Придворная жизнь императорской свиты [3 том]

К сожалению для Людовика, но весь следующий день Густав был занят своими партнерами, что прибыли ко двору уже в восемь утра. Блондин не раз наведывался в их переговорный зал, прерывая разговоры деловой компании своим появлением, проверяя как у них идут дела и спрашивая, как скоро они завершат, искренне желая поскорее оказаться со своим возлюбленным рядом. Но каждый раз его отсылали, говоря, что они еще не закончили. С Густавом он смог побыть только во время обеда и уже после ужина, когда молодой граф, утомленный всеми этими беседами, уже не хотел ничего, кроме как лечь в кровать и тут же уснуть, забываясь в тепле постели. Так что он не смог ни ласково улыбнуться Людовику, вручая в руки так скоро созданный медальон, ни вдоволь его утешить от той переполняющей изнутри печали, вызванной их долгой разлукой. Последующие два дня, Людовику понравились уже больше, ведь Густав, освобожденный от любого бремени своих дел, ходил с ним по пятам везде, куда он отправлялся. Они сидели в салонах, гуляли по саду, слушали музыку и ездили на какую-то выставку картин. Пускай блондин и оставался не многословен, но в компании своего родного человека ему становилось спокойнее, умиротвореннее, защищеннее. Посмотреть издалека – даже не сразу понятно кто же в действительности за кем ходит и кто кому сейчас составляет компанию. Людовик не хотел расставаться. Даже на пять минут. Даже на то мимолетное мгновение, дабы сходить по нужде. Он всегда звал с собой Густава и всегда шел за ним следом. Граф же, наблюдающий такую излишнюю привязанность, замечал и другие изменения. Пускай на людях, Людовик и становился спокойнее, тише, предсказуемее и уже не пугался каждого внезапного звука, но наедине он менялся не в лучшую сторону, в нем бурлило настоящее беспокойство, которое не могло найти себе покоя даже на несколько минут. Он по полчаса расчесывал свои волосы, пытаясь сделать это за спиной Густава, который всегда в этот момент отворачивался, делая вид, будто чем-то увлеченно занят. По пять раз переделывал себе узел на шейном платке, невероятно долго выбирал наряд и по два часа утром и вечером был занят только своими косметическими процедурами, во время которых он становился до такой степени раздражительным, что отгонял от себя любимого при любом его намерении стать рядом. Как итог, утренний туалет Людовика начал растягиваться на часы. Если раньше, нориец мог привести свой внешний вид к безупречному состоянию уже за полтора часа довольно неторопливых движений, то сейчас это было четыре часа настоящей паники, в которых он раз за разом переделывал то, в чем он не видел идеала. Изможденное таким беспокойством лицо покрывалось пудрой, тем самым скрывая ранее доведенную до совершенства кожу, объемная прическа, от постоянных снований туда-сюда, безысходно теряла свою пышность уже к моменту их выхода, а блестящие от страха глаза тут и там провоцировали слезы, которые бездушными потеками уродовали весь его макияж, заставляя переделывать его снова и снова. Это было настоящее отчаяние и погоня за красотой, которую Людовик пытался удержать у себя железными клещами, из которых она выскальзывала тем сильнее, чем крепче он сжимал свой инструмент. Чем больше он старался, тем хуже у него все получалось. Волосы начинали выпадать еще сильнее, невидимые ранее круги под глазами очерчивали свои владения все ярче, а кожа… Такая шелковистая и мягкая, настолько упругая и блестящая, начинала быть похожа на изможденную сухую землю, чью шершавую поверхность усыпали едва заметные чешуйки. Людовик рыдал каждое утро, пуская над своим состоянием огромные слезы, которые тут же улавливал краем платка, дабы они не делали его щекам еще хуже. Он использовал все больше и больше средств, пытаясь увлажнить свое лицо и руки, но ничего из этого не помогало. Он наносил все больше и больше масел, борясь с ломкостью волос, но они все равно оставались на расческе целыми копнами. Людовик мазал, наносил, втирал, смывал, массажировал, но все его процедуры если и имели эффект, то настолько незначительный и едва заметный, что он считал это отсутствием эффекта. Тем более, что если на одном участке ему удавалось затормозить свои преображения, то на других они шли километровыми шагами, не взирая ни на какие его попытки обратить их вспять. Спустя эти два дня, полные тесного общения, молодой граф снова отстранился, удалившись на очередную встречу со своими партнерами. Людовик, этим поздним утром оставшийся совершенно один, все еще был занят собственным туалетом, отчаянно пытаясь уложить свои редкие волосы во все такую же объемную прическу, что не получалось, как бы сильно он не старался. Пышные локоны уже просвечивали кожу головы, давая возможность другим людям разглядеть на его макушке прикрытую залысину, что с каждым новым расчесыванием становилась все больше и больше. Нориец слезами умывался, прощупывая среди своих волос этот голый участок, совершенно не понимая, как остановить процесс настолько раннего облысения. И все же, слезами делу не поможешь, а только сделаешь хуже своей коже, так что нужно было решительно что-то предпринимать. Никакие масла, мази и суспензии Людовику не помогали, так что оставалось лишь прикрыть свою ужасную голову хоть чем-то, пока он не найдет средство, которое наконец-то остановит это бесщадное облысение. Шляпы были неплохим вариантом, вот только иногда их все же придется снимать, дабы поприветствовать кого-то и в этот же момент поклона, его залысину увидят просто все. Из оставшихся вариантов подходил лишь парик. «Классический, напудренный парик…» - уныло опускал свою плачущую голову Людовик. Он так долго ухаживал за своими волосами, с такой гордостью демонстрировал окружающим их натуральный цвет и природный блеск, выступая против париков даже при норийском дворе, где они были обязательным атрибутом ежедневного туалета. Он был готов каждый день тратить по два часа лишь на создание из своих волос необходимой прически, лишь бы не скрывать их под каким-то париком, а теперь… Оставалось лишь принять неизбежность того, что теперь, его голову будет покрывать какой-то парик, скрывающий под собой всю ту красоту, чьи остатки таким острым лезвием ходили по его сердцу. Идея сделать сегодня точно такую же пышную прическу ушла восвояси. Людовик расчесался, приглаживая локоны к голове как можно сильнее, завязал себе низкий хвост, хоть немного уложив его завитушки вместе, и надел шляпу, намереваясь совсем скоро покинуть этот дворец, отправившись в столицу за париком. Его отъезд прошел дольше предполагаемого, так что Густав, возвратившийся в их покои на обед, был оставлен на их трапезе совершенно один. С трудом, завершив с едой, молодой граф уже начинал беспокоиться о том, куда же подевался его приятель, когда к его покоям подошел Кристоф и снова позвал своего господина в переговорный зал, дабы продолжить беседы с партнерами, обсуждая на этот раз их логистику из Фаро. Наново встретились возлюбленные уже после захода солнца, когда Людовик возвратился из города, прикупив там не один парик, а Густав поставил свои печати на всех документах, которые этого требовали. Зайдя в покои, граф первым делом заметил любимого, что уже так привычно сидел за своим туалетным столиком и крутился перед зеркалом, укладывая на своей голове напудренный парик. - Луи? – слегка удивленно прошел к нему Густав, не сводя взгляда с этой белой кучерявой прически у него на волосах. – Я думал, ты не любишь парики… - потянулся к напудренному хвостику и вытащил его из-за края воротника. - Не трогай! – раздражительно обернулся и шлепнул его по рукам. - Прости, - испуганно отскочил, подобрав ладони к груди. - Испачкаешь еще! – недовольно отвернулся и продолжил поправлять не свои волосы. «Испачкаю…? – опечаленно опустил свои глаза на пальцы в перчатке. – Но они же чистые…» - Лезешь, блин, куда не просят, - по-норийски бурчал себе под нос блондин. – Своими руками, сука. Кто тебя просил, идиот? Густав нехотя покосился на него, с трудом, но разбирая все эти слова, и расстроенно отвернулся. Увидел на своей тумбочке для книг, еще два парика. Подошел к ним, оглядел прически, стараясь держаться на расстоянии, и отошел к столу, с которого начал устало поглощать печенье, пытаясь за их счет успокоить внутреннюю печаль от всех нелестных слов в свой адрес. В это же время возвратился и Агат с Филиппом, сопровождаемые одним Холодным. Рысью прискакав по подъездной дороге ближе ко входу, родственники остановили своих темных кобыл, и опустили покрытые снегом шарфы с носа на подбородок, открывая окружающим свои красные лица, покрытые конденсатом от собственного дыхания. - Эй, - подал голос Агат, похлопав небольшое плечо знакомого, втиснутого между ним и передней лукой. – Мы приехали, - отвернулся и распустил широкий ремень, что плотно прижимал их тела друг к другу. - Уже…? – с долей усталости обернулся на него Филипп, отрывая свои замерзшие рукавицы от основания гривы, за которую он усердно держался на протяжении всего их пути. - Да, - убрал ремень в какую-то сумку на задней луке и волевым движением спрыгнул наземь. – Давай, - протянул к нему руки. Жемчуг, наблюдая за его энергичным спешиванием, неторопливо наклонился к лошадиной голове и перетащил замерзшую ногу через ее спину, уложив себя поперек седла, и начал искать носками стремя, дабы опереться на него и спрыгнуть наземь относительно благополучно, а не через кувырок и падение спиной на камни, с риском ушибить себе затылок. Агат, наблюдая за подобной ситуацией, когда Филипп изо всех сил тянулся своими стройными ножками к амуниции, до которой он просто не доставал, преисполнялся умилением. Если бы он наблюдал за этим со стороны, то подошел бы не сразу, дав себе немного времени на любование этими уязвимыми движениями и совершенно беззащитной позицией. Но, так как он был непосредственным участником событий, то молча взял Филиппа за талию и поставил на землю, облегчая его мучения. Ощутив почву под ногами, тот сразу же пригнулся и стиснул колени, взявшись обеими руками за мошонку. - Сколько раз? – относительно бесстрастно заметил его состояние Агат. - Три, - сделал шаг и уперся в его грудь лбом, пряча свои глаза ото всех. - В прошлый раз было пять, - положил ладони ему на спину, немного погладив пальто. – Еще пара таких поездок и вообще перестанешь, - украдкой опустил ладонь со стороны лошади, и проник к дружескому животу: - Дай потрогать. - Ты сама незаметность, - с упреком отвернулся. - Да брось ты. Кто на нас смотрит? Тем более в такой темноте, - отодвинул пальцами его ладони и обхватил его принадлежности всей рукой, начав внимательно сминать каждый элемент, убеждаясь в их целостности и сохранности. Филипп блаженно прикрыл глаза и прижался лицом к обмерзшему плечу, отдавая в его власть все свое тело. Глядя на такую реакцию, а тем более ощущая очевидный тонус в штанах, Агат нащупал его головку и уверенно начал ее массировать, слегка продавливая пальцами внутрь. От чувства боли, сопровождаемого только возрастающим возбуждением, приятель вытянулся к нему на носочках, взявшись за его активное запястье руками. Прошло не более минуты, прежде чем Холодный ощутил характерные пульсирующие спазмы, сопровождаемые трепетным выдохом и еще более милым вытягиванием Филиппа на носочках, который только сильнее сжал его кисть ладонями. Едва они закончили, Агат убрал свою руку с уязвимых мест и чуть отстранился. Жемчуг поднял к нему расслабленные и красные блестящие глаза, еще не до конца пришедшие в себя от этого порыва. - Четыре? – будто невзначай уточнил Холодный. - Четыре, - опустил голову. - Пойди смени белье, пока оно не примерзло, - отвернулся к лошади, начав снимать их общий багаж. - Вот только где мне этим заниматься? – посмотрел на него. – Ты забыл…? - опустил заснеженный шарф к подбородку, наконец-то освобождаясь от его волосатых пут, что постоянно лезли в нос и рот. – Ты забыл, - повторил уже четче, - что Даниэль сказал мне удалиться, а другого покровителя я себе не нашел? - А как же Александр? Разве ты не к нему ушел, после того случая? – опустил на землю один мешок, принявшись отвязывать седельную сумку. - К нему, - кивнул. - Вот только все его свита – это не свита по сути, а просто друзья, у которых есть своя компания. И к себе они меня брать не захотели, - недовольно поправил штаны на мошонке. - Из-за чего же? – опустил на него отчасти снисходительный взгляд. – Неужели им твой характер не угодил? – вернулся к узлу. - Происхождение. - Только не говори, что они все там поголовно графья и герцоги, - закатил глаза. - Нет. Они все дакрийцы, - нахмурился, сложив руки на груди. – И с кромийцами они водиться не хотят. - Странные какие-то, - озадаченно покачал головой. - А ты сам вообще, что делать собираешься? После того, как это письмо отнесешь, - кивнул ему на грудь. – К Кампу напрашиваться будешь? - Я к Даниэлю вернусь, - с усилием распустил туго затянутый ремень. Филипп бездыханно замер от такой новости: - В смысле? – опустошенно выдал его рот. - Он – мой брат, - устало повернулся к другу. – Я должен быть с ним. - Но он же тебя чуть на плаху не отправил! – громко возмутился, от чего лошадь испуганно дернулась, отскочив в сторону. - Не кричи так, - с укором стиснул губы и погладил спину кобылы, похлопал ее по шее, постепенно успокаивая от этого внезапного шума. – Тебе уж явно не надо, чтобы она от перепуга на дыбы встала. Филипп настороженно отступил от копытного, все еще негодуя от только что услышанной информации, и возвратился к Агату, на этот раз пытаясь сдерживать бурлящий внутри вулкан: - Даниэль тебя в темницу бросил, - сквозь зубы припомнил он ему. – Был этот бессмысленный суд, - зло показал на дворец, - на котором тебя обвиняли в том, что ты даже гипотетически сделать не мог. - И все же, - со вздохом посмотрел он на знакомого, наконец-то успокоив животное, - он – мой брат. Пускай и не самый близкий, но мой долг быть с ним рядом. К тому же, он извинился передо мной, - возвратился к сумке. - Оба императора извинились и оправдали меня. Я ни в чем не повинен. - Ты не представляешь, как ты меня сейчас злишь, - исказился в гневе, подняв плечи и насупив брови. – Неужели, ты настолько тупоголовый, что вернешься к тому, кто обвинил тебя в государственной измене и будешь прислуживать ему, как ни в чем не бывало? Агат молча посмотрел на него, выдержал недолгую паузу, и продолжил: - «Семья, король, Кромия.» - Это, конечно, все прекрасно, вот только в вашем девизе ни слова про честь нигде не написано. Откуда ты можешь быть уверен в том, что Даниэль снова так тебя не обвинит? - Я и не уверен, - продолжил распускать ремни амуниции. – Если это снова произойдет – снова будет суд, снова будут все выяснять. Филипп, то, что он… - Тебя спас Камп, - перебил. – Если бы не он, - притих, показывая в сторону дворца, - ты бы уже давно на виселице висел. Ты думаешь, суд был по инициативе Даниэля? Давида? Холодный посмотрел на него. - Они – императоры, - негромко напомнил Агату. – Им не нужен какой-то суд, чтобы доказать или опровергнуть твою вину, когда речь идет об измене. Если бы не Камп – никто бы не разбирался. Тебя бы казнили, пусть бы что ты кричал и пытался им доказать. Тот молча перевел взгляд на седло и с усилием поднял седельную сумку, перебросив ее себе на плечо. Поднял мешок, повернулся к Филиппу и бесстрастно повторил: - «Семья, король, Кромия.» Если член моей семьи убьет меня – значит такова моя судьба. Если меня посчитают виноватым – я подчинюсь и сам залезу в петлю. Если… - Да что ты за идиот?! – неожиданно вспылил, от чего кобыла пришла в еще большее беспокойство и начала подниматься на дыбы. - Филипп, сука! – испуганно уронил их вещи и схватил животное за поводья, пытаясь удержать его на земле. – Ты хочешь, чтобы тебя лошадь затоптала? – с укором посмотрел на него, положив руку на конскую голову в попытке ее успокоить. - А ты хочешь, чтобы тебя корона казнила? – недовольно посмотрел в глаза и чуть отступил, все же побаиваясь риска быть ударенным копытом. - Нет, не хочу, - злобно прошипел на него. - Тогда брось эту затею. Найди себе другого покровителя. - Я должен быть со своей семьей и… - У тебя ОГРОМНАЯ семья, - гневно напомнил, все же пытаясь сейчас говорить тише, чем бы он этого хотел. – Неужели, ты другого покровителя себе найти не можешь? Тот стиснул губы. - Ты, - сквозь зубы продолжил Агат, - вообще ничего не понимаешь в моей семье. Хватит указывать мне кому я должен служить. Мое счастье, что я вообще нашел с Даниэлем общий язык. Если бы не он – я бы пошел в армию или как мещанин работать. Жизнь во дворце – это купание в масле, где все мои обязанности заканчиваются тем, чтобы присматривать за императорской свитой. И ты хочешь, чтобы я променял эту жизнь на что-то другое? – недовольно кивнул в сторону. – Тебе ли не знать, какая жизнь ждет четвертого сына в семье. - Знаю я какая жизнь. - Так что же? Что бы ты сам выбрал на моем месте? Жизнь в роскоши под боком у императора, или ежедневный тяжелый труд в какой-то мастерской? И так понятно, какой вариант ты выберешь, - кивнул на него, намекая на любовь к роскоши. - Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ УМЕР! – прокричал ему на грани с отчаянием. Лошадь от этого снова пришла в беспокойство и еще большее, чем было до этого. На испуганном крике она вырвалась из удерживающих ее рук и поднялась на задние ноги, угрожающе начав бить собой по земле, опасливо выворачивая глаза в направлении источника шума, которого в освещаемых фонарями сумерках было не так просто увидеть. - ФИЛИПП! – тут же разгневался Агат, начав прыгать перед лошадиной головой, пытаясь ухватить ее поводья, при этом рискуя быть прибитым ее передними копытами. Но тот лишь испуганно сжался, с опаской наблюдая за поведением животного. Не успел он всего осознать и как-то отреагировать, отскочив в сторону, как копытное уже повернулось к нему задом и начало бить ногой, пытаясь попасть по цели. - Что вы творите, в конце концов? – неодобрительно подбежал к ним родственник Агата и тут же схватил поводья кобылы, мгновенно опустив ее голову к груди. - Филипп! – встревоженно отдал знакомому руководство над животным и тут же побежал к своему другу, видя, что лошадь все еще не успокаивается. Жемчуг стоял в том же месте в той же позе, совершенно парализовано и испуганно наблюдая за тем, как рядом с ним летают копыта, пытающиеся попасть точно по нему. Агат налетел на него, как ветер, тут же схватив за торс и унеся на пару метров. Поставил на землю и наклонился к застывшему в страхе лицу, что не сводило своего взгляда со взбушевавшейся лошади: - Как ты? Она не попала? «Если бы попала – он был бы уже мертв,» - мгновенно констатировали мысли. Блондин поднял к нему блестящие глаза и тут же ударился об его грудь лбом, крепко сжав торс руками. - Ты в порядке… - устало выдохнул Агат, погладив его заснеженную шапку перчаткой. – Просто испугался… - положил руки на плечи и утешительно похлопал. – Не переживай ты так, - возвратился к их прежней теме разговора, - умру я – будет другой. Даже если корона решит казнить меня – мое место займет другой Холодный. Нас слишком много для того, чтобы привязываться к кому-то конкретному. Филипп его жестоко оттолкнул: - Ты – дурак, которых еще свет не видывал, - шмыгнул носом и мимолетно вытер глаза, шокируя этим жестом знакомого. – Дурак, - обиженно его толкнул и пошел к их вещам, по которым еще немного и потоптается лошадь. Агат провел его взглядом, полным тотального ошеломления: «Он что, плачет…?» Разобравшись со своими вещами и с лошадью, которая совсем неохотно успокаивалась в человеческих руках, молодые люди разошлись. Филипп не сказал куда отправился, а вот Агат сразу же пошел в уже хорошо знакомые покои императора Даниэля, в которых он не встретил никого из своих знакомых. «Наверное что-то изменилось, за время моего отсутствия,» - окинул уставшим взглядом гостиную. На своих местах все так же находились кресло Сапфира, на котором видимо уже давно никто не сидел, туалетный столик Алмаза, за которым не было видно его привычных флаконов с какими-то средствами, зеркала на стенах, до которых доставали лишь подбородок Жемчуга, и пустой столик перед камином, за которым так часто можно было увидеть компанию из Бронзы и Янтаря, играющих в карты или шахматы, по соседству с которыми так часто крутился Опал. Здесь было необычайно пусто, так, будто бы весь шум и гам, которые тут царили когда-то, бесследно исчезли, без возможности возвратиться. «Даже когда Даниэль сбежал и все разъехались, - с печалью направился внутрь, - тут было больше жизни,» - прошел мимо диванчика перед камином, с которым было связано так много разных событий. Сами собой, на Агата нахлынули воспоминания о том, что же здесь происходило когда-то. Вот на этом месте спали те неугомонные голубки, с каждым разом все ближе отползая к огню, вон там возле столика когда-то похрапывал Бронза, развалившись во все стороны, а посреди дороги обычно укладывались Изумруд с Рубином, мешая остальным спокойно пройти от одной двери к другой. Где-то неподалеку было место Золота, на каком-то расстоянии от него - Жемчуга, что постоянно собачились друг с другом, а где-то предпочитал укладывать свой матрас и сам Агат, которого будили самым первым, при подъеме монарха. Эта комната когда-то была наполнена такими разнообразными запахами, голосами и звуками, что исходили от стольких близких друг к другу людей, а теперь… Все они куда-то подевались. Кого-то вынудил уйти Даниэль, действуя под влиянием своего брата, кто-то пожелал уйти сам. Но именно сейчас, здесь не было жизни, не было той атмосферы уюта, небольшого братства, что было подвержено разврату каждый божий вечер. Здесь было тихо, пустынно и совершенно не «тепло», пускай в камине и горели какие-то угли. «Когда-то, все мы были семьей, не имеющей между собой кровного родства, - со вздохом оглядел он гостиную. – А сейчас… Каждый… - стиснул губы, отворачиваясь в сторону. – Кто действительно повинен в том, что вся наша идиллия претерпела подобный крах?» - открыл двери спальни и вошел внутрь. Достав из сумки некоторые вещи, которые требовалось передать самому Даниэлю от маркиза Хории, молодой человек отправился в гардероб, где переоделся в свой привычный придворный костюм, и разобрал остальные вещи, после чего отдал седельную сумку лакеям, дабы они отнесли ее в конюшни. Поправив свой внешний вид перед зеркалом, Агат взял в руку свиток с семью печатями, что свисали с него на шнурках, и отправился на поиски императора, ожидая повстречать его в одном из салонов. К превеликой удаче, молодому человеку посчастливилось встретить не одного, а сразу двух императоров, что сидели за одним столом с их немногочисленными приближенными, где Давид играл в кости, находясь под взглядами других аристократов. - Я думаю, до такого не дойдет, ваше величество, - кинул кости Александр, выпуская струю белого дыма в сторону. - Хаха! – отреагировал на это правящий император, на которого с кислым выражением лица покосился Даниэль, все еще не изменивший своего отношения к азартным играм. – А есть ли в этом вообще какой-то смысл? – забрал к себе кости, на которых выпало 2 и 4. – Маркизство Дель-Реви и так уже принадлежит мне! – поколотил кубики в специальной чаше и выбросил их на стол. - Ну, - неоднозначно подал свой голос зять, глядя на то, как выпало 6 и 3. - можем сыграть на его независимость, но не думаю, что мне удастся выиграть у вас такую ставку, - собрал кости. - Не находите такую ставку слишком дерзкой? – любезно посмотрел ему прямо в душу. - Об этом я и говорю, - встряхнул кубики, не поднимая к нему взгляда. – Проигрыш все равно на моей стороне, - выбросил кости на стол, выбив 5 и 6, задержав на них задумчивый взгляд. Именно в этот момент и решил к ним вклиниться Агат, желающий как можно скорее исполнить свой дружеский долг: - Ваше величество, - склонился он возле Давида в глубоком поклоне. - Ох! – испуганно подскочил развеселенный император и тут же обернулся: - Не подкрадывайся так внезапно! - Извините, ваше величество, - почтительно склонил голову и неторопливо выровнялся. - О! Агат! – с улыбкой припомнил его лицо монарх. – Или Адам? – озадаченно переменился. – Как тебя зовут вообще? - Можете называть меня Агатом, - благосклонно кивнул. Даниэль, вместе со своим окружением, посмотрел на своего прошлого подчиненного: - Где ты пропадал все это время? Я думал поговорить с тобой, а ты уехал куда-то. - Мне необходимо было взять у коллегии судей один документ, - уважительно показал им свиток. – Ваше величество, - опустил взгляд к Давиду, - могли бы вы прилюдно его прочитать? – протянул к нему бумагу, с которой выпали больше пяти разнообразных печатей. - А в чем дело? – озадаченно взял этот листок. – Мы с маркизом виделись не так уж давно, - начал неторопливо раскручивать свиток. – Возник какой-то срочный вопрос? - Скорее, не был разрешен один… - неловко сложил руки за спиной, взволнованно наблюдая за последующими действиями монарха. Давиду даже стало интересно, что же такое они с Холодными не успели обсудить за тот день, что они находились при его дворе. Развернул документ, высвободив ряд именных печатей, сразу же бросив взгляд на фамилии их обладателей и подписи всех этих людей, что располагались каскадом. Окинул взглядом не такой уж большой текст, мимолетно охватив его смысл, и неудовлетворенно покосился на стоящего рядом Агата, посмевшего прилюдно выставить своего императора настолько забывчивым и несобранным человеком, после чего бросил недовольный взгляд на близнеца, которому он приказывал разобраться с этой проблемой самостоятельно, а он ничего с ней не сделал. Даниэль от самих этих глаз понял, что разговор после ужина между ними будет не самым милым. - Хах, - легко отозвался Давид, возвращаясь к документу, - со всем этим судом и январскими делами, которыми нас занял маркиз после суда, мы совершенно забыли о том, чтобы попросить у коллегии данный документ, - скрывая под личиной одобрения крайнее раздражение, молодой человек прочистил горло и гласно начал читать всем присутствующим вердикт суда Холодных, относительно причастности к этому делу Людовика Кери, которого те признавали невиновным, что подтверждали все те судьи, оставившие на данном документе свои подпись и именную печать. Услышав о чем именно идет речь в этом свитке, Даниэль сам собою сжался, понимая насколько же «ласковые и милые» слова ждут его от родного брата, после ужина, когда они останутся наедине. Александр, слушая все это, в некотором роде даже удивлялся безответственности императоров и всех их окружающих людей: «У Кери уже случился срыв, а они только сейчас вспомнили о том, что его нужно оправдать перед придворными? Они бы еще через месяц про него вспомнили,» - отвел взгляд. Золото вслушивался в эти слова с некоторой опаской и настороженностью. Совсем уж не хотелось ему верить в то, что этот человек совсем не причастен к тому нападению: «Он – нориец, - недовольно думал про себя рыжий, полагая, что этим все сказано. – Им лишь бы кромийского монарха убить. А они его еще и оправдывают.» Кроме того, Карл опасался того, что Людовик снова захочет возвратиться под крыло к Даниэлю, а тот его как обычно легко и быстро к себе подпустит, не взирая ни на что. В то же время сами друзья господина Кери, наконец-то выдыхали с облегчением. Такое долгое дело, грязные слухи и сплетни, относительно этого норийца, что находился так близко к императору и помог убийце проникнуть к нему в опочивальню – все это оказалось чьей-то клеветой, что не имела ничего общего к реальности. Сами Холодные, а за ними и императоры признали этого человека невиновным, а значит, он и является на самом деле невиноватым. С Людовиком снова стало безопасно общаться, не имея риска потерять в своей репутации, которая не у всех его друзей была идеальной. Но сам Людовик об этом объявлении не знал до тех самых пор, пока к ним не пришел Агат, уже не имеющий в своем владении того драгоценного документа, ради которого он носился по всей Хории, в поиске уже разъехавшихся по своим усадьбам судьям. Остановившись перед закрытой стражами дверью, молодой человек кивнул уже знакомым мужчинам, намекая на то, что он хочет посетить живущих здесь людей, и сложил руки вместе. Мартин обернулся и отчетливо, но негромко постучал в покои, тем самым сообщая, что кто-то к ним пришел. Звоночка охрана не дождалась, так как совсем скоро дверь сама приоткрылась, являя гостю выглядывающего из комнаты опечаленого Густава. - Привет, - позитивно кивнул Агат. – У меня шикарные для вас новости, - лучезарно поднял плечи, буквально сияя от переполняющей его радости. - Угу, - непримечательно кивнул синеглазый и открыл ему, возвращаясь внутрь: - Заходи. - Так вот, - направился вслед за ним и прикрыл за собой, зашторил плотный занавес, - я только что ходил к императорам и принес им вердикт суда Холодных, - прошел с ним к столу и остановился, сложив руки за спиной, будто ожидая похвалы в свой адрес: – Давид при всем салоне прочел их вердикт, в котором говорилось об абсолютной непричастности Людовика к этому делу. Императоры собственными языками подтвердили его невиновность, - довольно кивнул и повернулся в направлении лучшего друга, желая увидеть его широкую улыбку, в ответ на это прекрасное известие. Но к волнению и настоящему ужасу, что заставляет волосы на теле становится дыбом, он увидел лишь человека, что будто и не слышал его, продолжая беспокойно дергать свой парик из стороны в сторону, нервно пытаясь уложить его поверх своих волос, попутно что-то бормоча себе под нос. Блондин никого не видел, никого не слышал. Казалось, для него вообще не существует сейчас ничего, кроме него и этого чертового парика, который все никак не сядет на его голове так хорошо, чтобы его это устраивало. Людовик смотрел в зеркало на свою голову, на пальцы, на лоб, виски и сам парик, но никак не на Агата, из-за которого совсем недавно он не мог уснуть, сначала волнуясь из-за его казни, а потом и из-за приближающегося суда, выжавшего из него весь покой и силы. Казалось, он вообще позабыл о своем друге, заполнив свои мысли лишь внешним видом, который он не мог привести в достойное состояние уже более двух часов. Густав с сочувствием повернулся к Людовику и тяжело вздохнул, глядя на его не успокаивающееся состояние. - Это… - настороженно показал на блондина Агат. – Что…? Что с ним? – озадаченно скривился, вообще ничего не понимая. - Конечно, когда я уезжал, он не был в порядке, но… - направился к нему. – Мне кажется, ему было лучше… - Он меняется… - пошел следом синеглазый. – Луи, - подошел к любимому и наклонился возле его плеча. - Не трогай меня! – раздраженно отпрянул. - Прости, - стиснул губы и отстранился, чувствуя боль от таких слов и тона. – К нам Агат пришел… Давид оправдал тебя перед придворными. - Агат? – дергано обернулся тот на друга, на миг забывая о парике. - Ты изменился… - сомнительно оглядел его Холодный, стоя в паре шагов. - Он говорит правду? – указал пальцем на любовника. - Да. Я приехал сегодня с вердиктом суда Холодных. Давид зачитал его при всем салоне. Он оправдал тебя. - А кто там присутствовал? - В каком смысле? – озадаченно нахмурился. - Там были оба императора, Золото, Александр, Бронзу видел и Жемчуг со мной приехал. Я не присматривался к тем, кто еще там был, но это же Большой салон, слухи от него разлетаются со скоростью ветра. Уже через час, каждый будет знать об этом объявлении и твоем прощении. - Угу, ладно, - сказал так, будто для него это не имело никакого значения и отвернулся к зеркалу, продолжив устраивать на своей голове парик, в то время как мысли начали погружаться в размышления о том, что же завтра надеть и как выглядеть, дабы его возвращение в светскую жизнь было таким же феерическим, как он этого хотел, с важным видом приготовившись рассказывать старым друзьям о том, чем он занимался и где он был, что чувствовал, какой новый узел для шейного платка он придумал, пока все они продолжали считать его виноватым в том, к чему он не имел никакого отношения. Голова занялась одними лишь идеями и предвкушением завтрашней встречи, в то время как Агат остался без малейшего внимания к своей персоне. Озадаченный таким приемом Холодный, тут же посмотрел на Густава. Тот сочувственно пожал плечами и ладонью позвал с собой. Они сели за обеденный стол. - Что это с ним вообще? – тихо и немного возмущенно указал Агат на друга. – Когда я уходил, он был другим. Он все еще в обиде на меня? Или вы только что поссорились? Какого черта он отогнал тебя? Вы же были приторно-сладкой парочкой. Что случиться успело, пока меня не было? Он задавал так много неудобных и наводящих на печаль вопросов, что Густав сам собою вздохнул, опуская голову: - Последнее время, он такой постоянно. Он стал раздражительным. Меня не слушает, только своими мыслями занят… - тяжело вздохнул. – Послезавтра, - поднял к Агату глаза, - у меня снова встреча с партнерами. Сможешь занять его на это время? Он полюбил гулять. Прогуляйтесь, может быть в Рукталу отправьтесь, повеселитесь, пока я занят буду. От одиночества, ему становится хуже, - печально взглянул на беспокойного Людовика, занятого одним лишь париком. – Может быть, сейчас он такой, как раз из-за того, что мы весь день не виделись… - Вот только что-то я не заметил в его голосе тоски по тебе, - с укором кивнул на него. - На людях, он не такой, - вернулся к Холодному. – Когда он в обществе, ему становится легче. Только здесь, он вот такой… - повернулся в сторону любимого, которого все не могло отпустить то волнение по поводу его прически, которое стало настоящим мучением и пыткой как для остальных, так и для него самого, для парика, чьи крайние волоски уже растрепались, начав смотреть в разные стороны. К ужину, Людовик оставил свою прическу, но не потому, что ему наконец-то удалось уложить парик так, как ему хотелось, а потому, что остальные уже четверть часа ждали его за столом, не решаясь начать трапезу без него. - Ты уже так замучил свой парик, что лучше бы вообще к нему не прикасался больше, - с неудовольствием проследил за его приближением Агат, замечая тотальную растрепанность и несобранность белой конструкции на голове. Филипп, которого пригласили к ним за компанию, видя все тоже самое, предпочитал сидеть молча: «Неизвестно, что этот самовлюбленный дылда сделает мне, если скажу, что он сейчас выглядит как чучело…» - Агат, - едва слышно шикнул на приятеля Густав и повернулся к возлюбленному, одаривая его нежной улыбкой: - Не слушай его. Завтра позовем парикмахера и он снова зачешет твой парик… - Зачем мне парикмахер? – чуть ли не возмущенно сел рядом с ним Людовик. – Я что, сам не могу сделать себе прическу? – поправил шапочку из волос и положил едва дрожащие ладони на стол, которым не терпелось снова взяться за свое. - Ну что ты… - ласково улыбнулся ему синеглазый. – Ты умеешь делать прекрасные прически, даже на собственной голове, а с париком, который ты можешь снять и рассмотреть его со всех сторон, ты настоящий шедевр создашь… - потянулся рукой к любимому предплечью. - Вот именно! - сурово ему кивнул, отпугивая этот успокаивающий жест, и подозвал слугу с водой в миске, в которой он сполоснул свои пальцы. Гости, заметив такое непривычное поведение тех, кто готов был целыми днями шептаться, целоваться и нежно обниматься, явным образом насторожились. Пускай они и видели Людовика в гневе, даже в гневе на Густава, но именно сейчас ситуация казалась не такой однозначной, как месяц назад. Руки блондина тряслись, лицо его находилось в постоянной гримасе волнения, а глаза то и дело бегали от предмета к предмету, не находя себе покоя. Непонятно, что сейчас происходило в его мыслях. Не понятно, как он поведет себя через минуту или две. Не понятно, как отреагирует на то или иное слово. Казалось, Людовик стремительно теряет свой разум. И чем дальше – тем больше непредсказуемости он в себе таит. При такой картине, свежая ссора между Агатом и Филиппом, отошла не на второй, а на третий или даже десятый план. Они успели позабыть о том инциденте с лошадью, о нелестных словах в адрес друг друга, когда увидели с какой нелюбовью и раздражением Людовик отпугивает от себя мягкие руки Густава, желающие успокоить его своим касанием. Один раз, другой, третий, и граф, сам того не замечая, начал одергивать пальцы еще до того, как любимый заметит его намерения. Он тянулся к плечу, но тут же подбирал ладонь к себе. Откладывал вилку, чтобы положить руку на локоть и вскоре отказывался от этой идеи. Сочувственно смотрел на него, желая приголубить рядом с собой, и встревоженно отводил взгляд, едва встретившись с его глазами. Густав поникал, как цветок без солнца, не имея возможности помочь тому, кого он всей душой любил. Он видел это беспокойство, этот бегающий взгляд, дрожащие руки, бледную кожу и дерганные движения. Людовика хотелось очень крепко обнять, прижать к сердцу и начать шептать на ухо самые нежные слова, лишь бы развеять эту бурю, успокоить, лишить всего этого волнения, чего любимый просто не давал ему сделать. К ночи, когда молодых людей уже покинули абсолютно все, Густав хотел снова прикоснуться к Людовику, одаривая его лаской и теплом, но в последний момент передумал, вспомнив как же раздраженно реагировал тот на его жесты весь вечер. С сочувствием поджав руки к груди, граф отступил, не желая ему мешать в своей вечерней деятельности за туалетным столиком. Непосредственно перед сном, когда они уже легли в кровать и приготовились закрыть на всю ночь глаза, Густав вновь потянулся к любимому, лежащему на спине, и даже пополз в его направлении, как почувствовал, что тот повернул к нему голову. Вообразив себе невероятно холодный и совершенно неприветливый взгляд, граф оставил свою идею, перевернулся и отполз к самому краю, где с болью закусил край одеяла и затаил дыхание, мучительно выдавливая из себя бессильные слезы. Ощутив, как тот отстранился, блондин тоже отвернулся, с новым беспокойство забегав глазами по темной ткани балдахина, с ужасом осознавая, что его любовь с Густавом висит на волоске от неминуемого расставания, который вот-вот выпадет у него из головы и останется прямо на подушке, без возможности возвратить все обратно. «Я был сегодня ужасен, - в панике прижимал он одеяло к груди и холодный медальон к сердцу, вспоминая, как Густав отводил от него взгляд, не желая смотреть. – Этот парик был отвратителен. Мое лицо – сухим. Волосы – ломкими. Костюм – устаревшим. Макияж – смазанным. Я должен быть красивее. Я обязан вернуть красоту, - решительно и со страхом впился пальцами в плотную ткань. – Обязан. Обязан. Обязан. Обязан. Обязан,» - без остановки крутилось у него в голове до середины ночи.