Придворная жизнь императорской свиты [3 том]

Утром Густав проснулся от звонкого грохота, исходящего со стороны Людовика. Озадаченно поднялся на предплечья и сонно посмотрел в направлении туалетного столика: - Луи? - А? А? – совершенно рассеянно и суетливо тот обернулся. – Ты уже проснулся? Давай я позову Готье, скажу что… - раздался новый грохот, от норийца, который перецепился за собственное кресло, в попытке подняться, повернуться и побежать одновременно. - Луи? – встревоженно подскочил и быстро вышел к изножью. – Луи! – испуганно увидел его полуголое тело, поднимающееся с поваленного сидения, чей торс, лицо и волосы были измазаны разными средствами. – Луи, что случилось? – побежал к нему с протянутыми руками, уже готовясь помочь. - Чего ты встал? – с неодобрением выровнялся блондин. – Я не говорил тебе вставать, - недовольно нахмурился, глядя на него сверху вниз. – Иди обратно в кровать! – практически зло показал на нее. Густав встревоженно сжался, отходя на шаг. Он совсем не ожидал такого тона, после того доброго и будто бы заботливого предложения всего минуту назад. - Ты должен был спать до девяти! – с укором кричал на него блондин, заставляя сжиматься еще больше. – Ты можешь делать то, что и обычно?! Что в этом сложного?! Для синеглазого все это поведение было тотальным шоком, к которому он совершенно не был спросонья готов. Если бы это случилось чуть позже утром, днем или вечером, он бы тут же вспомнил о том, что Людовик обещал больше не повышать на него голос, он бы расплакался, выуживая у него извинения, возможно даже сам бы начал кричать, доказывая, как сильно нориец не прав, но сейчас… Все эти слова били прямо в сердце, пугая и раня одновременно. У Густава не было против них совершенно никакой защиты, так что он довольно скоро поступил так, как от него и хотели – убежал в кровать, спрятался под одеялом и сжался, совершенно не понимая, что сейчас происходит и в чем конкретно он виноват. Людовик, добившись того, чего он и хотел, а именно, все еще «спящего» в это время Густава, удовлетворения не почувствовал. - Какого черта он вообще так рано проснулся? – начал бурчать себе под нос блондин, угрюмо направляясь к двери. – Не мог еще поспать? Раньше он спал до позднего завтрака. Чего он сегодня в такую рань поднялся? Густав, не разбирая этот недовольный бубнеж, сам собою понял, что предназначается он именно ему, от чего в груди стало еще невыносимее: «Да что я сделал…?» – в отчаянии зарылся он под одеяло и сильно сжался, беззвучно пустив из глаз слезы. Абсолютное непонимание и невозможная печаль одолевали молодого человека до тех самых девяти часов, к которым Людовик суетливо готовился еще с шести утра. Потратив целых три часа на утренний туалет, он все еще не мог привести себя к виду, который бы устраивал его хотя б на две трети, так что стук слуг за дверью оставался без малейшего внимания еще более получаса, пока несколькими дерганными движениями блондину все же не удалось оторвать себя от зеркала и направиться ко входу. Забрав из рук лакеев поднос на ножках, он взволнованно направился к Густаву, который уже ничего хорошего к себе сегодня и не ждал. - Густи…! – с нервной улыбкой, что пыталась выглядеть естественной и заботливой, проник к нему Людовик, отодвигая локтями шторы плотного балдахина. – Давай просыпайся…! – с воодушевлением поставил столик поверх его коленей. – Смотри, что я тебе принес…! Услышав эти слова, приятель совершенно расстроенно выполз из-под одеяла к подушкам и открыл покрасневшие от слез глаза на этот сюрприз. Людовик принес ему завтрак в постель. - Как мило… - шмыгнул носом лежащий, пододвигая бедра к изголовью и принимая сидячее положение. - Смотри, тут чай, - с беспокойной добротой перенес столик чуть выше, дабы ему было удобнее, - печенье, несколько пирожных и тортик… - дерганным взглядом повернулся к Густаву, с совершенно неестественной улыбкой ожидая его реакции. - Сладкое… - с хрипотцой проронил граф, не имея сейчас вообще никакого настроения для подобных подарков. - Да, как ты любишь, - тут же начал кивать. – Давай я налью тебе чая? – суетливо взял маленький чайничек и наполнил им фарфоровую чашку. – Хочешь печенье? – взял блюдце с чашкой, тарелочку печенья и протянул все это другу, с невыносимой тряской и фальшивой улыбкой ожидая его одобрения. Фарфор в руке дребезжал, порождая на поверхности чая нервные волны, а выложенное горкой печенье медленно расползалось, рискуя в какой-то момент и вовсе упасть на постель. Глядя на все это беспокойство и непрекращающуюся дрожь, Густав сжалился над своим любимым и взял чашку за ушко, неторопливо поднеся ее край к сухим губам. Все же, его приятель очень волновался, преподнося ему этот непривычный завтрак, так что возможно это действительно был романтический жест, сделанный ему от чистого сердца, к которому подмешалось это ужасное беспокойство. Ощутив своими губами чай, молодой человек опустил прискорбный взгляд на чашку и неторопливо отнес ее к маленькому столику, искренне опасаясь возвращать ее на ту трясущуюся руку, с которой она легко могла упасть. Людовик испуганно подставил под чашку ее блюдце и с тревогой повернулся к Густаву, окончательно растеряв любой намек на улыбку: - Тебе не понравился чай? Ты даже глотка не сделал. Это же тот самый, - суетливо вернул печенье на место и указал другой рукой на дверь. – Который тебе готовили вчера. Точно такой же. Даже повар одинаковый заваривал его. Второй молчал, искренне не желая обидеть, а вместе с тем и намекнуть ему на собственную нерасторопность, что заставила слугу снаружи ждать слишком долго. - Густав? – с нарастающим беспокойством наклонился к нему и заглянул прямо в опущенное лицо. – Тебе не нравится чай? Тот неловко поджал губы и все же решил признаться: - Он остыл… «Остыл…» - отрешенно повторил в мыслях Людовик и упал своими ягодицами на край кровати, опуская ошеломленный взгляд ему на воротник. Голову заполонил опустошающий гул, распирающий череп изнутри, среди которого было слышно лишь гулкое эхо сердца, перекрывающее все остальные звуки. Заметив подобную реакцию, которая явным образом преувеличивала важность этого напитка, Густав потянулся к любимому, готовясь сказать ему пару успокаивающих слов, но тот резко поднялся, будто не замечая его намерения, отошел к изножью, схватился за голову и в панике начал ходить туда-сюда, не понимая, что ему дальше делать. Он испортил чай, испортил завтрак, испортил момент, испортил все. Бросил взгляд на свой внешний вид, что отражался в большом зеркале, и в еще бОльшем ужасе упал на колени. Мысли затуманило страхом. Он уродец. Он глупец. Он бездарен. Он бедняк. Кто такого простит? «Даже чай не смог принести достойно…» Кто на него посмотрит? «Даже обаянием не веет…» Кто к себе подпустит? «Даже темы для общения нет…» И кто по собственной воле захочет его поцеловать? «Прикасаться устами к ужасной коже, сухим губам и отвратительному лицу, чьи черты не способны привлечь даже самого не требовательного юношу…» Людовик утопал в своем болоте мыслей. Они затягивали без остатка, не давая шанса даже малой надежде. Видя все эти перемены, Густав с трудом выполз из-под столика, спустился ногами на пол и опасливо направился к любимому. Тот сидел не пошевелившись, впиваясь пальцами в парик, ошарашенно глядя на пол и в панике трусясь, издавая прерывистые звуки своего дыхания. Им овладела буря. Такая же сильная, что и несколько дней назад, когда он в порыве гнева разорвал книгу о Луне. Граф не мог смотреть на это долго. Нужно было срочно что-то сделать. Покрутил головой – успокоительное. Расторопно подбежал к нему, взял флакон и тут же вернулся к Людовику, спустившись рядом с ним на колени. Но тот не стал слушать или замечать подмогу. Он закрылся от любимого руками, будто стыдясь своего внешнего вида, отпрянул и в такой же позе улизнул за туалетный столик, где совершенно не собранными движениями начал пытаться поправить свой макияж, прическу, костюм, пытаясь сделать все одновременно и за пару секунд. Густав с состраданием поднялся на ноги, наблюдая за всей этой паникой, которая приносила только больше вреда. Ладони блондина не слушались. Тут и там он что-то ронял, проливал, трясущимися движениями делал своему макияжу еще хуже. Губы стали неаккуратными и кривыми, брови – размашистыми, а глаз и вовсе получил прямо в зрачок карандашом. Граф не мог смотреть на это дальше. Он встревоженно подскочил к Людовику, прижал его голову к себе локтями, закрыл глаза ладонью и надавил горлышком флакона на нижнюю губу, поднимая подбородок выше: - Это успокаивающее. Пей, - с небольшим усилием приоткрыл губы и залил в них лекарство, что тут же начало растекаться по зубам. Мысли блондина в этот момент были заняты совсем не медикаментами. «Он коснулся меня? Коснулся?» - задрал голову и стянул со своих глаз перемотанную руку, сразу же встретившись с невозможно глубокой синевой. В такой позе они простояли порядка нескольких минут, прежде чем Людовику и правда стало чуть легче. Пугающие мысли никуда не делись, но их сила ушла на второй план, возродив в душе надежду на то, что с Густавом у него еще не все потеряно. После завтрака, что прошел в точно такой же напряженной атмосфере, к молодым людям наведался цирюльник, а после и Кристоф, необычно припозднившийся сегодня к своему господину. Едва Густав перекинулся с ним парой слов, Людовик начал его одевать. Завершив с утренним туалетом, в который уже не входил макияж графа, так как синяки, которые он до этого прикрывал, уже окончательно сошли, Густав уселся в свое кресло и взял какую-то книгу, начав ожидать возлюбленного, что уже в неприятно-привычной манере суетливо приводил себя в порядок. Это продолжалось десять минут, двадцать, тридцать… Наблюдая за всем этим процессом, синеглазый уже хотел вмешаться и практически силой вырвать Людовика из лап собственных рук, что по кругу переделывали одни и те же вещи, раз за разом нервируя блондина все больше. Но не успел Густав высказать своего мнения, как возлюбленный повернулся к нему и попросил идти первым, не ждать, пока он тут закончит. Граф хотел возразить, искренне не желая оставлять Людовика наедине с собой, его руками и этим магическим зеркалом, что не может его отпустить уже который час, однако взгляд любимого сам собою говорил, что он сейчас совершенно не в настроении для того, чтобы слушать чьи-то добрые советы. Нежелание того, чтобы на Густава снова недобрыми словами закричали, заставило молодого человека подчиниться, отложить книгу и выйти в свет первым, все равно оставаясь мыслями с Людовиком, которым снова могла овладеть та буря, с которой они даже вдвоем не всегда могут справиться. Прошел час – нориец полностью пересмотрел свой образ, переоделся, заново накрасился, сделал немного другую прическу на парике, добавил себе в образ украшений и одно перо на шляпу. Прошло два часа – переделал макияж, тринадцатый раз поправил парик, третий раз почистил от пудры костюм, на котором ее даже не было видно, изменил кольца на пальцах, поставил по-другому перо, пригладил брови и заново их подкрасил, помыл после всех процедур руки, сменил манжеты, уложил их однородными складками, еще раз покрутился перед зеркалом, поправил чулки и банты на туфлях, одернул кюлоты, поправил ширинку, жилет, кафтан, его вороник и пышнее уложил края шейного платка. «Невероятно нарядный,» - аккуратно крутился он перед собственным отражением, пытаясь ничего не испортить излишними движениями. Этот вид наконец-то его удовлетворял. Белый переливающийся костюм, сверкающий плечами, манжетами и вышивкой на жилете, инкрустированной бриллиантами и жемчугом. Поразительной красоты белоснежная шляпа с таким же размашистым и абсолютно пушистым пером, которое реагировало даже на малейшее дуновение ветра. Вылизанная до основания прическа напудренного парика, из-под которого не выглядывал ни один желтоватый волосок, укромно прячущийся на макушке. До невозможного искусно подведенные глаза, выщипанные и подкрашенные светлым карандашом брови, красная помада, в точности повторяющая очертания настоящих губ, легкий румянец и светлая кожа, тонким слоем покрытая пудрой, которая делала ее будто сияющей изнутри. Под лучами солнца, Людовик неторопливо кружился перед зеркалом и не мог оторвать собственных глаз, не веря в то, что ему удалось сделать себя снова красивым, пускай и не так натурально, как это было прежде. С чувством собственного удовлетворения, безмятежности и даже некоторой гордости, которое он за это время успел позабыть, Людовик направился к двери. Выйдя в коридор, молодой человек сразу же повстречался с какими-то аристократами, которые приветливо ему кивнули, проходя мимо этих покоев к лестнице. Нориец в ответ им мягко улыбнулся, словно тоже приветствуя. В его душе сейчас было так пусто от любых мыслей и мотивов, что он даже смог надеть на себя маску сдержанного радушия, которым собирался приветствовать всех, кто ему повстречается. Ступив на лестницу, Людовик начал неторопливо, будто сквозь густую пелену, спускаться ниже. Он держал ровно спину, смотрел точно вдаль и с непринужденным величием одаривал всех встречных мягкой улыбкой, не спеша, но в то же время без задержки, меняя одну ступень на другую. Он давал людям время насладиться его внешним видом, его безупречностью и красотой, его до невозможности идеальным макияжем и точно сидящем по фигуре костюмом, его обрамлением, украшениями, вышивкой и целым образом, что неминуемо выделялся среди всех этих придворных, предпочитающих в своих одеждах яркие и модные цвета. В то время как он был апогеем чистоты, блеска и непомерного чувства прекрасного, которому для ошеломительного внешнего вида не нужны эти броские ткани. Кромийские же придворные, замечая своим взглядом этого настоящего норийского подданого, который больше походил на фарфоровую куклу, чем на живого человека, были о его внешнем виде не такого восхищенного мнения. Этот костюм, усеянный бриллиантами и жемчугом в неприличном количестве, откровенно резал глаз. Пускай он и был красив, пускай и был прекрасен, на него хотелось смотреть и восторгаться, но он был уместен на каком-то празднике, на званом ужине, на свадьбе или балу, но никак не в обычный день, который не мог похвастаться никаким важным событием, для которого стоило так одеваться. Пускай даже, этот важный или значимый день был только у обладателя данного костюма, пускай, сегодня у него действительно был какой-то свой камерный праздник, о котором мало кто знал, но украшать свой образ еще чем-то, когда на тебе есть этот костюм... На нем сверкали бриллианты, жемчуг, были надеты кольца и шляпа с невообразимым пером – в этом образе, кромийский двор находил Людовика излишне пошлым. Он был наряжен сверх меры. Пускай он бы оставил шляпу, кольца и этот макияж, которым не пользовались даже особенно желающие выделиться модницы, но поменял бы костюм на менее броский – молодой человек бы все еще оставался заметным и нарядным, но не до такой степени, что его внешний вид считался бы безвкусным. Возможно, придворные придерживались между собой такого мнения, из-за личной нелюбви к норийцам и их моде, яркий представитель которой неспеша проходил сейчас мимо них, возможно, это было из-за зависти к дороговизне его наряда, который волей не волей вызывал желание заказать себе такой же, не имея для него достаточно средств, возможно, дело было в аскетизме, к которому прошлый император приучил весь свой двор, не одобряя на их теле более двух-трех сверкающих камнями украшений, а возможно, дело было в тех слухах, из-за которых некоторые люди недолюбливали именно Людовика, для кого в принципе не было важно в каком именно виде захотел бы объявится. В любом случае, мало кому действительно понравился такой его новый образ. Пускай в лицо ему никто этого не говорил и явно не показывал, но между собой, аристократы начинали втайне посмеиваться, находя этого норийца до невозможного карикатурным. Некоторым казалось, что даже при норийском дворе никто в обычный день не наряжается так сильно, как это сделал сегодня Людовик. Данное шушуканье молодого человека интересовало мало, так что он к нему даже не прислушивался, предпочитая наслаждаться одним фактом того, что на него в одночасье смотрят столько пар любопытных глаз, которые совсем скоро захотят обсудить его с кем-то наедине. Людовик не боялся сплетен на свой счет – много у него было разных грехов, чтобы их интересно было вспомнить с кем-то с глазу на глаз - а в данный момент он и вовсе одобрял это желание перемыть ему кости. Он ХОТЕЛ быть в центре внимания и хотел, чтобы о нем почаще говорили, пускай и признавал, что не всегда эти обсуждения будут о нем хорошего мнения. Миновав несколько коридоров, по которым то тут, то там встречались иногда знакомые придворные, молодой человек прибыл в императорский салон, донельзя наполненный людьми. Все тут со всеми общались, переговаривались и что-то увлеченно обсуждали, создавая впечатление невероятно интересных разговоров, к котором неизбежно хотелось присоединиться. Слух сам собою цеплялся за все темы, что долетали до уха сквозь жужжание толпы, увлеченной сейчас всем и сразу: - Хахаха! А розы ей принес белые! – потешались некие девушки над несостоятельностью загадочного любовника. - Да, думаю в этом году урожай будет лучше прежнего, - деловым тоном обсуждали мужчины перспективы своих земель. - Ох, да сколько уже можно? – тяжело вздыхал совсем юный житель этих мест, в который раз за последний час застегивая вечно расстегивающийся манжет на пуговицу. - Не найдется ли у вас свежего табака, красавица? – кто-то с трубкой в руке заигрывал с молодой девушкой, окруженной своими подругами. - Вы просто представить себе не можете, как же сильно он меня выводит из себя, - раздраженно жаловалась женщина своей свите. - А вот это видели? – хвалился молодой человек близстоящим друзьям расшитым кружевом платком, который обронила перед ним некая девица. - Этот дворец не отопят даже в пожар… - лениво тянул давно не юный мужчина, протягивающий свои ноги к камину. - И сколько же за него хотят? – с любопытством спрашивала госпожа свою фрейлину, что принесла ей новое ожерелье на рассмотрение. - Совсем не советую, - с кислым выражением лица комментировал что-то мужчина. – В тех краях совсем нечего делать. Если хотите поймать вепря, отправьтесь лучше на юг. Все эти разговоры были интересны, всех их хотелось подслушать и выяснить, о чем же конкретно говорит та или иная компания, как вдруг Людовик застыл, прерывая свой новый шаг прямо в дверях. Он оцепенел, побледнев до цвета снега и затаив дыхание, как мертвец. Это случилось настолько внезапно, что идущая за спиной стража тут же встрепенулась, вообще не поняв, чем эта остановка обусловлена. Казалось, их господин увидел или вероятнее услышал что-то, что ввергло его в колоссальной силы шок, с которым он не мог сам справиться. Слуг напрягся, глаза охранников забегали по головам. Проведя в поиске некоторое время, они так и не смогли обнаружить ничего из известного им, что могло бы привести их господина к такому состоянию. Каждый вокруг обсуждал лишь что-то свое, пускай и обращая внимание на этого белоснежного придворного, но не выказывая ему своего явного неодобрения или насмешки, что застряла где-то посреди горла. Только Людовик знал почему он замер. До уха дошло болезненно знакомое слово, ударившее его точно в кровоточащую рану, чья боль мучала его на протяжении нескольких последних дней. «Недостаточно…» Вероятно, тот придворный еще даже не заметил появления Людовика и говорил со своими друзьями о чем-то своем, даже не упоминая в своей речи существование такого человека, но тот оцепенел именно из-за слова. Которое очень быстро, словно магнитом или железной цепью подтянуло к себе второе, образовывая своим дуэтом словосочетание, залежавшееся в дальних уголках уже давно отброшенных воспоминаний: «…красив…» - отрешенно упал он на колени, понурив голову и плечи. Стража испуганно присела к нему и тут же отстранила ахающих в шоке придворных, начав беспокоиться о том, не выстрелили случайно в их господина, не укололи ли незаметно отравленной булавкой, от чего тот так повержено приземлился на пол. Людовик же опустошенным взглядом глядел себе под ноги и медленно погружался во тьму разрывающего его душу воспоминания, пробудившегося в памяти, словно феникс. «Хах! Ты недостаточно красив, чтобы я тебя любил!» - вытирал тыльной стороной ладони свои розовые губы одетый по пояс юноша, которого Людовик осмелился невзначай поцеловать во время их обычных занятий борьбой. Вся их компания была там и все они были пару минут назад заняты одним лишь боем, от которого их обнаженные торсы покрывались мелкими капельками пота. По окончанию тренировочной схватки, что закончилась победой не такого уж выделяющегося из этой компании Людовика, атмосфера тут стояла довольно напряженная, так что молодой человек просто отшутился, сказав, что ничего это касание не значит и вообще у него это случайно вышло. Вот только другие на эти слова лишь настороженно переглянулись, и до этого замечая какие-то неоднозначные взгляды и способы захвата, от которых Людовик приходил в тотальное смущение во время борьбы с их общим другом. Особенно их подозрения подтвердились, когда в следующий раз наследный сын дома Кери явился к ним в новом костюме, тут же поинтересовавшись у Олафа его мнением насчет своего внешнего вида. На протяжении нескольких месяцев, их встречи знаменовались какими-то малыми изменениями во внешности Людовика, который с каждым новым появлением надеялся, что вот сейчас понравившийся ему человек одобрит его лицо, его тело, волосы и одежду, тут же ответив на нежные чувства взаимностью, наивно полагая, что отказ связан именно с его красотой, а не с тем, что Олаф не разделял его предпочтения в мужчинах. Людовик старался изо всех сил, и в итоге, когда он уже полноценно расцвел, возмужал и обзавелся настоящей мужской красотой, обожаемый им человек наконец-то решился поговорить с ним наедине. Блондин со сверкающими глазами ожидал от Олафа признаний в том, что их чувства слишком табуированы, для того чтобы их показывать друг другу явно, ожидал смущенных взглядов и неловких касаний, объятий, где-то в глубине души даже надеясь на легкий поцелуй, но все это было лишь мечтой и фантазией. В действительности же, старый друг посоветовал ему уехать, так как эти заинтересованные взгляды становятся все заметнее и недолог час, когда о них узнает супружество Кери, которое еще не известно, как отреагирует на такое пристрастие их первого сына. На вопрос, достаточно ли Людовик сейчас красив, Олаф не ответил, завершив их разговор на этой непонятно кому нужной ниточке надежды. Расставшись со своей первой любовью, молодой человек так и не понял, что же конкретно он сделал не так, раз не смог заслужить взаимности от человека, с которым у них всегда были хорошие отношения. Олаф всегда говорил ему только о недостаточной красоте, так что виконт и начал думать, что единственным его камнем преткновения в появлении к нему симпатии, является заурядная внешность, из-за которой юноши не стремятся рассматривать его как объект для легких поцелуев и нежных касаний руками. С ужасом схватившись за свою голову, Людовик стоял на коленях перед всеми этими придворными и в панике ощущал, как все быстрее и быстрее его мысли повторяют «недостаточно красив, для того, чтобы я тебя любил», словно ножом или заостренным лезвием разрезая на его измученном сердце все больше и больше новых ран, из которых множественными потоками начинала сочиться багровая кровь. «Я недостаточно красив…» - с пробирающим до костей ужасом впивался он пальцами в идеально уложенный и напудренный парик, собственными руками разрушая всю эту идиллию, которую он с таким трепетом создавал на протяжении долгого времени. Страх того, что все же эта фраза правдива, убивал в Людовике любую веру в слова Густава, который говорил ему, что любит не за красоту, а за что-то бОльшее, чем просто внешность. Блондин не верил ему. Никому не верил. Все видели в нем только фарфоровую куклу. Безупречную фарфоровую куклу, которую ненавидят из-за того, что она норийская, из-за того, что у нее белые волосы, напудренный парик и перо торчит из шляпы. Разве он не слышал этих смешков за своей спиной? Разве краем уха не улавливал отрывистые речи оценивающих его кромийцев? Он все слышал. Но убеждал себя в том, что эти люди просто ничего не понимают, что у них нет вкуса, что они завидуют состоятельности Густава, подарившего ему такой костюм. Людовик успокаивал себя. Говорил себе, что он красив, что он безупречен, пытаясь держаться за тот белоснежный облик в зеркале. Но все это было фарсом. Вера в себя разбилась точно так же, как тонкий норийский фарфор, что только издали кажется прочным. Обожженная глина, из которой могут делать кирпичи и строить дома, в этот раз оказалась фарфоровыми цветами, что не выдержали даже косого взгляда на их покрытые глазурью стебли, покрывшись трещинами от основания до самых бутонов. Видя такое состояние своего господина – выпученные в пустоту глаза и сильно сжимающие волосы руки, белеющие на костяшках, стража испуганно взяла его под локти и подняла на ноги, собираясь тут же отвести уединенные в покои, куда скорейшим делом стоило призвать их нанимателя. Людовик же начал бормотать, встревожив этим всех присутствующих. Словно одержимый, непонятно что и конкретно кому, но будучи поглощенным своим внутренним страхом, загоняющим его в лишающую разума панику, молодой человек принялся что-то неразборчиво шептать себе под нос, преображаясь в ужасе тем сильнее, чем дольше он это говорил. Продолжалось это не так долго, для того, чтобы испуганные таким поведением аристократы все же поняли, что именно он там себе бормотал, прежде чем Людовик внезапно вырвался из удерживающих его рук охраны и сломя голову побежал обратно, встревоженно при этом придерживая свою шляпу, чье перо начинало по-настоящему трепыхаться на создаваемом им ветру. - Ваша милость! – в шоке побежали за ним стражи, тут же желая остановить, привести в норму и уже в спокойном темпе отвести в покои. Но тот не слушал их. Даже если бы захотел и мог – он бы не остановился. Людовика гнал собственный страх потерять все последнее, что у него вообще оставалось в этой жизни – Густава, который в таком его «излишне нарядом виде», точно не одарит его улыбкой, не признает красивым, а лишь культурно промолчит, называя его про себя распустившим хвост павлином. Молодой человек залетел в покои подобно штормовому ветру, даже не задержавшись у двери, которой он непредумышленно хлопнул, запечатав себя внутри. - Вода, вода, - суетливо начал искать он взглядом медную миску, дабы в ней смыть свой макияж и придумать с лицом что-то не такое вызывающее. Отбросил на кровать шляпу, вернул на подставку парик, умылся, вытерся и тут же уселся за свой стол. - Где? Где? – бегал глазами по своим баночкам, выискивая среди них эфирное масло. – Эфир, - схватил флакон и тут же начал брызгать им на руку, в следующую минуту нанося его на лицо. Поднял взгляд к зеркалу и замер, не понимая кого он там видит. Этот человек был бледен, у него были большие и испуганные красные глаза, под которыми виднелись черные круги и впалые щеки, покрытые мелкими белыми чешуйками, которые словно прикрывали собой зеленые и серые пятна, от того, чтобы другие не заметили на них пропажу румянца. Печально опущенные брови жалобно сходились к переносице и образовывали собой две расстроенные морщины, к которым присоединялись носогубные складки, сморщенный подбородок и опущенные уголки растрескавшихся губ, из которых местами сочилась алая кровь. Отсутствие, скрытых под сеточкой, волос на голове так и говорило, что данный человек неизлечимо болен, совсем скоро собираясь отправиться на тот свет. Людовик встревоженно обернулся, думая, что это отражение какого-то простолюдина за его спиной. Возвратился к зеркалу и испуганно вздрогнул, совершенно не желая верить в то, что это лицо сейчас принадлежит ему. - Нет-нет-нет-нет-нет, - в суетливой панике отставил он флакон, вытер руки и подошел к воде, снова начиная умываться, в этот раз уж точно избавляясь от любых остатков косметики. Насухо вытер лицо полотенцем, промокнув себя даже за ушами и выше лба, на котором начинали появляться залысины, отложил ткань в сторону и, сосредоточенно выдохнув, возвратился за стол. Посмотрел в отражение. Непроизвольно начала дергаться нога. Умывание не помогло. Его лицо ни на каплю не изменилось. Красные глаза. Черные круги. Серая кожа. Потрескавшиеся губы. Морщины. Чем дольше он на себя смотрел, тем сильнее в его душе разворачивалась буря и тем быстрее мысли в голове перебирали самые страшные для него слова: «Тебе уже не надо бояться потерять красоту – ты ее УЖЕ потерял. Ты уродец. Неиронично больной человек. Трус, бегущий от шороха. Лжец, что надеялся выставить себя любимым. Слабак, не способный победить ребенка. Бесфамильный нориец, который не может удовлетворить Густава в постели.» - Хватит, - в слезах схватился он за голову, желая оказаться в тишине. – Хватит! ХВАТИТ! – отчаянно закричал на собственное отражение. – Замолчи! – мучительно сжал редкие волосы под сеткой. – ЗАМОЛЧИ! – с размаху врезал кулаком в центр зеркала, раздробив его на части. – Хватит, хватит, хватит… - мучительно опустил он лицо на свои средства, бесцельно покачав головой. – Мне ничего не помогает. Сколько уже раз, сколько дней я пытался…? ЭТО ВСЕ БЕССМЫСЛЕННО! – с болью смел все это на пол, тут же разбив стеклянные флаконы и перевернув суспензии и мази, белым облаком развеяв банку пудры над ковром. «В этом нет смысла! – мучительно сжимая волосы, поднялся он над креслом. – Я уже не верну все это! – зацепился взглядом за парики. – Это – дурость! – со слезами подошел и сбросил их на пол. – ОНИ МНЕ НЕ ПОМОГУТ!» - НИЧЕГО МНЕ УЖЕ НЕ ПОМОЖЕТ! – отчаянно упал Людовик на колени, завывая в боли. – НИЧЕГО…! НИЧЕГО ИЗ ЭТОГО БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ! – болезненно упал он на пол кулаками, не понимая почему так нестерпимо в сердце, почему разрывается душа, мучая его сильнее. Болела грудь, живот и голова, словно их проткнули сразу многими ножами, пуская из горячих вен густую кровь, которая стекала по одежде и сводила Людовика с ума. Он был в боли, страхе и отчаянии, не понимая что со всем этим делать. Его мучала душа, терзало сердце и издевательски уничтожали собственные мысли. Он не мог так дальше. Ему было слишком больно. Слишком долго так сильно больно. Блондин рассеянно поднялся, с трудом вытирая слезы, которые снова и снова застилали ему глаза. Подошел к прикроватной тумбе и открыл ее верхний ящик, в который не могло поместиться слишком много. Залез рукой. Достал кинжал, украшенный золотом и камнями. Такой символичный подарок, Даниэль ему еще никогда до этого не дарил. Сняв ножны, молодой человек сразу взялся за рукоять. Прислонил лезвие к дрожащей шее. Закрыл глаза. Дыхание, глоток, трусящаяся рука. Не хватало на последнее движение сил. Было страшно. Страшно от боли, от удушья, в котором он будет проводить последние секунды своей жизни. Людовик хотел сделать все быстро, дабы облегчить свои страдания, а не добавить новых. Внезапно закололо в сердце. Он опустил к нему взгляд: «ТЫ меня мучаешь. Ты. Это все из-за тебя…» - вытер горькие слезы и мельком заметил свои плечи, усеянные бриллиантами. Этот костюм был хорошим… Не хотелось бы испортить его кровью. «Пускай меня в нем похоронят…» - в слезах отложил он клинок и начал раздеваться. Оставил кафтан и жилет на постели, снял туфли, штаны. «Да, - жалобно кивнул, смотря на разложенный дрожащими руками сверкающий наряд. – Если Густав не поскупится, то пусть меня в нем похоронит, - взял шляпу и отбросил ее к воротнику белого пальто. – Если повезет, то я уйду из жизни красивым... По крайней мере, - направился к кинжалу, - я не стану еще более уродливым, чем я есть сейчас,» - взял клинок, отошел с ним к большому зеркалу, где было больше места, отвернулся от отражения и начал искать пальцами, где же у него находится то сердце. Но долго искать не пришлось – оно само начало неистово болеть, вызывая еще больше желания как можно скорее все это закончить. Отодвинув серебряный медальон в сторону, с которым Людовик не хотел расставаться даже в такой ужасный для него момент, молодой человек убрал края шейного платка в сторону, распрямил ткань рубашки, замахнулся и с силой ударил себя острием прямо в грудь. - Кхе…! – подавившись от резкой боли упал он на колени, а после и на бок, выронив из ладони едва запачканный клинок, который уже не был для чего-то нужен. «Как же больно…» - сжался он в комок, ощущая, как начинает сочиться кровь из его новой раны, медленно окропляя своим теплом рубашку. Прошла минута, прежде чем он болезненно сжался еще сильнее и прижал ладонь к пробитому сердцу, вокруг которого успело образоваться мокрое красное пятно, кровь от которого даже не начала образовывать под телом лужу. Было ли дело в том, что Людовик лежал на ковре, который все в себя впитывал, он не знал, но знал одно - он до сих пор почему-то жив, мысль о чем, приводила его в еще бОльшее отчаяние. Еще до этого, он лил горькие слезы над своим состоянием, каждый день печалясь о том, что он теряет все на свете, так теперь, обездвижено лежит посреди комнаты в собственной крови и страдает от ужасной боли в груди, которая не дает ему ни испустить наконец-то дух, ни вдохнуть спокойно, непонятно зачем оставляя в этом полуживом состоянии, лишь усиливающем его и без того невыносимое мучение. «Даже убить себя не могу…» - отчаянно хныкал Людовик, тихо пуская горькие слезы. Еще пару минут погодя, двери покоев раскрылись. - Луи? – не очень спокойно отодвинул теплую занавеску Густав, пришедший сюда по зову охраны, как тут увидел отвернутое от входа тело, лежащее на полу в одном нижнем белье: - Людовик! – с ошеломленным криком подбежал, думая, что он упал без чувств. – Врача! – суетливо обернулся к двери и опустился возле него на колени. – Луи-Луи-Луи-Луи, - забегал глазами по его сжавшемуся телу, не понимая за что ему зацепиться взглядом. – Что случилось? Что… - резко замолк, увидев красный блеск на рубашке. Секунда оцепенения и сам граф упал на своего друга, теряя при этом сознание. Под его неожиданным весом, Людовик жалобно взвыл, будто бы тихо зовя на помощь. Встревоженные этим стражи, тут же ворвались в покои. Увидели всю картину. Испуганно подбежали, оттащили их сиятельство, увидели в каком состоянии их собственный господин и тут же покрылись леденящей дрожью. Тот, кого им полагалось защищать ценой собственной жизни, истекал сейчас свежей кровью. Каспар начал рыскать по покоям в поиске нападавшего, готовясь ему в ту же секунду свернуть шею, а Мартин перевернул Людовика на спину, сорвал шейный платок и прижал к открытой ране, хоть каким-то образом останавливая кровь, с которой в дальнейшем должен будет уже разбираться врач. Медик, прибыв на место, куда его за последнее время довольно часто звали, ожидал увидеть что угодно, но точно не свежее пятно крови и корчащегося от боли норийца, по соседству с которым практически бездыханно лежал граф. Всунув особенно старательному Мартину нюхательную соль в руки, доктор сказал привести Кампа в сознание, а сам крикнул слугам звать его помощника и нести свежей воды, после чего задрал рубаху Людовика до самой шеи, протер руки эфиром и принялся разбираться с его раной, всунув в норийские зубы деревянную палку, дабы он не так сильно кричал. В конце концов, душевные муки Людовика, которые довели его до крайней точки, обернулись телесными страданиями, из-за которых ему хотелось испустить свой дух еще сильнее. Густав, когда пришел в сознание, совершенно растерянно покрутил головой и чуть было снова не лишился чувств, услышав полные боли и отчаяния крики возлюбленного, что, истекая неимоверно горькими слезами, терпел на себе помощь докторов, которые без любого обезболивающего уже зашивали его рану. «Луи…» - хотел было потянуться к нему граф, как чувствовал, что снова слабеет в движениях. - Ваше сиятельство, - посадил его Мартин и снова сунул нюхательную соль под нос. Этот запах немного взбодрил, настолько, что граф тут же посмотрел на нанятого им человека и с недовольством в голосе напомнил ему за что он платит дольно немаленькие деньги: - Вы должны были его защищать. За какие заслуги я должен кормить людей, что не справляются со своими обязанностями? - Каспар уже во все щели заглянул, - озабоченно и негромко отвечал ему страж, - но никого постороннего не обнаружил. Мы сами не понимаем, что произошло. Обнаружили только кинжал, запачканный кровью. Вероятно, именно он был орудием… - смутился, опасаясь говорить при этом человеке «убийство». – Но ножны от него на вашей постели, а сам он принадлежал нашему господину. У нас с Каспаром, есть подозрения… - неловко затих. – Что господин пытался покончить с собой. - Что за чепуху ты несешь?! – тут же оттолкнул охранника. – Он бы никогда такое не совершил! «Или бы совершил…?» - пронесся еле слышный голос в мыслях. Людовик действительно в последнее время был необычайно взволнован и чем-то встревожен. Его что-то мучало, что-то заставляло все больше и больше времени проводить за туалетом. Но самоубийство? Густав не хотел верить в то, что его любимый человек мог так с собою поступить, так жестоко, так бесчеловечно. - Найдите у него все оружие, - тихо промолвил граф, опуская лицо, - и заберите. Переройте каждый ящик. - Да, ваше сиятельство, - кивнул Мартин и подозвал к себе напарника, что озабоченно наблюдал за продолжением операции, происходящей на полу. Едва дело врачей было окончено, пострадавшему дали сильное успокаивающее, аккуратно омыли от крови, наложили повязку, надели свежую ночую рубашку и бережно уложили под одеяло, наказав никому Людовика не тревожить. - Кровь мы остановили, - говорил доктор с обеспокоенным Густавом, стоя немного в стороне. – Сердце у него не задето, легкие, к счастью, тоже. Есть подозрение на перелом двух ребер, но это будет лучше проверить, когда он успокоится и придет в себя. - Он поправится? - Вероятность большая. Через два часа я вас навещу проверить как ведет себя рана. - Мы будем ждать, - неспокойно кивнул. Попрощавшись с медиками, граф наконец-то нашел для себя время для того, чтобы осмотреть их обстановку. «Разбитое зеркало, все его средства, лежащие на полу… - с сожалением глядел он на осколки красивых когда-то флаконов. – И костюм,» - вздохнул, повернув к нему взгляд. - Луи… - неспеша подошел он к болезненно искривившемуся лицу и мягко присел на край кровати. – Что случилось…? – сочувственно положил ему на ключицы перебинтованную руку. – Ты лежал на полу… Кто на тебя напал…? Вы подрались…? Тот жалобно посмотрел на него. - Тут только ты и я… - тихо подсел ближе, начиная повторять такие успокаивающие раньше слова. – Только ты и я… И никого больше… - положил ладонь на бледную и холодную щеку, ласково вытирая с нее застывшие остатки слез. «Никого тут не было…» - закрыл глаза Людовик, покрываясь дрожью, в готовности снова заплакать. - Тише, тише… - быстро спустился возле него на колени и обрамил эту голову руками, со всей любовью прижимая ее к сердцу. – Скоро подействует успокоительное… Поспи… А после сна мне все расскажешь… - прижался губами к его совсем редким волосам. Просидев так до момента, пока лекарства вступят в свою силу и усыпят измученного болью Людовика, Густав с тяжестью поднялся. Поправил одеяло у его шеи, развернулся и оглядел разгромленный туалетный столик. Бросил взгляд на большое зеркало, которое могло удостоится такой же участи, и отправился к двери. Приказал слугам тихо прибраться: перебрать все косметические средства – выбросить все разбитые, а уцелевшие вернуть на стол, выбрать все осколки разбитого зеркала и собрать их в тканевый мешок, заменить запачканный ковер на чистый, покрыть большое зеркало занавесом и позвать его помощника. Охранникам же сказал, что теперь, в отсутствие его самого, один из них должен будет всегда оставаться с Людовиком и наблюдать за тем, чем он занимается, не допуская повторения сегодняшних событий. Те понимающе кивнули.