слово как хочется — то рано или поздно придется явиться в матру. — Только пойдешь ты туда как свидетель, а не подозреваемый. Тебе нужно будет сохранять достоинство и держаться, даже если начнут давить. Арестовать сходу тебя не посмеют, как и взять под стражу — нет доказательств. — А как же… — Кавех уставился на его пояс. Аль-Хайтам с намеком на улыбку посмотрел на него и показательно вывернул свою поясную сумку наизнанку, предусмотрительно выудив перед тем ключи и тканый кошель с морой — там были только они и ничего больше. Кавех посмотрел ему в лицо с каким-то странным блеском в глазах. Его улыбка могла бы показаться даже восхищенной. — Всякое случается, — пожал плечами аль-Хайтам. — На пути из столицы в Гандхарву столько рек… и многие из них весьма глубоки. — Ты и наказание, и благословение одновременно. Снова пропустив это мимо ушей, аль-Хайтам лишь отметил, как в груди что-то зашевелилось от этих слов. Иногда его даже завораживала неотесанная простота человеческого сознания, с которой он всегда старался бороться — пара слов, которые сердце без участия разума вдруг считывает, как приятные, и внутри уже теплеет, будто от крепкого ликёра. Выдержав паузу, он продолжил: — Нужно будет упирать на то, что никаких денег ты не получал. — Получал. Мне выдали аванс, — блекло напомнил Кавех. — Нет, если ты ни на чем не расписывался. Повисло молчание. — Ты ведь не подписывал никакие документы, правда? — осторожно уточнил аль-Хайтам. По сморщенному лбу Кавеха стало ясно, что он силится вспомнить. Тепло внутри быстро остывало от страха, что план обречен, даже не будучи озвученным до конца. — Кажется… — он почесал заднюю сторону шеи. — Не мог. Да нет, точно не мог. Я помню, что ничего не подписывал. Кавех поднял на него глаза. — Но не помню, напивался ли там до беспамятства. Ты же знаешь, — он туманно махнул рукой. — Эти провалы. И реки хорошего вина. — Ты издеваешься надо мной? — Давай возьмем в качестве условия, что нет, — спешно добавил Кавех, увидев, как аль-Хайтам заметно изменился в лице — и это ему явно не понравилось. — Я не вижу смысла им спаивать меня и красть подпись, почему не взять ее так? Они ведь даже не предлагали ничего ей скреплять. — Где деньги сейчас? Тебе давали расписку? — Нет. Только монеты. Настоящую, золотую мору, целую кучу. — Сколько ты потратил? — Нисколько. Не надо так недоверчиво смотреть, я правда не потратил ни одной! Я же говорил, что читаю лекции в Академии, ты опять меня не слушал? — раздраженно выпалил Кавех. — И вообще, если уж на то пошло, я копил. — Что ты делал? — брови аль-Хайтама взлетели вверх. — Копил, — с гордостью повторил Кавех. — Ты можешь что-нибудь сделать со своим лицом? Ты как будто призрака увидал. Да, я умею откладывать деньги, и, между прочим, именно ты меня до этого довел. Аванса хватит на половину приличного дома в Среднем городе. Аль-Хайтам все еще смотрел. Кавех сдался: — Ладно, на четверть. Не на половину. Но я правда хороший дом имею в виду. — Пускай. Главное, чтобы они были вне досягаемости матры, и никто не знал, где они лежат. Надеюсь, ты догадался спрятать их не у меня. Кавех обиженно посмотрел на него и открыл было рот, но аль-Хайтам остановил его жестом ладони. — Просто скажи, что они не у меня. Не нужно озвучивать конкретное место, я не хочу быть втянутым еще сильнее, чем сейчас. — Они не у тебя. — Отлично. Значит, основание для защиты всё же есть. Но это только в случае, если во время допросов тебя как свидетеля Сайно не решит копнуть и задать какой-нибудь провокационный вопрос. Тебе нужно быть осторожным, чтобы не проговориться. — С чего ты взял, что я пойду по делу как свидетель, если Сайно сейчас рвет и мечет, и пытается всеми силами выудить отсюда меня? Если верить Тигнари, конечно, — пробормотал Кавех. — Я просто знаю, — уклончиво ответил аль-Хайтам. — Неубедительно. Он выдохнул. — Потому что я видел выдержку из дела, и на тебя у матры есть только чужие слова, а они не считаются существенными доказательствами без чего-либо вещественного. Сайно чтит закон и не станет его нарушать. — По той же причине Тигнари уверен, что Сайно не станет штурмовать Гандхарву, — Кавех с пониманием кивнул, задумчиво пожевав губу. — Понятно. А откуда ты столько знаешь о праве? Успел прочитать десяток-другой юридических справочников перед выездом? — Если опустить, что это основы основ, которые знает каждый, то я провел семестр в юридической академии Ли Юэ, — напомнил аль-Хайтам. Кавех кисло улыбнулся. — Ну да. Точно. Даже не думал, что ты действительно занимался там учебой. — А чем еще мне там было заниматься, если ради нее я и приезжал? — прищурился аль-Хайтам, не улавливая, к чему он клонит. — Конечно, я прогуливал занятия, но только самые бесполезные. Кавех пожал плечами, надув губы. — Кто знает. Ты с таким восхищением рассказывал о том служащем похоронного бюро. Аль-Хайтам неверяще уставился на него. Кавех ответил на взгляд с легкой полуулыбкой: — Нечего ответить? — Мы обсуждаем, как тебе уйти от ответственности за пособничество Азару… — Непредумышленное! — …ты прекрасно знаешь, что сияющий кристалл можно достать только через контрабандистов, — поморщился аль-Хайтам. — Мы обсуждаем план, а тебя интересует, в каких отношениях я состоял с господином Чжун Ли? И я никогда не рассказывал о нем с восхищением. — Ну да. Ты с ним вообще ни о ком не рассказываешь. Но о господине Чжун Ли я в свое время услышал целых пять предложений, что больше любых твоих описаний взаимодействия с другими людьми примерно в… — Кавех возвел глаза к потолку: — в пять раз. — Ни за что бы не подумал, что ты запомнишь мои слова о нем, — честно сказал аль-Хайтам. Усталость и стресс последних дней давали о себе знать — обычно блестящий разум отказывался подчиняться и работал со скрипом, как ржавеющий механизм. Он потер уголки глаз. — Лучше бы ты поехал в Фонтейн. Хотя чем лучше?.. Нравы такие же разнузданные, как и везде, — споря сам с собой, проворчал Кавех, вдруг вставая и подходя к сундуку. — Почему не туда, кстати? — У нас слишком разные судебные системы. Изучать фонтейнское право можно только если с целью не повторять никогда и ничего из их юридических практик. — Ничего не понятно, но сделаю вид, что я все понял, — согнувшись пополам, Кавех копался в своей одежде, явно что-то ища. — Твое привычное состояние, когда я что-то тебе говорю, — вздохнул аль-Хайтам. Стена хлипкого на вид, но добротного домика завибрировала от раската грома, и он обернулся. За окном шумел дождь. Он прислушался в надежде, что разгул стихии поутихнет, но на это не указывало ничего. В изначальный план отправиться домой сразу после разговора — не важно, с удачным исходом или нет — явно нужно было вносить коррективы. Из полуоткрытого окна тянуло холодной влагой. — Я видел пустующие хижины по дороге сюда. Стоит пойти спросить Тигнари, пока он… — развернувшись, он осекся. Кавех, держащий в руках бежевое хлопковое полотенце, кивнул на стоящий посреди комнаты стул: — Садись. Я хотел сделать это с момента, как ты вошел. — Сделать что? — Ты весь сырой. — Такое бывает, когда попадаешь под тропический ливень. — Садись, — с нажимом повторил Кавех. — Уверен, у Тигнари найдется лишнее полотенце в придачу к… — Если ты сейчас же не сядешь, я закричу. Аль-Хайтам изумленно уставился на него, не веря, что Кавех шантажирует его — еще и так неубедительно — ради… ради чего? — Дай мне сделать для тебя хоть что-то в честь того, что у нас только что был нормальный человеческий разговор, — пробурчал тот. Кажется, дорога и два последних разговора с самыми упрямыми людьми в Тейвате стали причиной тому, что силы и здравый смысл окончательно покинули его — аль-Хайтам, едва передвигая ноги, рухнул на стоящий посреди комнаты стул. Кавех бережно промокнул его свежевымытые в штабе и вновь вымоченные дождем пряди, и промял их в полотенце, не растирая, как всегда делал после мытья аль-Хайтам. Вспомнив, как, едва завидев подобное варварское обращение со своими волосами, Кавех вечно обрушивал на него поток угроз о скорейшей и незамедлительной их утрате, аль-Хайтам слабо улыбнулся. Благо, что Кавех этого видеть уже не мог. Его прикосновения ощущались намного приятнее, чем должны были. Клонило в сон. — Тигнари обычно еще не спит в такой час? — спросил он Кавеха, когда со всем было покончено, и тот отвернулся, расправляя влажное полотенце на поднятой крышке сундука. Его оглушительное молчание казалось ответом; аль-Хайтам кивнул и сделал шаг к двери. За последние несколько дней все, что было приобретено после событий в Караван-рибате, словно пошло прахом и вернулось к тому, что обоих выводило из себя, но что долгое время было нормой их сосуществования. Он больше не был уверен, что это может куда-то привести. Да в Бездну всё — он никогда не был в этом уверен. Он научился не жить надеждами уже очень, очень давно. Он может уйти, но проблема останется. Пытаясь не анализировать, отказываться, отталкивать, он все же пришел к одному очень простому выводу — долгое отсутствие Кавеха в его жизни вкупе с внезапным возвращением нанесло непоправимый вред, и теперь он ощущал настоящий страх утраты. Он знал по потере родителей, по потере бабушки, что это лечится временем, как и любая рана. Но там он потерял навсегда; сопоставлять это с потерей контакта с более чем живым и большую часть времени более чем здоровым — это кощунственно и глупо. Отступая сейчас, он хотел дать и себе, и Кавеху еще немного времени, чтобы не натворить еще больше глупостей, ведь когда тот был рядом, то занимал все его мысли, каждую частицу его существа — так было, так есть, и так будет, сомневаться в этом уже не приходилось. Это и пугало сильнее всего. Что этот человек, наивный, глупый и обреченный на всепоглощающее сострадание ко всему живому и на необдуманные резкие поступки, однажды совершит нечто, что изменит размеренную, приятную и привычную жизнь аль-Хайтама бесповоротно и навсегда, а он простит его за это и не сможет удержаться, чтобы не сжать руку в ответ. Простит его каждый промах, любое преступление, даже самое страшное, просто потому что ему не хочется вновь кого-то терять. И это ужасало. — Я оставлю тебя, пожалуй, — аль-Хайтам коротко кивнул, словно они вновь вернулись к тому, что были старшим и младшим студентами, дриошем и дастуром, в который раз пересекшимися в Доме Даэны. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к заслоняющим вход листьям, и Кавех должен был позволить ему это сделать. Он должен был. Пальцы Кавеха обвили его запястье, и аль-Хайтам удивленно обернулся, чтобы тут же оказаться прижатым к дверному косяку. Кавех с размаха поцеловал его в уголок рта, промахнувшись, но с нетерпеливым урчанием тут же вцепился в его шею так спешно и жадно, что не оставил никакого другого выхода, кроме как ответить на свой требовательный поцелуй. Наклонив голову, аль-Хайтам углубил его, зажмуривая глаза и запуская пальцы в золотые волосы, шелком струящиеся от мытья мягкой дождевой водой. Кавех издал слабый звук и прижался ближе, не заботясь о промокшей под дождем одежде аль-Хайтама. Он скучал по этому. Еще после происшествия в гостиной несколько дней назад он понял, как сильно истосковался по всему, что когда-то между ними происходило, и не было в языке подходящих слов, чтобы описать, как каждая частичка его существа переполнялась покоем. Когда он чувствовал его и вздохи Кавеха на своих губах, все утрачивало значение, даже самые важные и первостепенные, казалось бы, вещи, включая его самого. Кавех потянул его на себя, вслепую пятясь назад, к постели дозорного; прежде, чем его икры успели удариться о ее край, он уже начал стягивать с аль-Хайтама прилипшую к коже рубашку. Чтобы раздеть друг друга до пояса, им пришлось разомкнуть поцелуй, и аль-Хайтам вернулся к его губам с нуждающимся низким стоном, от которого у Кавеха перехватило дыхание. Они рухнули на жесткую кровать, и его руки тряслись, мечась по широкой и обнаженной уже спине, на которой не за что было ухватиться, кроме как за саму кожу — так он и сделал, полосуя ногтями лопатки и вжимая его в себя, вжимаясь сам как можно ближе. От судороги возбуждения аль-Хайтама и самого начинало потряхивать, и он то и дело пытался совладать с собой, каждый раз с треском проваливаясь и отвлекаясь то на соблазнительно вытянувшуюся шею, то на крепкие ноги, обхватившие его бедро, приземлившееся между ними. Он подтянул Кавеха повыше, слыша, как его дыхание вырывается короткими вздохами от покусываний и поцелуев в шею, за ухом и на ключицах; он держал его за талию, большими пальцами массируя плоский живот и не давая сдвинуться с места слишком сильно от судорог, сотрясающих его целиком. Каждый звук, издаваемый Кавехом, был как знакомая нота, и он скучал по этому, скучал так сильно, что в груди становилось больно и тягостно — как они выжили без этого годы? Занятый наслаждением его шеей, он даже не заметил, как Кавех скользнул рукой в чужие штаны, чтобы обхватить его плоть. Ощущение было настолько неожиданным и мощным, что аль-Хайтам простонал возле мочки его уха и выругался. Пускай в хмельном угаре это и казалось проще, но ощущалось намного смазаннее и быстрее — что могло тянуться минуты пролетало в считанные мгновения и не отпечатывалось в памяти так же, как в ясном состоянии ума. — Я скучал по этому, — пробормотал Кавех, выцеловывая его шею, ухо и жарко дыша в него. — И по тебе скучал. Его рука оказалась на члене аль-Хайтама, умело смазывая ее обильно выступившей смазкой. Тот на миг снова задался вопросом, как смог протянуть столько времени без этого ощущения; не желая отвечать, он поднял голову, чтобы протяжно поцеловать Кавеха, пока тот пытался стянуть с него штаны. Тот застыл от силы, с которой его целовали, весь сжимаясь и чувствуя, вероятно, ту же невыносимую тяжесть в животе, что и у аль-Хайтама. Наклонив голову, он углубил поцелуй, все же высвобождая их из остатков одежды и отбрасывая мешающую ткань подальше. Во всем сквозил жар и многолетнее отчаяние. Руки, оставляющие алые следы; зубы, сталкивающиеся вместе от силы поцелуев. Кавех вынудил их перевернуться, взбираясь сверху с улыбкой скорее потерянной, нежели ликующей — в каждом его жесте и взгляде была невысказанная, но понимаемая обоими печаль. Аль-Хайтам даже не думал, что его тело так измучилось по нему, пока не оказался вновь в его постели. Он соскучился по умению Кавеха доводить его до исступления поцелуями во всех нужных местах; по не знавшим настоящей физической работы холеным пальцам, достаточно сильным, чтобы оставлять на нем синяки; по слабым звукам, которые слетали с Кавеховых губ, пока аль-Хайтам его готовил. Ливень шумел так, что беспокоиться о том, что их услышат, почти не приходилось — лишь пару раз он предусмотрительно прикрывал ему рот, пока растягивал его второй рукой, блестящей от смазки. — Как… как я смог… так долго… — в глазах Кавеха блестели слезы, и даже не слыша окончание фразы, аль-Хайтам понимал, к чему тот ведет. Их тела то и дело вздрагивали: Кавех, когда пальцы внутри прикасались к чему-то особенно приносящему удовольствие, аль-Хайтам — ощущая как случайно соприкасается их налитая кровью, потяжелевшая плоть. Кавех прильнул к нему, обхватывая шею руками, прилипая взмокшей грудью к такой же мокрой от пота коже и глядя прямо в глаза, пока аль-Хайтам входил в него до упора. Могучим усилием воли удерживая себя от дальнейших движений, он закусил губу, вдруг ощутив, как Кавех на пробу шевельнул бедрами, посылая по их телам раскаленные волны. Когда тот начал двигаться на нем сам, контролируя силу и глубину проникновения, аль-Хайтам обнял его, прижимая к себе крепче, чтобы не потерять ощущение пространства и времени окончательно. Все его пять чувств заполнил покачивающийся сверху Кавех, его жар, аромат его кожи и волос, влажное чавканье смазки и задыхающиеся стоны. Сделав над собой усилие, аль-Хайтам перевернул их вновь, чтобы нависнуть над Кавехом и увидеть прекрасный румянец, разлитый по его щекам, раскрытые губы и просящие глаза. Он склонился, чтобы поймать его губы. Руки Кавеха обхватили его ягодицы, заставляя войти еще глубже, до предела. Чувствуя, как обхватывают его еще более тугие от сжатия стенки, протестующе застонав, освобожденный от хватки аль-Хайтам едва не выскользнул целиком, тяжело и прерывисто хватая ртом воздух. Для устойчивости он вцепился в спинку кровати и, сдавив челюсти вместе, начал вгонять внутрь толчок за толчком, изнывая от болезненного желания поскорее излиться. — Хайтам, — Кавех повторял его имя как заговор, вынуждая сжимать крепче зубы и веки, и снова и снова обессиленно цеплялся за его спину, оставляя рассеченные до крови следы от каждого попадания по месту, от которого перед глазами все темнело и плыло. — Хайтам… мне нужно… — Знаю, — прошептал тот, накрывая его губы своими, чтобы хоть ненадолго прервать поток мольбы. Даже спустя столько лет он помнил тело Кавеха лучше собственного. Он знал, где прикоснуться, чтобы тот задрожал, и как войти, чтобы услышать крик. Аль-Хайтам мог бы даже смутиться от того, насколько отчаявшимся и оттого ослабленным он себя ощущал, но Кавех не отставал, отдавая взамен с утроенным пылом. — Хайтам, я… — его ноги содрогнулись, сигнализируя, что он совсем близко. Спина выгнулась. — Я… Ах! Он грязно выругался, и аль-Хайтам обхватил его позабытый, истекающий член, зажатый меж их животов. Потребовалось всего несколько движений, чтобы Кавех с криком кончил, сжимаясь вокруг него до невыносимой узости, отчего аль-Хайтам уронил лоб на его плечо. Все, что ему оставалось в эти мгновения — это слушать и сдерживаться самому, чувствуя Кавеховы руки, прижимающие его как можно ближе к себе. — Хайтам, — выдохнул он, пальцами ласково зачесывая его мокрые пепельные волосы назад, пока тот поднимал к нему лицо, чтобы увидеть все те же невозможные алые глаза, которые так часто ему вспоминались. Прикладывая силы, которых у него не осталось, он потянулся за поцелуем и вдавил аль-Хайтама глубже в себя, вырывая изумленный возглас у обоих. Пару мучительно медленных и глубоких толчков спустя аль-Хайтам счастливо улыбнулся в его рот, окончательно забыв, как дышать. Сердце сжалось, и внутри волнами раздался безмолвный взрыв, пока Кавех ловил его губы, сглатывая каждый тихий стон и сдавленный звук. Осторожно опустившись сверху, чтобы не придавить его собой, аль-Хайтам прижался ухом к груди Кавеха, слыша, как громыхает под ребрами разогнавшееся сердце, такое же оглушительное, как у него самого. В волосах он чувствовал руки, и его собственные обхватывали талию Кавеха так крепко, что он не мог его отпустить. Это был длинный, бесконечно растянутый во времени момент между землей и разразившимся бурей небом, и Кавех тяжело вздохнул, отчего его грудь поднялась и упала с покоящейся на ней головой аль-Хайтама, всматривающегося в пронзаемую ливнем ночь. — Я так скучал по тебе, — прошептал Кавех. И невзирая на все свои мысли, правила и страхи, аль-Хайтам не смог сдержать улыбку, слушая стук его сердца, и сжал его крепче в своих руках. — Да, — выдохнул он. — Я тоже скучал.

***

Гандхарва, умытая очередным ночным ливнем, под пасмурным небом поблескивала мокрыми лиственными крышами. Пришел сезон дождей, и в короткие моменты между тем, как облака снова начинали извергать на землю потоки воды, они выходили побродить по деревне и прилегающему лесу, оттягивая неизбежный отъезд. Издалека они видели Тигнари; тот, явно занятый, лишь махнул и улыбнулся, никак не выказав неудовольствия при виде них, которое можно было бы ожидать после их разговора в штабе. Аль-Хайтам понял, что снова — в который раз — был ему благодарен. В конце концов, двое суток спустя, они все же погрузились на лошадей и пустились в путь. Столица и дом, тихий и пустой, встретили их приветно, и постель аль-Хайтама вновь была в ту ночь тепла, и руки ловили друг друга в темноте, чтобы сомкнуться, пока надо всем нависала тяжесть неминуемого. В Академию они отправились вместе, и Кавех держался рядом, пока они поднимались по лестнице и, как много лет назад, вдвоем входили в первый зал. Утро было еще ранним, и навстречу не попадался почти никто. Студенты наслаждались заслуженным летним отдыхом в период, когда духота и жара дождливого лета делали учебу невозможной; и даже для служащих Академии было слишком рано, чтобы муравьиными потоками устремиться в свои рабочие кабинеты внутри Священного Древа. Сайно возник перед входом в Дом Даэны в окружении вооруженных матр так же внезапно, как появляется в пустыне мираж. Заметно занервничав, Кавех сделал шаг ближе к своему спутнику, невесомо коснувшись предплечья. — Мы здесь, — сообщил аль-Хайтам. Сайно безмолвно кивнул сопровождающим, и двое матр направились к ним. — Все будет в порядке, — негромко напомнил аль-Хайтам, и Кавех неуверенно воззрился на него. Все было обсуждено и обдумано многократно; не приходилось сомневаться, что Кавех справится с любым давлением, и что Сайно будет к нему милосерден. Когда матры, грубо развернув Кавеха, сковали его запястья за спиной, аль-Хайтам схватил одного из них за плечо, вдруг узнав Наяба — того самого, что приходил в своих безуспешных поисках к нему. В карих глазах матры плескалось с трудом скрываемое торжество. — Что это значит? — испуганно пробормотал Кавех, дернувшись в чужих руках. Аль-Хайтам ошарашенно оглянулся на генерала махаматру, с высоко поднятой головой стоящего на прежнем месте. В его лице не было абсолютно ничего — лишь пустота, лишенная всяких эмоций маска невозмутимого судьи, которая приводила в ужас всякого жителя Сумеру, но почти незнакомая ни Кавеху, ни самому аль-Хайтаму. — Как это понимать? Вы не имеете права его арестовывать, — едва не прорычал тот, сделав шаг в сторону Сайно. Окружающие его матры упреждающе выставили копья вперед, и с краев тоже почудилось движение: они были окружены. — Ты обещал мне. — Благодарим за содействие, Главный секретарь, — послышался голос Наяба. Сайно, сжав губы, все так же сохранял молчание. Кавех смертельно побледнел: — Я ничего не понимаю. Хайтам?.. Тот заставил себя посмотреть на него. — О каком содействии речь?! — и снова те самые испуганные огромные глаза, быстро становящиеся мокрыми. Внутри все перевернулось, размалываемое в образовавшейся пустоте. — Ты знал? Кавех снова дернулся, и когда матры грубо вцепились ему в плечи, чтобы удержать на месте, он вскрикнул из-за боли от впившихся в кожу крепких пальцев — все еще заживающая рана дала о себе знать. Ноги аль-Хайтама, будто приросшие к полу, отказывались ему повиноваться. Только после рези в ладонях он понял, что чуть не до крови сжал кулаки. Слов не было, сил тоже. Он мог это предвидеть. Он мог это предотвратить. Почему доверился данному слову? Не ему ли, как главному по работе с документами, знать, что всякое обещание должно быть зафиксировано, иначе оно не будет иметь силы. Как он не имел сил сейчас, ничтожный перед произволом людей, стоящих выше него по служебной лестнице в иерархии, которую он всегда старался уважать. Прикинув пути отступления, он, наконец, поднял голову. — Генерал махаматра. Кавех, которого насильно тащили к дверям, обернулся так резко, что чуть не свернул себе шею. Силы в нем хватило, чтобы заставить двух немаленьких матр притормозить вместе с ним. В пальцах аль-Хайтама блеснул источающий голубой свет кристалл. Он поднял его над головой, чтобы убедиться, что каждый человек в зале мог его видеть. — Я хочу сделать чистосердечное признание, — с кривой улыбкой произнес он.