Пламенеющая лазурь

Два дня, проведенных взаперти, превратились в три, затем в четыре, и вот — он уже почти неделю провел в молчании и синеватом мраке темницы матры. Еду подавали трижды в день, но надсмотрщик исчезал за поворотом коридора, едва успев протолкнуть поднос под прутьями клетки, словно аль-Хайтам был не заключенным, а смертельно заразным больным. Две книги, найденные под койкой, вызвали лишь отторжение своими названиями и потому остались нетронутыми. Жажда хотя бы малейшего социального взаимодействия неожиданно настигла его в начале второй недели, но одна лишь мысль о том, чем закончилось последнее его появление среди живых и, казалось бы, разумных существ, вызвало такую бурю ярости внутри, что он тут же об этом желании забыл. Но стоило только закрыть глаза, как являлся лишь он. Кавеху заплакать всегда не составляло ни малейшего труда. Но еще ни разу аль-Хайтам не видел его в таком ужасающе разбитом состоянии, как в короткий промежуток, за который произошло слишком много: от подозрения в предательстве со стороны аль-Хайтама до момента, когда все увидели в его руках несомненное доказательство вины и услышали сочиненную на ходу историю, слишком фантастическую, чтобы не поверить. Во всеуслышание он объявил, что все это время был агентом Азара, и именно он — тот, кого все это время искали. Приправив сверху ироническим замечанием по поводу нерасторопности матр, он ощутил смешанное с гневом облегчение, услышав поспешившего его перебить Наяба: — Сдать оружие. Руки, чтобы я их видел. Позабытый всеми Кавех, зажав ладонями рот, глотал слезы в стороне. Его взгляд метался от Сайно к аль-Хайтаму, пока тот опускал материализовавшийся Свет Лиственного Разреза на мраморный пол академического вестибюля, куда никто кроме матр так до сих пор и не вошел — теперь не приходилось сомневаться, что помещение было оцеплено. Лезвие оружия блеснуло в солнечных лучах, и на купол легли отраженные им белые отблески. Аль-Хайтам исподлобья уставился на Сайно, подняв ладони вверх. В стороне одна из матр рассматривала на просвет образец голубого сияющего кристалла. Убедившись в подлинности, она кивнула Наябу, и тот с видимым удовольствием стянул руки аль-Хайтама веревкой. — Сайно, что это за безумие?.. — выдавил, наконец, Кавех, подавшись вперед. — К чему путы?! Он ведь не сопротивляется! Его возглас повис под сводом зала неотвеченным. Покачнувшись, он схватился за голову, рыская глазами по бесстрастным лицам матр, и аль-Хайтам почти физически ощущал, что именно он хочет произнести, и не может для этого найти в себе достаточно смелости, пока чудовищная вина за все происходящее прибивает его к земле. В лице Сайно не было ни капли изумления, словно он ни на миг и не сомневался, что именно так все и произойдет, и был к этому готов. — Хайтам… — Помолчи, — тот и сам удивился тому, как резко прозвучал его голос. Не взглянув на вздрагивающего от плача Кавеха, аль-Хайтам покинул зал в сопровождении матр и с водворения в камеру не произнес ни единого слова. Иногда по ночам ему казалось, что у прутьев клетки маячит неясная тень, и чувствовал загадочное щекотное ощущение в голове. Иногда по ночам он видел закат в оазисе.

***

Он явился на седьмой день — или то, что могло быть им. Взаперти отслеживать время удавалось лишь по появлению в его камере еды, отчего связь с внешним миром начинала ускользать. — Здравствуй. Живой, сравнительно более здоровый, но осунувшийся и бледный, как призрак. Подойдя, он опустился на прохладный пол рядом, у решетки с редкими прутьями, зеркаля позу заключенного за ней человека. Горло аль-Хайтама сдавило, словно он залпом выпил бокал крепкого вина. Будь это так, проще было бы объяснить моментально пролившийся в грудную клетку жар, распространившийся по всему телу. Окинув его быстрым взглядом на предмет внешних повреждений, аль-Хайтам отвернул голову, взглядом вновь уцепившись за стык между кирпичей песчаника под потолком, от которого уже бесчисленное количество раз провел глазами все возможные извилистые пути, достигающие самого пола. Эта нехитрая забава погружала в своеобразный транс, и лучше всего испробованного помогала отрешиться от клубка лихорадочных мыслей, когда тот начинал распирать черепную коробку с совсем уже невыносимой силой. — Как ты сюда проник? — голос от долгого молчания был таким хриплым, что ему пришлось откашляться. Кавех тоже на него не смотрел, перекатывая в пальцах подобранный у решетки камешек, который откололся от старинных плит. — Перекинулся парой слов с нужным человеком. — С кем? — брови тронула хмурость. — Ни за что не поверю, что генерал махаматра добровольно впустил бывшего подозреваемого к ныне арестованному. — Сайно отстранен. Аль-Хайтам обескураженно уставился на него, чтобы проверить, не глупый ли это розыгрыш: — Что? Кавех встретил его взгляд с мягкой печалью. — Вскрылось, что он знал о том, где я живу. — Вскрылось где? — В матре. Ах вот оно что. — У них коллегиальное управление. Голосование было быстрым и единогласным. — Тигнари упоминал, что на Сайно давят, — пробормотал аль-Хайтам. — Тогда ты можешь представить, что произошло, — подытожил Кавех. — Теперь его тоже подозревают в соучастии. — Но это же форменное безумие, — губа аль-Хайтама дернулась. Меньше всего на свете ему хотелось оправдывать генерала махаматру, которого за прошедшие здесь дни и ночи он успел вымазать в такой отменной грязи собственных обвинений и догадок, что, услышь все это Кавех, он бы не поверил своим ушам. Однако думать, что Сайно намеренно утаивал от расследователей важную информацию о местоположении одного из подозреваемых… немыслимо. Почти ничто он не чтил так же высоко, как свой долг. Сочащийся самодовольством тон Кавеха вырвал его из размышлений: — И да. Это он меня сюда провел. — Вы успели поговорить? Когда его отстранили? — Он сказал, что накануне твоего ареста. Аль-Хайтам сжал зубы. Если это правда, то все более-менее встало на свои места. Значит, Сайно временно потерял влияние, и не поступи аль-Хайтам так, как он выбрал поступить в тот краткий миг, что Кавеха пытались у него вновь отобрать, то неизвестно еще, чем бы все это обернулось. — Твоего ареста, который должен был стать моим, — добавил Кавех, искоса глядя на него. — Два заключения в клетку за месяц — это немного слишком, не находишь? — Нахожу. Но ты, в отличие от меня, невиновен. — Тебе лучше уйти, — выдавил аль-Хайтам. Кавех нервно хрустнул костяшками пальцев: — Я пришел предупредить тебя, что завтра будет суд. — Хочешь сказать, псы из матры меньше чем за неделю собрали все необходимые аргументы для обвинения по делу, которое я сам выдумал на ходу? Ничего себе, — он устало протер глаза основаниями ладоней и усмехнулся. — Так значит Сайно был сдерживающей силой, и не будь его, произвол бы расцвел вовсю. — Он сказал то же самое. Желчь обожгла его изнутри. Ему необязательно было знать, что они сошлись во мнениях. — Но есть и хорошее известие. — Боюсь представить, насколько. — Это будет Суд пера. Аль-Хайтам покачал головой: — Едва ли это обнадеживает. Кавех удивленно наклонил голову набок, заинтересованный его ходом мысли. Аль-Хайтам ненавидел это движение — оно парадоксально согревало и всегда вело к тому, что Кавех не спорил еще какое-то время и готовился выслушать его мнение с искренним любопытством. Удивительно, как он знал его и понимал лучше, чем хотелось бы сознавать самому. Аль-Хайтам откашлялся снова, чувствуя ползущий по шее жар. — Если им удалось организовать судилище без славящегося своей непредвзятостью генерала махаматры, то и подделать его результаты не составит труда. Напротив, без нормального состязательного процесса, каким он мог бы быть, вынеси они это для рассмотрения присяжным, набранным из ученых, и Малой владычице Кусанали, они вправе вынести какой угодно вердикт. И если за весами будет человек, заинтересованный в том, чтобы матра, наконец, показала хоть какие-нибудь результаты в расследовании — а он там будет вместо Сайно, который хоть и был медлителен, но строго придерживался буквы закона — весы обязательно покажут то, что нужно ему. Выпалив все это на одном дыхании, аль-Хайтам через сжатые зубы втянул затхлый сырой воздух. Он скучал по летней духоте города. Надежда, затеплившаяся было после слов «хорошее известие» была разбита его собственными выводами вдребезги. — Тебе стоит уйти, — повторил он. — Часового еще долго не будет, — задумчиво проговорил Кавех, прислоняясь виском к решетке. Теперь их почти ничего, кроме прутьев, не разделяло; аль-Хайтам почти мог чувствовать тепло, источаемое его телом. — Можешь не беспокоиться, что это сочтут за попытку побега. — Ты и не пытался его устроить, да? — Какой смысл, если бы ты все равно на это не пошел? Они встретились взглядами, и аль-Хайтам расправил плечи. — Не знаю, как еще объяснить, что я не желаю сейчас никого видеть. — Ты только и делаешь, что отталкиваешь меня, а потом совершаешь самые немыслимые самоотверженные вещи. Я все еще не понимаю, зачем, но с меня хватит, — Кавех вспыхнул. — Утомило. — Не понимаешь? Он посмотрел на аль-Хайтама так, словно у того выросла вторая голова: — А должен? Может быть, однажды ты скажешь прямо, но пока мне просто кажется, что тебе нравится коллекционировать долги чужих людей за услуги, которые ты им оказываешь, чтобы в нужный момент воспользоваться этим. Даже сама Малая властительница в долгу перед тобой, что уж говорить обо мне. Только вот я до сих пор не понимаю, чем так провинился, что ты из раза в раз продолжаешь… Он пожевал губу. Аль-Хайтам, чувствуя, как ускорившееся сердце разгоняет жар по венам, слышал стучащую в ушах кровь. Кавех и впрямь ничего не понимал. Он все это время думал о нем вот так? Но ведь именно такое впечатление аль-Хайтам и пытался создать. В его ли силах было жить иначе, если он и сам уже много лет бежал от этих слов, как о чумы, и гасил в себе любые намеки на озарение? — Раз ночь длинна, может, ответишь мне? Аль-Хайтам вопросительно промычал, прикрывая глаза. Не так он думал прийти к осознанию, не на полу тюремной камеры, будучи разделенным с ним. Но, запертый, он никуда не мог деться, а грубость на Кавеха почему-то не действовала. Быть может, и под его самоуверенной колкой личиной он тоже чувствовал что-то, то самое, но пока не хотел признаться в этом сам себе. Или знал уже давно, но ему это просто не было нужно. Главный страх — вот в чем он заключался. Приводящая в холодящий ужас мысль, что он никому не будет нужен, вынуждала аль-Хайтама никого к себе не подпускать, чтобы от него не смогли уйти, как ушли самые близкие люди. Одиночество и было его свободой. — Зачем ты решил меня спасти? Ведь я вечный твой раздражитель. Не стало бы тебе проще жить, если бы рядом не было меня? Честно? — Я тоже об этом думал, — аль-Хайтам утомленно прислонился затылком к каменной стене, взглядом ведя меж кирпичей очередную дорожку. — Полагаю, причина идентична той, из-за которой я ввязался в дело спасения Малой властительницы. Я всего лишь хотел оставить все как есть. — Но мое исчезновение… — Или смерть. — …я уже однажды исчезал. Аль-Хайтам повернул к нему голову. Глаза во тьме призрачно блеснули. — Да. — Так в чем же тогда дело? — вкрадчиво спросил Кавех. В его лице сквозил светлый интерес. Зрительный контакт длился так долго, что стало слышно, как капает на отдалении вода, просачивающаяся сквозь потолок коридора. — Удивительно, как ты обвиняешь меня в неумении ставить себя на место другого человека, но сам подобное провернуть не способен, — едко откликнулся аль-Хайтам. — Мне-то негоже быть слишком гордым. Я с превеликим удовольствием унижусь ради доброго дела. А вот о тебе я того же сказать не могу. Ты рационалист, который не шевельнет и пальцем без явной выгоды. У сердца неприятно кольнуло: — Вот как. — Так в чем же твоя выгода? Услышав нетерпение в голосе, аль-Хайтам ухмыльнулся себе под нос. Нет, ни за что. Мучения Кавеха начинали его даже развлекать — впервые в жизни. — Ну и в Бездну тебя. Сиди здесь в темноте и одиночестве, — не дождавшись ответа, тот вскочил, отряхивая с ладоней каменную крошку, полетевшую прямо на узника. Тот даже не пошевелился. — Только одиночество меня и бережет. — Нет, Хайтам. Людей берегут друзья. — Друзья, — презрительно выплюнул тот. — Вот уж кем мы никогда не были. Последовавшая за этим тишина была такой громкой, что в ушах почти зазвенело. Кавех порывисто опустился на прежнее место, схватившись за тюремную решетку, и с безумно мечущимся взглядом распахнутых до предела глаз процедил: — Что ты только что сказал? Аль-Хайтам посмотрел на него, и в его лице была такая боль, что раненный произнесенными словами Кавех невольно моргнул. Прутья клетки жалобно скрипнули под его хватом. Сердце, так ни на секунду с его появления и не попытавшееся успокоиться, отдавалось в горле глубоким гулом каждого удара. Нахмуренные брови под золотыми прядями, блуждающие, как у пьяного, глаза, и вздымающаяся от учащенного дыхания грудь — только от одного его вида внутри у аль-Хайтама все полыхало. — Когда я впервые увидел тебя и заговорил с тобой, то в тот миг словно пережил землетрясение. Моя душа перевернулась, и я перестал себя узнавать. Падисары с табаком. Заря. Прикосновение к Глазу Бога. — Когда ты впервые явился мне, я тебя уже знал — это должно было случиться. Может, мы уже рождались на свет, и наши воплощения встречались в прошлой жизни. Может, мы родимся еще раз и встретимся снова. Но об этом мы не знаем ничего. Негодование Кавеха, исказившее его черты, но не умалившее их красоты ни на миг, перетекало в замешательство. Он чуть отстранился, глядя на собеседника так, будто видел его впервые. — Непреложно лишь то, что было, и то, что я вновь встретил тебя тогда у Ламбада. Это было неизбежно, а может, стало единственным разом, когда нашим путям вновь удалось пересечься в этом огромном городе. Наше время не бесконечно, и песок в часах много лет пересыпался впустую. Так почему ты все это время колеблешься? Почему продолжаешь обманывать себя? Ты спрашиваешь, какова моя выгода. Задай этот вопрос сам себе. Кавех с трудом сглотнул, часто моргая. — Я… я не уверен, что понимаю… я не думал… — Что такой, как я, способен что-то чувствовать? Что наслаждение к чему-то обязательно приведет? Облизнув губы, Кавех осторожно пытался подобрать слова: — Нет, вовсе нет. Что такой как я… может вызывать чувства. Его плечи поникли. — Я давно научился не ждать ничего взамен. Я свыкся с мыслью, что ничто не бывает вечным, и каждая история обязательно заканчивается болью расставания — этому меня научила моя семья. — И что истинная близость с другими — это бремя ответственности, которую ты не готов на себя взять. Что потраченное время неизбежно будет потрачено впустую, — кивнул аль-Хайтам. Он видел, как в потрясенных глазах Кавеха понемногу раскрывается понимание: — Когда терял ты, то сживался с мыслью, что этого больше не повторится, потому что люди и их жизни слишком хрупки. Ты думал, что это больше не должно причинить тебе боль, поэтому боялся оставлять кого-то рядом. Когда терял я, то думал, что просто увечный, недостойный любви и всегда неизбежно буду оставлен, потому что такова моя судьба. — Когда я впервые увидел тебя, то уже знал, — тихо повторил аль-Хайтам. — Но много лет не отдавал себе в этом отчета. То, о чем ты говоришь, не может быть ничьей судьбой. Это невозможно, особенно… — он прерывисто выдохнул и еще тише добавил: …в твоем случае. — Я… я все еще решительно не понимаю… Ты ненавидишь, когда в твое личное пространство вторгаются. Ты не переносишь шум и пустую болтовню. Ты не любишь беспорядок, мои вкусы, цветы и необходимость уступать, и при этом всем ты… С его губ сорвался едва слышный вздох. Аль-Хайтам понял, что сам того не заметив, уже сидел прямо напротив него, ловя каждое слово. Его пальцы легли на прутья решетки, и кожа зудела от мучительного желания прикоснуться. — Ты любишь меня, — прошептал Кавех. Аль-Хайтам опустил голову, ощущая как горечь упущенных лет накатывает на него солеными волнами. — Мы поговорим об этом, когда ты выйдешь отсюда. Обязательно. Нам нужно будет об этом поговорить, — жарко пообещал Кавех, накрывая его руку своей, и от долгожданного чувства в тело словно залетела раскаленная комета. — Если я выйду отсюда. Освобождение от того, что столько лет снедало его душу, было окрашено трепетом пугающего ожидания, который он никогда не надеялся испытать — Кавех ничего не сказал на это в ответ. Тот самый Кавех, что пил чужую любовь и восхищение, как лучшее вино, не был уверен в том, что он этого достоин. Это потрясало и устрашало одновременно — словно он в действительности никогда не понимал той безраздельной власти, какую имел над людьми. — Непременно выйдешь, — хватка на его пальцах сжалась. — Откуда тебе это знать? — Я просто знаю, — уклончиво ответил Кавех. Он всегда был ужасным лжецом. И он тоже был в отчаянии — этот прекрасный непостижимый мужчина. — Пусть мой целомудренный поцелуй скрепит нашу взаимную приязнь, и не даст нам никогда забыть друг друга, — хрипло выпалил он. Его щеки пылали, а поцелуй целомудренным не был.

***

В зале заседаний матр эхом раздавалось шарканье ног и бормотание: полукруглые невысокие трибуны медленно заполнялись людьми, неизменно устремляющими взгляд в центр помещения, где на невысоком помосте сидел подсудимый. Его руки были скованы за спиной сильнейшими Дендро печатями, и их нити тянулись к углам помоста, то и дело вздрагивая зелеными помехами при малейшем движении. Аль-Хайтам держал голову высоко, а глаза — закрытыми. Когда дуновение гуляющего по коридорам Академии ветра донес слабый аромат падисар, и послышались знакомые шаги, веки распахнулись сами собой. Кавех усаживался на задний ряд вместе с Тигнари, и все в том, как он выглядел, кричало об усталости и отсутствии здорового сна. Даже со своего места аль-Хайтам видел темные тени под его глазами и потухший взгляд. От мысли, что совсем недавно они засыпали и просыпались вместе, стало еще печальнее. Напрягшись, аль-Хайтам отвернулся. Он слишком размяк. Ситуация не стоила подобной драматизации — он давно подготовил себя к грядущему исходу. Балаган закончится очень скоро, и его отправят в изгнание. Все имущество, включая особняк и бесценную библиотеку, собранную на основе книг его бабушки, будет отнято и присвоено Академией. Стоило ли оно того? Бросив последний взгляд на Кавеха, который осторожно разминал ноющее плечо, он уже знал ответ. Сайно тоже был здесь, но на первом ряду трибуны. Его лицо оставалось образцово бесстрастным. Глаза упирались в одну единственную точку — большие золотые весы, стоящие на постаменте. Зачарованные, они держали чаши в идеальном равновесии, символизируя непредвзятость вершащегося с их помощью правосудия. Когда двери захлопнулись, а свое место заняли все матры и зрители, правая рука генерала махаматры — ныне заменяющая его Шохрэ подняла над головой перо Священного Ибиса, чтобы продемонстрировать всем присутствующим его подлинность: — Внемлите, жители Сумеру. Сегодня перед Судом пера предстанет хирбад Хараватата аль-Хайтам. За все грехи, совершенные перед лицом Академии, Сумеру и нашего Архонта, Малой властительницы Кусанали, ему будет вынесен справедливый приговор, соразмерный объему его преступных деяний. Слушай же, хирбад аль-Хайтам! Ты не только сознался в предательстве идеалов Академии, но и участвовал в контрабанде ценных редкоземельных камней и минералов, ввезенных из Ли Юэ. Также ты внес свою долю в бегство осужденного Азара, изгнанного за свои прегрешения, и долгое время препятствовал правомерному расследованию матр, сбивая их со следа и запутывая улики. Ну да, конечно. Аль-Хайтам не сдержал ухмылку. Как можно сбить со следа, который так и не был взят? Уголки губ Шохрэ были неизменно опущены вниз, как и тяжелые веки, отчего ее взгляд казался почти убийственным. — Хирбад аль-Хайтам. Клянешься ли ты перед Судом пера говорить чистую правду? — Клянусь своим сердцем, — хрипло откликнулся он. Менее всего ему хотелось подыгрывать или следовать протоколу, но количество зрителей вынуждало его держать лицо. Все они, несомненно, его знали — это были матры и старшие ученые всех мастей, которые возмущенно и неверяще ахали на перечислении его прегрешений. Последние остатки надежды были погашены при виде самодовольного вида Наяба и решительно настроенной Шохрэ, держащей в руках перо Священного Ибиса. — Признаешь ли ты свои преступления, хирбад аль-Хайтам? — Нет, не признаю. Сзади раздался взрыв шепота, переросшего в откровенное бормотание. Шохрэ проигнорировала слышимое недовольство и заняла место за весами, которое ей не принадлежало. — Готов ли ты понести заслуженное наказание, если так велит Суд пера? — Неслыханно! — послышалось из-за спины. — Это произвол! — Где доказательства? — Почему подсудимому не дают шанса защитить себя? Это не суд, а дешевый спектакль! — Молчать! — крикнул Наяб. Шохрэ махнула младшему матре, и тот направился к помосту, вытаскивая из-за пояса кинжал. Не поднимаясь, он дотянулся до пояса аль-Хайтама и срезал с него Глаз Бога, чтобы поднести его к весам. — У подсудимого будет шанс сказать последнее слово, когда весы вынесут свой вердикт. Только один человек кроме него самого когда-либо притрагивался к его Глазу Бога. Аль-Хайтам поморщился от режущей боли, когда Шохрэ взяла зеленый камень в ладонь, совершенно не заботясь о том, чтобы придерживать его за золоченую рамку, в которую тот был оправлен. Когда разговоры в зале не утихли и стали превращаться в оскорбления матр, летящих со стороны ученых, она остановилась и обвела происходящее глазами. Вековое противостояние усугублялось тем, что аль-Хайтам, несмотря на свои выдуманные самим собой преступления, все же принадлежал к касте ученых. Чувствуя разгул произвола, те, пускай и запуганные годами давления со стороны матр, не могли остаться в стороне, когда на их собственных глазах совершалось подобное над одним из самых видных выпускников всех времен и чиновником Академии, наиболее близким к Великому Мудрецу и Совету. Если даже его было так просто оболгать, то что ждало остальных? Судя по реакции, в справедливость и неподдельность результатов Суда пера мало кто верил. Генерал махаматра, по неизвестной для присутствующих причине, сидел с остальными возмущенными, а не находился по другую сторону баррикад, где растерявшиеся от такой реакции матры переглядывались между собой. Если бы место за весами занимал Сайно, известный своей въедливостью и беспристрастностью, едва ли в зале заседаний поднялась бы подобная буря. В шуме голосов почти не было слышно, как отворились двери. Ощутив затопивший все вокруг, ободряющий запах свежей весенней зелени, аль-Хайтам обернулся одновременно с тем, как стихли разговоры. Ступая босыми ногами по светлой плитке, по проходу неспешно двигалась Властительница в сопровождении того самого, недавно приписанного к Вахумане иноземца в огромной шляпе, скрывающей кукольно-красивое округлое лицо уроженца Восточных островов. В сравнении с ним Кусанали казалась будто еще меньше, чем аль-Хайтам запомнил ее в последний раз, но в ее детских чертах не было ни намека на детскую непосредственность — лишь прекрасно сдерживаемое неудовольствие под личиной решительности. Лавки и столы заскрипели, когда оторопевшие присутствующие вскочили и согнулись в поклонах. Аль-Хайтам не удержался, чтобы не посмотреть на Кавеха. Тот, усевшись на место, невозмутимо встретил его взгляд, чтобы неожиданно отвести его первым. — Удивительно! Как так получилось? — речь Кусанали зазвенела освежающим ручейком, приносящим покой, но слова жалили, будто пчелы. — И года не прошло с поры, как матра и Академия вновь принесли клятву верности своему Дендро Архонту, как моих ушей достигла птичья песня: госпожа Шохрэ была настолько неистова в несении своей службы, что любезно решила придержать для меня место на Суде пера. Не сказав ничего напрямую — о, Богиня все еще оставалась для того слишком добра — Кусанали посеяла в зале хаос пуще прежнего. Возмущенные ученые снова начали подниматься со своих мест, уже не стесняясь в выражениях, и лишь трое на трибуне сохраняли спокойствие, взирая на происходящее с видимым хладнокровием. Заметно приведенная в замешательство Шохрэ в поклоне протянула приблизившейся Властительнице и перо, и Дендро Глаз Бога. Ее крошечная фигура источала могущество и силу, вынуждая сидевших поблизости матр отводить глаза и, согнувшись, расползаться в разные стороны с документами в руках. Одурманенно моргая, аль-Хайтам вдруг задался вопросом, не галлюцинация ли все это, пока наблюдал, как мрачный, будто штормовая туча, спутник Богини придвигает к весам стул и помогает той на него взобраться. Исчезновение боли внутри он осознал не сразу — слишком поразительным было все происходящее. Его Глаз Бога, еще с остатками разрезанной ткани, продетой через ушко золоченой оправы, парил над ладошкой Кусанали, которая не притронулась к нему и пальцем. — Внемлите, жители Сумеру. Сегодня перед Судом пера предстанет аль-Хайтам, Главный секретарь Академии, хирбад Хараватата, обладатель Дендро Глаза Бога и Избавитель Властительницы. За все грехи, совершенные перед лицом Сумеру, ему будет вынесен справедливый приговор, соразмерный объему его преступных деяний, — заговорила она. Наяба и Шохрэ нигде не было видно; порыскав глазами, аль-Хайтам обнаружил их возле боковых дверей. Всегда непоколебимая Шохрэ скрывала ладонью глаза, пока второй матра, слишком пораженный произошедшим, просто следил за Кусанали с открытым ртом. — Слушай же, хирбад аль-Хайтам! Для установления величины твоих грехов матра — в этом никому из присутствующих приходится сомневаться — провела подробное расследование. Избранный ими Суд пера призван лишь публично подтвердить, что их руки направляло одно только истовое стремление раскрыть правду. Хочешь ли ты что-либо сказать, пока весы не доказали это всем присутствующим? — Да, Благословенная Властительница. Я невиновен. Без промедления легчайшее перо Священного Ибиса легло на одну чашу весов, а Глаз Бога на другую, и те качнулись, едва не коснувшись постамента второй чашей, которая по всем законам природы должна была оказаться тяжелее. Подчиняясь совершенно иному порядку вещей, она взмыла вверх. В эти считанные мгновения, когда аль-Хайтам уже знал, что Кавех окончательно спасен, он пересекся взглядом с изумрудами глаз маленькой Богини и ощутил то самое странное щекотливое чувство в своей голове, словно кто-то прикоснулся к его сознанию невидимой рукой. Дрожащие весы остановились полностью, и чаши замерли вровень. Аль-Хайтам посмотрел на ближайшего к себе матру, охраняющего его у помоста и утомленно произнес: — Может теперь вы, наконец, займетесь настоящим делом.

***

Несмотря на то, что всякие обвинения были сняты, а Кавеха оставили в покое, происходящее стало только намного более запутанным. Лавируя между коробок, Кавех добавлял в них все новые и новые вещи, негромко разговаривая сам с собой. Фархад жалостливо глядел на него всякий раз, как тот вновь подзывал его, веля разыскать в особняке что-то давно забытое, но неожиданно непременно понадобившееся — складывалось такое ощущение, что он стремится зачистить все следы своего длительного проживания здесь, и избавить хозяина дома от малейших поводов вспомнить это. Это продолжалось уже не один день. Когда входная дверь за Фархадом хлопнула, аль-Хайтам неслышной поступью направился на кухню, чтобы наполнить водой опустевший кувшин из своего кабинета, и в очередной раз за эти дни столкнулся лицом к лицу с Кавехом, выносящим из своей опустевшей комнаты очередные вещи. Тот едва заметно прихрамывал. На скулах аль-Хайтама заиграли желваки, и они прошли мимо друг друга, ощущая разлитое в воздухе напряжение, от которого становилось не по себе даже Фархаду, с возвращения своего господина домой старавшегося и вовсе не попадаться ему на глаза без повода. — Нам нужно остановиться. У меня ощущение, что я теряю остатки человечности, — проговорил вчера вечером Кавех, стыдливо прикрываясь рубашкой и снова ускользая из его рук. Когда аль-Хайтам отоспался дома после так называемого судебного процесса, которому его подвергли, они без лишних слов или каких бы то ни было обещанных обсуждений вдруг оказались в его постели. Узнав, что в качестве возмещения за причиненный ущерб Академия выделила Кавеху один из домов, раньше принадлежавших Азару, аль-Хайтам был ошеломлен. Ситуация усугублялась тем, что известие принес отнюдь не его сосед, с энтузиазмом принявшийся за сборы и планировку своего переезда — тот наоборот был слишком молчалив. Не зная, как себя чувствовать, аль-Хайтам разозлился. Произошедшее в темнице матр начинало казаться ему своенравным сном, одним из множества, что посещали его с момента заточения. В темноте и мертвенной тишине тюремной камеры грань между грёзами и бодрствованием понемногу размылась, вынудив его сомневаться в собственном здравомыслии — особенно когда Кавех теперь казался таким отстраненным душой, в то время как его тело оставалось неизменно отзывчивым и чутким к каждой подаренной ласке. В отсутствие слуги они успели соединиться во всех комнатах особняка: в ванной, на кухонном столе, на тахтах в гостиной и обеих жилых комнатах. Посреди сбора своих уже казавшихся нескончаемыми вещей Кавех мог зайти к нему прямо в кабинет и поцеловать так жарко, что вскоре с письменного стола летели скинутые аль-Хайтамом документы и книги; но все заканчивалось загнанным дыханием и больше ни к чему не приводило. Он злился и изнывал, и главной причиной ожесточенному негодованию было простейшее непонимание, почему все снова вернулось к тому, чем было много лет назад, перед их окончательным разрывом, когда, ругаясь из-за проекта каждый день, они примирялись в объятиях друг друга, вместо того чтобы по-настоящему поговорить. Уязвленная гордость от того, что именно Кавех пообещал сделать это первым, связывала аль-Хайтаму язык и развязывала руки, и только звук протяжных громких стонов вместе с синими следами от пальцев и рта приносили хоть какое-то облегчение. Со стуком опустив наполненный кувшин на стол в кабинете, он уперся в дерево кулаками и склонил голову. — Уходи. Прикосновение и теплый выдох за ухом никуда не пропали. Он ощутил, как торс обвили смуглые руки, и как Кавех прижался к его спине. — Я пытаюсь. Сжав зубы, аль-Хайтам дернулся от этих слов. Внутри было так пусто и жарко, что ему снова на миг захотелось безвольно это проглотить, обернуться и заполнить себя Кавехом, а Кавеха собой. Титаническим усилием он справился с этим порывом и высвободился из чужих рук. — Я просто хотел снова убедиться, что ты живой, и ты здесь. — Я тебе не верю. И за прошедшие дни тебе это еще не до конца удалось? — Не знаю, это ты мне скажи, — со слабой улыбкой Кавех приблизился, и аль-Хайтам сделал шаг назад. В его глазах полыхал такой же жадный огонь, вероятно, даже отражение его собственного. Кавех тоже не мог справиться со своими желаниями, и это вело вникуда. Он прикоснулся к его шее возле уха и надавил, отчего аль-Хайтама укололо несильной тупой болью — его кожа выглядела не лучше, и каждый вечер перед зеркалом он видел, как поверх предыдущих распускаются все новые багровые и фиолетовые цветы отметин. — Я просто хотел посмотреть. — Я тебе не верю. Вчера ты сказал, что пора остановиться, а с утра снова оказался у меня на коленях, — глухо выдавил аль-Хайтам, пытаясь вернуть самообладание. — Я просто шел мимо, а ты… — Иногда я пытаюсь понять, что происходит в твоей голове, — не выдержал он: — и всегда меня постигает неудача. В один миг ты отталкиваешь, в следующий — льнешь к рукам, как голодный кот. Пытаешься установить правила и сам им не следуешь. Его голос подрагивал от гнева. Глядя на него исподлобья, Кавех сложил руки на груди, а потом вовсе отвел глаза. — Ты злишься. — Великолепное научное открытие. Не хочешь заявиться на получение денежного гранта от Академии? — Как я должен узнать, о чем ты на самом деле думаешь, если ты об этом ни слова не говоришь? Ты закрываешься в своей оболочке, ведешь себя непредсказуемо — это бывает привлекательно, но не в такие моменты, — уши Кавеха порозовели. — Иногда я попросту не знаю, как правильно с тобой заговорить. Всю свою жизнь аль-Хайтам думал, что они предельно разные люди, но озарение настигло его еще в темнице: они были до невозможного похожи. Будто находясь на разных концах одной волны, они редко сходились в ее середине, и оттого постоянно попадали в ситуации недопонимания и недомолвок. Кавех знал, когда аль-Хайтам сердится — считывал по тону голоса и крепко сжатым зубам. Он мог уловить, что виной этому стал сам, или догадаться, что внешне непоколебимый, он вдруг начинает испытывать печаль и тревогу — порой даже раньше самого аль-Хайтама. А еще он прекрасно выучил, что тот не переносит, когда его жалеют или пытаются забраться к нему в голову. Потому что сам был таким же. Как и аль-Хайтам, он понял и заучил все это на инстинктивном уровне, какой развивается только от долгой совместной жизни, но даже спустя столько лет не мог понять все до конца, особенно когда возведенные вокруг раненого сердца стены становились как никогда крепки. Они не были предсказателями и не умели читать чужие мысли. Даже слабое янтарное освещение кабинета не скрадывало Кавеховой красоты; стоя так же неподвижно, он буквально сиял изнутри, подпитывая веру в то, что такие люди в реальности существовать не могут. Пальцы зудели от желания прикоснуться, и казалось, что они встретят прохладу мраморной скульптуры. Даже само сравнение с ней виделось грубым умалением действительности — ни один мастер был не в силах не то что воплотить подобное в камне, но даже вообразить в своей голове настолько прекрасного человека. — Я старался сгладить все, как мог, — оправдывающимся тоном сообщил он. — Что именно ты пытался сгладить? — Необходимость побыть порознь. Аль-Хайтам прищурился. Переплетенное с отчетливой досадой замешательство, а теперь еще и неясная тянущая боль в груди. Онемев от нее на пару мгновений, он подавил желание отвратительно съязвить. — Вызванная чем? Кавех воззрился на него так, словно ответ был очевиден. — Нужно научиться слушать доводы разума, а не наивного сердца. Ты все еще сердит на меня, и я это вижу — с возвращения ты не глядишь на меня, как прежде, и каждый раз торопишься отдернуть от меня руки, словно наша близость тебя обожгла. Этого достаточно, чтобы даже я попытался образумиться, — он перевел дыхание, но слова продолжали литься из него неиссякаемым потоком. — Но у кого же из нас власть? У меня, который совершил тысячу ошибок и до сих пор за них самоотверженно расплачивается? Или у того, которого однажды обидели, и отныне он вечно держит кинжал наготове? Его глаза влажно заблестели, и аль-Хайтам снова отступил назад, внезапно уперевшись в книжный шкаф. Шквал эмоций, вырвавшийся наружу, его поразил — давно он не видел Кавеха настолько равнодушным, как в последние дни, и то это равнодушие оказалось напускным. — Я полагал, что ты хотел поговорить. Как ты пообещал мне перед судом, — с отчаянно бьющимся сердцем произнес он, чувствуя себя почти сумасшедшим — должно быть, то действительно было видение, как и скрепивший обещание Кавеха пронзительный поцелуй. — Я хотел, — признал тот. — Изнывал от желания, а потом началось это безумие с домом, и твое выражение мне все сказало намного лучше, чем мог бы ты сам, потому что я не хотел снова слышать язвительных речей и снова возвращаться к упрекам. Лучше уж мир, пусть и такой хрупкий. Я прекрасно знаю, что давно злоупотребил твоим гостеприимством, и потому поторопился принять предложение о доме, хоть мне и претит мысль, что я буду жить там же, где когда-то жил проклятый Азар… я знаю, что ты скажешь, — он жестом остановил открывшего рот аль-Хайтама: — мне давно пора завести свой быт и начать справляться самому. И только тогда мы сможем посмотреть, как следует, куда все это нас приведет. В голове звенело. — Кто сказал, что тебе пора завести свой быт? Кавех растерянно взглянул на него, и в его лице мелькнуло замешательство. — Кто тебе сказал, что ты должен уехать? — Я просто хотел обрести свой дом, — еле слышно произнес Кавех, и по его щеке устремилась вниз слеза. — Я столько лет скитаюсь. Жизнь была к тебе благосклонна, и ты ни секунды своей жизни не провел в нужде, так что не смей меня клеймить. Тебе ни за что не понять этого. Аль-Хайтам потрясенно слушал. Кавех снова перешел в нападение, уцепившись за возможность атаковать его раньше, чем ему самому причинят словами боль. И аль-Хайтам прекрасно понимал, почему так происходит. Теперь да. — Ты прав, — вдруг вырвалось у него. — Я жил своей жизнью под защитой ограды, окружавшей особняк в верхнем городе — чем ближе к Дому Даэны, тем ближе к мудрости. По городу перемещался в носилках, чтобы уличная пыль не пристала к моим туфлям. Я учился у лучших ученых, рассеянно перелистывал страницы древних фолиантов, разглядывая рисунки, сияющие золотом, лазурью и киноварью. Я воспитывался как сын своих родителей и внук своей бабушки, и ничего другого обо мне сказать было нельзя. Брови Кавеха поползли вверх, и мягкие розовые губы приоткрылись от удивления. Привычный к столкновению, как волна, находящая на скалу, он обомлел от того, с какой легкостью аль-Хайтам пресек его нападки. — Когда все они покинули меня, я по завету бабушки поступил в Академию, и быстро понял, что всегда был прав в своем нежелании учиться там. Глубоко разочарованный, я начал ненавидеть золоченые венцы и гладковыбритые лица ученых. Я возненавидел запах бумаги и чернил, и каждое утро я просыпался в жаре, проклиная момент, когда переступил порог этого заведения, и ни во что уже не верил. Думаю, в этом ты с легкостью сможешь меня понять, — мрачная усмешка скользнула по его губам. — А потом я встретил тебя. Выдержав паузу, он уперся взглядом в расширенные глаза напротив. — Я смирился с тем, что богатство и бедность, власть и страх, честь и позор, ученость и невежество, красота и уродство, добро и зло — ничто не имеет значения само по себе. Единственное, что может что-то значить, — это то, что мы стремимся из себя сделать и кем хотим быть. Единственный подлинный грех — предательство: знать правду и не остаться ей верным до конца. И я думал, что освободился от всего. Что я стал никем, и для меня это было наивысшим, чего мог достичь человек. Но когда ты переступил порог этого дома и взял меня за руку, я понял, что никогда еще не ошибался сильнее. Он выдохнул и покачал головой. — Ты говоришь, что хочешь обрести свой дом. Скажи мне, этот тебе подойдет? — Я… я не… — Кавех заморгал, обнимая себя руками за плечи и ссутуливаясь перед ним. Аль-Хайтам порывисто шагнул вперед, чувствуя, как их истончившаяся до предела связь, невидимая глазу, снова начинает крепнуть по мере взаимного осознания происходящего. — Это наш дом. Он с самого начала был нашим. Если тебе его недостаточно… — Нет, — Кавех рывком схватил его руку, сжимая ее меж ладоней, и аль-Хайтам привлек его к себе. — Нет, я понял… Я все понял. Я был так глуп, Хайтам, прости меня. — Ты ни в чем не виноват, — ответил он. Услышав это, Кавех вздрогнул плечами, разражаясь безмолвными рыданиями. — Ты не виноват и никогда не был. Подняв его лицо к себе, он сцеловал с глаз соленые слезы. Еще долго они стояли обнявшись, пока плач Кавеха не стих, и не пришло осознание, что все произошедшее в ночь перед судом не было сном или бредовой галлюцинацией. Когда Кавех поднял к нему лицо, и под покрасневшими теплыми глазами цвела улыбка, аль-Хайтам убедился в этом окончательно. Он не знал, кто потянулся первым — вероятно, оба сделали это одновременно. Все, что он хотел — это вспомнить вкус Кавеховых губ на своих губах, словно с последнего раза прошла вечность. Почти сразу ощутив во рту чужой язык, он тихо застонал от жажды и мгновенного опьянения, затмевающего всякие здравые рассуждения и сжимающего пространство и время в одну точку, вне которой не было ни смысла, ни желания подумать о чем-либо еще. Руки на его затылке вплелись в волосы, и от столкновения грудью с ним Кавех издал вздох, повисая на его плечах и вслепую разворачивая их, пока спина не уперлась в книжный шкаф. Ощутив на себе вес, аль-Хайтам машинально подхватил его, и ноги Кавеха обернулись вокруг его пояса. Усадив его на край выступающей полки, аль-Хайтам оторвался от чужих губ, чтобы тут же к ним вернуться после обиженного стона. Руками он мял его похудевшие за время болезни бедра, будто напрасно пытаясь восполнить весь сегодняшний день, потерянный в косых взглядах и взаимном молчании, и открытые влажные поцелуи, спускающиеся по шее, довершали то, что он бессловесно хотел выразить по поводу того, что он хотел бы сделать с его телом. Эти поцелуи отчего-то казались даже более воспламеняющими, чем все предыдущие — от обнаженного ли только что чувства, раскрывшего полную и окончательную свободу во всем, что и до того было дозволено? Задурманенная голова соображала до неприличия плохо, и он впервые за много дней позволил себе наконец раствориться в происходящем, вместо того чтобы вновь и вновь обдумывать каждый шаг. — Молю, ты мне нужен, — прохрипел Кавех в его рот, и внутренности провалились глубоко в живот. — Очень, очень сильно. Прошу, Хайтам… Чтобы удержать его на месте, аль-Хайтам вновь схватил его за талию, поражаясь, какой узкой она казалась в его ладонях. — Я здесь. Тише, — они протяжно поцеловались. — Прямо здесь. — Ты не уйдешь, — это был не то вопрос, не то заявление; аль-Хайтам покачал головой. — Нет. Куда я уйду из нашего дома? Нежные слова казались едва ли не развратными от чувственности дыхания на истерзанных Кавеховых губах. Нос оказался за ухом, и легкие затопило ароматом падисар. — Чего ты хочешь? — прошептал он в его волосы. Как бы Кавех ни пытался извиваться в его руках, аль-Хайтам все равно был сильнее. Их обоюдное желание было очевидно, но от надутых губ Кавеха, то и дело пытающегося оказаться ближе, чтобы заполучить хоть какое-то давление между своих ног, внутри расцветало тяжелое удовлетворение тем, что он так в нем нуждается. Недостаток баланса, неудобство позы для обоих походило на пытку желанием, которому не давали должного утоления. Вся нижняя часть Кавеха напрягалась и вздрагивала от малейшего прикосновения, и он целовался с утроенной отдачей, не имея иного способа хоть что-то получить. — Ты знаешь, — упрямо ответил он. — Прекрати эти издевательства… — Издевательства? — аль-Хайтам усмехнулся. — Я их даже не начинал. Кавех ударил его в грудь, в шутку пытаясь оттолкнуть, и, поддавшись внезапному желанию еще позабавиться, аль-Хайтам без особых усилий перекинул его через плечо, крепко удерживая на одном месте и не давая сучить ногами. Кавех завопил, ударяя его по спине: — Ты в своем уме?! Поставь меня немедленно! Они уже были в коридоре; аль-Хайтам молча остановился, как вкопанный, и сделал вид, что выполняет приказ, но Кавех вдруг протестующе обхватил его торс двумя руками, не позволяя себя опустить. Его и без того румяные щеки покраснели еще сильнее, и он стыдливо спрятал лицо. Сдерживать ухмылку становилось слишком сложно. Аль-Хайтам осторожно опустил его на свою кровать и картинно отряхнул ладони, словно портовый грузчик. — Ты мастерски умеешь сбить настрой, — проворчал Кавех, стыдливо оправляя брюки, выдающие совершенно обратное. Аль-Хайтам вскинул бровь. Дрожащими пальцами расправившись с пуговицами, завязками и слоями ткани друг на друге, они отбросили все, что мешало, на ковер, и вновь вернулись к поцелуям. От губ аль-Хайтам спустился ниже, призрачным дыханием ведя дорожку до затвердевших сосков. Пальцы обвили чужую плоть, слегка сдавливая у основания и не давая должной ласки, отчего Кавех продолжал изнывать и взмахивать бедрами навстречу кулаку. — Терпение, — аль-Хайтам, облизнув пересохшие губы, накрыл ими багровую головку, от прикосновения выпустившую больше прозрачной смазки прямо ему на язык. Запрокинув голову, Кавех зарылся руками в его волосы и выгнул спину. Его плоть полностью оказалась в мокром тугом жаре; поддавливая плоскими движениями языка и втягивая щеки, аль-Хайтам начал двигаться на нем, закрыв от удовольствия глаза, и комната наполнилась влажными непристойными звуками и задыхающимися стонами Кавеха. Стоило его бедрам начать вздрагивать — это не заняло много времени, впечатляющая чувствительность всегда позволяла достигать ему пика очень быстро — как всякие прикосновения исчезли. Тяжело дыша, Кавех оскорбленно захныкал и подтянул себя на локтях, чтобы отползти, но и этого ему не позволили. — На колени. Затопленные вожделением глаза Кавеха потемнели, и, прогнувшись в пояснице, он лениво повиновался, выставляя на обозрение зад и оглядываясь через плечо, чтобы увидеть, как аль-Хайтам бесцеремонно раздвинул его, смазывая проход найденным на тумбочке ароматным маслом. Не колеблясь, он склонился, чтобы прикоснуться к нему языком, собирая стекающие вниз по бедрам капли и понемногу поднимаясь наверх. Кавех снова застонал, сжимая в кулаках белую простынь. Аль-Хайтам знал, что он прекрасно слышит каждый звук, издаваемый его ртом, приглушенные вздохи в попытке втянуть в себя побольше воздуха и сдавленное сытое мычание. Язык проскользнул глубже, оказываясь внутри, и когда к нему добавились пальцы, Кавех издал плачущий звук. Мышцы начало сводить, руки подвели его, и ноги разъехались в стороны, когда он прижался грудью к матрасу, открывая еще более удобный доступ к себе. Сильные руки с обожанием сжимающие крепкие бедра посылали волны смешанного с болью удовольствия, и истекающая из члена тягучая прозрачная смазка пачкала простыни. Чувствуя себя почти нездорово от возбуждения, аль-Хайтам, наконец, отстранился, садясь на пятки, чтобы вытереть тыльной стороной ладони покрывающее подбородок масло, смешанное со слюной. — Готов поклясться, что ты ничего вкуснее в своей жизни не пробовал, — слабым голосом заметил Кавех, встречаясь с ним взглядом. Он медленно перевернулся на спину, пододвигаясь ближе, пока раздвинутые ноги не оказались по обе стороны от аль-Хайтама. — Будут ли еще идеи, как поиздеваться надо мной, или прислушаешься к своей совести? Понимаю, что ее глас для тебя как жужжание надоедливой мухи, но… Аль-Хайтам навис над ним, заставив умолкнуть посреди предложения, и Кавех только пуще выдал свой неуемный аппетит, тут же сцапав его за шею для очередного грязного поцелуя. Выгнувшись в спине, он прижался задом к чужому колену, поддавливая себя снизу самостоятельно. Его щеки полыхали от прилившей к голове крови. Стоны вернулись, стоило ему ощутить, как выровнявший его за талию аль-Хайтам наносит на него еще больше масла, а затем смазывает себя. Одной рукой придерживая свой член у основания, он направил его внутрь, и когда как следует растянутый вход поддался, Кавех все равно зашипел, смущенно прикусывая пальцы. Когда от быстрого движения тазовые кости впечатались в мякоть его напряженного зада, заполняя его целиком, оба застонали. Аль-Хайтам чувствовал себя еще более голодным, и стон перерос в тихий рык, пока каждое сдавленное мычание и вздох доказывали, что он принадлежал Кавеху, как и тот — ему. — Ты так хорошо принимаешь меня, — выдохнул он, теряя последний самоконтроль. Услышав, Кавех сам сделал волнообразное движение бедрами, насаживаясь на него, а потом снова и снова, пока аль-Хайтам не притянул его на себя, вынуждая обхватить торс ногами, и не склонился над ним, упираясь локтем рядом с головой. Его снова погрузило в аромат падисар, смешанный с естественными запахами тела. Кавех был ближе некуда: слипшиеся золотые пряди разметались по лбу, высокие смуглые скулы окрасились ярко-алым, и еще более пухлые от поцелуев губы цвели как мак. Вся его кожа была покрыта испариной, и аль-Хайтам знал, что сам выглядит не лучше. Выйдя из него наполовину, он оказался внутри снова, чуть не столкнувшись с Кавехом носом и ощутив его стон на своем языке. — Кавех, — позвал он, и голос сорвался от очередного толчка. Его лицо вдруг накрыло очередной волной жара — его принесло прикосновение ладони. Большим пальцем Кавех бережно погладил его скулу, и почти сразу потянул его за волосы на затылке, заставляя глухо застонать от боли и переполненности чувствами — губы Кавеха оказались на его яремной вене, выделяющейся под натянутой на горле кожей. — Да, Хайтам? — прошептал он. — Что-то хочешь мне сказать? Аль-Хайтам поцеловал его, вбиваясь в сумасшедше узкую плоть и прижимаясь так крепко, что чувствовал, как плотно трется о его рельефный живот член Кавеха, весь мокрый от предэякулята. Между ними больше не было воздуха, и с каждым движением бедер ощущение полноты и завершенности момента становилось только сильнее, и от этого кончался воздух в легких. Напряжения, заливающего низ живота, в один миг стало слишком много; во время особенно нежного поцелуя его бедра вдруг сбились с выстроенного ритма, и из раскрытого рта вырвался глухой стон, когда наслаждение ударило его мощной приливной волной. Кавех продолжал двигаться под ним, пока растянутые пульсирующие боли внутри него не раскрылись огненными бутонами, и он не кончил с громким бесстыдным криком, царапая плечи. Какое-то время — если бы оно не казалось в тот момент несуществующим — аль-Хайтам не чувствовал ничего, кроме сладостного онемения, и резкого, сбитого дыхания Кавеха. Ощущение липкой спермы между ними, теплота и пот, скатывающийся каплями с подрагивающих мускулов, каждая точка соприкосновения их тел, еще не успевших разъединиться — всего этого понемногу становилось слишком много. Аль-Хайтам накрыл его губы своими и ощутил, как рот Кавеха изогнулся в ухмылке, от которой ему захотелось поцеловать его еще более крепко и глубоко. Они пили воздух из легких друг друга, пока не начали задыхаться. Пытаясь перевести дыхание, Кавех шлепнул по его боку и отвернулся под негромкий хриплый смех. Весь этот день походил на безумную фантазию, и не верилось, что все, спустя столько часов, дней, месяцев и лет молчания, недоговаривания и многолетних обид, наконец разрешилось. По привычке он все еще ощущал стянутость в области сердца, и от взгляда на великолепное Кавехово лицо, понимал, чем оно было все это время, и что ему придется научиться с этим жить. Приведя себя в порядок и с разворошенной кровати аль-Хайтама сбросив на пол последнее чистое белье, что оставалось в доме, они притихли, пораженные произошедшим в равной степени. Лежа рядом, Кавех скользнул своей рукой в его, переплетая их пальцы, и они посмотрели друг другу в глаза. Кавех отвел взгляд первым: — Не вынуждай меня произносить это. Только не сейчас. — Я и не собирался этого делать, — негромко произнес он. Кавех тяжко вздохнул: — Я научусь. Я хочу научиться, потому что именно в этом я никогда не был хорошим учеником. Я правда очень хотел бы попробовать, но это так страшно, — его голос стих. — Ты даже не представляешь, насколько это страшно, Хайтам. — Мне тоже, — без колебаний признался он. — И пускай причины различны, но я знаю, что это преодолимо. Кавех сжал его руку крепче. — Что ты хотел бы на ужин? — мягко спросил аль-Хайтам. — У меня нет денег, — напомнил Кавех, и его глаза печально блеснули. Его безнадежные идеалы вновь не позволили ему воспользоваться теми суммами, что он получил в аванс от Азара, и золотая мора, припрятанная им до лучших времен, была пожертвована в Бимарстан. — Если ты хочешь мне напомнить об этом, то благодарю покорно, я и так ни минуты… — Я не спрашивал, есть ли у тебя деньги. Что ты хочешь? В глазах Кавеха была лишь тихая благодарная грусть. Стоящие в коридоре коробки, полные подготовленных к переезду вещей, еще очень долго стояли позабытыми.