Deadstar

— Ну как? Настроение создать новый шедевр? — веселится Чживон, распахивая дверь и пропуская Ханбина первым войти в студию.       Но после тот встаёт чуть ли не на пороге, а Бобби, не придавая этому значения, обходит его, бросая рюкзак на пол рядом с тёмным кожаным диванчиком и направляется к столу, чтобы включить компьютер. Сзади не слышится ни шагов, ни шороха одежды, поэтому он разворачивается узнать, что случилось. — Ханбин? — Чживон вопросительно смотрит на начавшего медленно подходить к нему друга.       БиАй не отвечает, лишь замирает очень-очень близко и дышит рвано. Чживон не знает, что делать, беспокойство от молчания накатывает ещё сильнее. Он никогда не мог оставаться равнодушным к лидеру, никогда не мог сохранять какую-то профессионально-уважительную грань. Ханбин слишком долгое время оставался сильным, никому ничего не показывая, чтобы продолжать это делать ещё и при Бобби, поэтому БиАй просто обхватывает его талию и прижимается носом к ключице, по-детски щуря глаза и поджимая губы. Именно в такие моменты Чживон вспоминает, что их непоколебимый, уверенный и заботливый лидер младше его. Пусть и на год, но всё же младше, это пробуждает в душе особый трепет. — Ханбин-а… Ханбин, всё хорошо, — взрывной, неуправляемый Бобби бережно прижимает к себе БиАя и гладит его по жестковатым осветлённым волосам. Он, подчиняясь какому-то неизвестному чувству, оставляет на макушке лёгкий поцелуй, стараясь выразить всё своё сочувствие и участие по отношению к чужим проблемам, но это оказывается неверным рычагом. Ханбин поднимает на него глаза.       Жест, бередящий вновь открывшиеся недавно раны, оказывается триггером, Чживон ждёт, что глаза напротив вот-вот заблестят от слёз или вновь закроются, или вместе со слегка вздёрнутым носом спрячутся в его же джинсовке, но этого не происходит. Вместо этого Ханбин подаётся вперёд и легко касается своими губами чужих. Он жмётся так, будто боится удара или толчка, но, несмотря на это, не собирается отступать. В этом весь лидер iKON. Что бы не произошло, он будет идти до самого конца и рвать всё и всех на своём пути. Это всплыло ещё на Show Me the Money, на самом первом этапе, когда перенервничавший Ханбин забыл собственную лирику. И ни презрительно смеряющий взгляд Доки, ни распахнутые в ужасе глаза Чживона, ни ещё сотни глаз, смотревших на него, не помешали выйти вперёд и устроить шоу. Вот и теперь, Ханбин точно должен знать, что его ждёт, но всё равно прикусывает чужую нижнюю губу и обвивает руками шею. И Чживон сдаётся. Сдаётся, как Доки тогда. «За дерзость».       Перед Ким Ханбином невозможно не сдаться. Он отвечает на поцелуй, аккуратно раскрывая чужие губы и проскальзывая внутрь языком. Ханбин весь нежный и тёплый, целоваться с ним приятно, он двигается не спеша и вкладывает в этот поцелуй всё, что только может вложить. Поёт, как в последний раз, танцует, как в последний раз, и целуется тоже, как в последний раз. Это заставляет Бобби крепче стиснуть пальцы на чужой кофте, потому что так нельзя. Если каждый раз думать, что этот раз последний, — вскоре ничего не останется. Если вкладывать каждый раз всё, что у тебя есть, — то скоро вкладывать будет нечего. Чживон живёт по тактике взлётов и падений — лучше один раз обвинят в лени и беспечности, а в следующий — будут смотреть, открыв рты. Ханбин же хочет только взлётов, но жизнь строится так, что кажется, будто на его пути одни падения.       Бобби задевает краешком клыков чужую губу слишком сильно, и БиАй тихо стонет в поцелуй, вжимаясь бёдрами и толкая Чживона на стоящий позади них диван. После усаживается сверху, берёт и укладывает чужие руки себе на талию, а сам запускает тонкие пальцы в тёмные мягкие волосы. Его плюшевая белая кофта распахивается и съезжает с одного плеча, останавливаясь на локте. Светлая майка с широкими проймами сбивается набок и открывает бледную тонкую кожу, натянутую на выступающие рёбра, яркие рисунки татуировок и начало рельефных мышц груди. Чживону хотелось бы, смотря на такое тело, вожделенно сглатывать слюну, но вместо этого приходится проглатывать только горький ком и подступающее чувство тревоги. Ему лучше дать сигнал «стоп» как можно раньше, закончить всё это до того, как начнётся, но он не может. Язык мёртвым грузом лежит во рту, в котором хозяйничает язык Ханбина. Тело не слушается от того, с каким чувством отчаяния двигается БиАй — проезжается по бёдрам, гладит по волосам, что-то тихонько довольно мычит и цепляется за Бобби так, будто он его спасательный круг, последний луч света в этом бренном мире.       Ханбин отстраняется первым сам, он долго смотрит в глаза Чживону и печально улыбается. Эта улыбка разбивает что-то внутри Бобби, и осколки осыпаются сверкающим дождём, такой же дождь льётся в глубине глаз Ханбина. Чживон прячет нос и стыдливый взгляд в чужом изгибе шеи, легко прижимаясь к этому месту губами, и этот жест выглядит так, будто он пытается извиниться. Ханбин понимает его без слов. — Ханбин-а… Я не могу. Прости, пожалуйста, — жалобно скулит Бобби и думает о том, что если бы его таким увидели-услышали фанаты, никогда бы не признали его.       Он легко немного задирает майку и абсолютно без какой-либо страсти, просто заботливо и бережно проводит по фарфоровой коже на рёбрах и чересчур ярким рисункам татуировок. Обычно слишком чувствительный Ханбин даже не вздрагивает, не поводит плечом и не покрывается мурашками. Он подавлен и только слабо улыбается. Он медленно леденеет и коченеет, словно мертвец.       Холод обволакивает комнату, и БиАй чувствует это первым, дергая свою тёплую кофту обратно на открытое плечо и слегка кутаясь в неё. Он не сразу слезает с чужих коленей, будто пытаясь растянуть время, а Бобби его никуда и не гонит. — Я люблю тебя, — шепчет Ханбин и прижимается губами к острой скуле. — Я знаю…

***

      Ханбину было плохо с самого утра. Сначала это было лёгкое чувство тошноты, но он, неохотно помешивая ложкой жидкость в стакане, всё-таки пытался влить в себя кофе, и это удалось. Потом он немного ожил и занимался всеми запланированными делами из, казалось бы, бесконечного списка. Студия, тренировочный зал, пара встреч, но по пути, уже сам не знает куда, почувствовал возвращающееся недомогание и привалился к плечу Чжинхвана, ловя подозрительно холодный и настороженный взгляд Чжунэ. — Одна фотка, и весь интернет кричал бы о том, какая мы с тобой замечательная пара, — весело щебечет Чжинхван, морща нос от щекочущих при повороте головы чужих светлых волос. — Мне что-то нехорошо… — еле выдавливает из себя БиАй. — С чего бы? — непонимающе и уже взволнованно спрашивает Чжинхван, и Бобби на переднем сиденьи напрягается, слегка поворачивая к ним голову. — Не знаю, с утра тошнит. — Может, ты беременный? — несмешно шутит исполняющий роль подушки, но Чжунэ это не останавливает, и тот всё равно смеётся над его словами. — Ты дурак? — хмурится Ханбин. — Эй, я вообще-то твой хён! — Ты дурак, хён? — исправляется БиАй, и вновь засмеявшийся Чжунэ всё-таки получает заслуженную затрещину.       Но когда машина останавливается, Ханбину приходится оторвать чугунную голову от такого удобного плеча Чжинхвана и соскрести себя с сиденья. Дверь открывается, и за ней стоит уже выскочивший из автомобиля Бобби, который теперь протягивает ему руку, предлагая помочь, и кто такой БиАй, чтобы отказывать заботящемуся старшему. Но ни слова они больше не говорят.       В обед Ханбин ещё более неохотно ковыряет свою порцию, на которую уже косятся несколько пар голодных глаз, надеясь, что она всё-таки перепадёт им. Разговоры и смех ребят звучат в голове белым шумом, чувство реальности происходящего потихоньку ускользает, и БиАй не понимает, то ли он сейчас очнётся, то ли упадёт в обморок. Овощи кажутся переваренными и несолёными, лапша холодной, а вилка раз за разом издаёт неприятный скрежет, касаясь тарелки. Кто-то случайно пинает его стул и извиняется, кто-то задевает локтём его локоть. Половина порции всё-таки оказывается внутри, о чём он потом пожалеет. В итоге Ханбин встаёт, хватаясь за деревянную поверхность стола, чтобы удержать равновесие, потому что перед глазами всё плывёт, а ноги слегка дрожат, молча кивает ребятам и уходит под взволнованные взгляды Чживона и Чжинхвана, оставляя свою тарелку на месте, хотя через секунду её уже подтягивают к себе чужие загребущие руки, владельцу которых еда не кажется ни холодной, ни неаппетитной.       Вечером происходит кульминация, когда Ханбин слоняется по комнате, пытаясь успокоить нарастающее с каждой секундой чувство тошноты, и думает, что всё-таки приправить ещё всё это крепким алкоголем было очень плохой идеей. Он слегка пружинит на ногах, держится руками за голову, пытается отвлечься видом за окном или записями, разбросанными на столе, или содержимым своих полок, подпрыгивает, потом ложится на кровать. Белый потолок кажется ему чуть более интересным, но на очень недолгое время, и в конце концов он вскакивает и пролетает по коридору, цепляясь дрожащими пальцами за холодную ручку двери ванной комнаты. А потом склоняется над унитазом, его желудок сокращается, и то, что он отчаянно пытался сегодня съесть и выпить, выходит обратно. Всё тело трясётся, ступни и кисти невыносимо мёрзнут, его выворачивает ещё и ещё, и он удивляется, потому что столько он сегодня вроде не ел. Ханбин падает рядом с унитазом, прислоняясь головой к прохладному шкафчику под раковиной, и пытается восстановить дыхание. Где-то на фоне, кажется, слышится звук открывающейся двери, когда он вновь корчится в рвотных позывах. Первая мысль — что пришёл чуткий Чжинхван, услышавший, как БиАй бежал в туалет, и помнящий его слова о том, что ему нехорошо. Но руки обхватывающие его спину совсем не похожи на руки Чжинхвана, они гораздо крепче, горячее, и на запястьях висят цветные фенечки и металлические браслетики.       Чживон садится рядом и гладит его вдоль позвоночника, убирает с лица отросшие светлые пряди и тычется, словно котёнок, губами куда-то в лопатку. Ханбину хочется сказать, чтобы он ушёл, ему не хочется, чтобы хён видел его сейчас, видел его таким, и вообще… Но он не может, ни физически, ни морально. Язык не поворачивается попросить Бобби уйти, рот не открывается в ожидании новой тошноты.       Ханбин вновь падает на пол, откидываясь в кольцо рук Чживона, и дышит прерывисто, но стараясь делать вдохи глубокими и выравнивать их. Они сидят так несколько минут, прежде чем Бобби спрашивает: — Всё?       БиАй лишь кивает головой, подбирая под себя ноги и пытаясь встать. Чживон поддерживает его под руки, создавая опору, и наклоняет над ванной, включая воду. — Умывайся и иди в спальню.       Когда Ханбин засовывает пальцы под холодные струи воды, он слышит звук открывающейся и закрывающейся за Бобби двери, а потом тщательно полощет рот, проводит ледяными ладонями по лицу и вытирает его несколько минут полотенцем, оттягивая момент возвращения в комнату. В скорее всего пустую комнату.       Наверное, он слишком плохо думает о Чживоне.       Тот сидит на краю его кровати и резко отрывается от увлечённого разглядывания своих сцепленных на коленях пальцев, смотря на Ханбина, когда тот заходит. Бобби подзывает его руками и укладывает на край кровати, а сам прижимается к стене. Ханбин ложится, отвернувшись от Чживона, сразу закрывая глаза и ничего не ожидая. Он подтягивает к себе ноги, сворачиваясь калачиком, пытаясь уменьшить ноющее чувство в животе и ком в горле, и трясётся то ли от холода, то ли от напряжения ещё присутствующего в организме после тщательного полоскания. Кровать скрипит, и матрас сзади прогибается.       Чживон берёт одеяло, натягивает на них обоих и ложится, зарываясь носом в волосы Ханбина и оплетая его руками и ногами. Он мерно дышит и поглаживает чужие голени тёплыми ладонями. Осязание крепкой груди позади и сильных рук чуть придавливающих собственные плечи к телу успокаивает БиАя, облегчает неприятные ощущения внутри и заставляет расслабить крепко зажмуренные веки. Он рад, что тот не болтает, как обычно, и ничего не спрашивает. Он думает, что хочет остаться так ещё надолго.

***

      По дороге стелется пыль, и лунный свет разливается по асфальту неровной лужей. Где-то в стороне вдруг лает собака, из-за чего не ожидавший посторонних звуков Бобби вздрагивает, а Ханбин, погружённый в свои мысли, даже не моргает. Он думает о том, что у Чживона, наверное, тёплые руки, и ему хочется до них дотронуться, переплести пальцы, но он и так в последнее время позволяет себе слишком много вольностей, и хотя Бобби бы явно не вырвал свою ладонь и не отшатнулся бы от него, он лишь поводит озябшими плечами и поправляет съехавшую расстёгнутую плюшевую кофту.       Чживон останавливается и дёргает его за низ этой самой кофты, заставляя тоже прекратить движение. Ханбин недоумённо смотрит на него, пока чужие пальцы берутся за замок и поднимают собачку до середины груди — идеально, потому что выше неудобно, а ниже холодно и она постоянно пытается распахнуться. — Зачем? — спрашивает Ханбин и хмурит тонкие брови. — Ты же замёрз, — легко отвечает Чживон, но не идёт дальше, а ждёт, пока первые шаги сделает БиАй.       Ханбин только хмыкает, пожимая плечами и продолжает движение. Он спрашивал совсем не об этом, но Бобби это и так знал, поэтому, раз он не хочет отвечать, значит, задавать вопрос ещё раз смысла нет. Они идут по тёмной улице, слабо освещённой фонарями, и свежий воздух легко обдувает лица. Чживон увлечённо разглядывает асфальт в поисках камешков, которые можно пинать перед собой, а Ханбин смотрит на усыпанное точками звёзд небо, уже погасшие вывески магазинчиков и окна домов и дорогу впереди, на которой смыкается чёрное полотно. Он думает о том, что Бобби, наверное, предпочёл бы поехать с водителем, чем идти пешком, но потом смотрит на его светлое, безмятежное лицо и отгоняет эти мысли. Во-первых, уже всё равно поздно, во-вторых, дышать свежим воздухом полезно, особенно для них, не имеющих обычно ни секунды свободного времени, чтобы ещё организовывать прогулки.       Ханбин резко останавливается, и Чживон, делая всего лишь один лишний шаг, замирает следом. БиАй вглядывается в какой-то куст, стоящий за невысоким серым заборчиком, окружающим клумбу. — Что это?       Ханбин тянет пальцы к крошечным цветочкам, а Бобби пытается вглядеться и понять, какого они хотя бы цвета. Они оказываются светло-фиолетовыми. Ханбин легко-легко проводит по крошечным лепесткам подушечками пальцев, осторожно трогает саму веточку и зелёные листочки чуть ниже. А потом резко подносит руку к лицу, и Чживон пугается того, что тот начал плакать. Но уже через секунду БиАй наклоняется к веточке с цветами и проводит по лепесткам кончиком носа, вдыхая запах. — Это сирень. Подойди ближе, хён, — просит Ханбин, поворачиваясь к Чживону.       Тот слушается и подходит ближе, следуя примеру и наклоняясь к цветам. Это действительно приятно, запах нежный и сладковатый, а сами лепестки мягкие и гладкие, но через секунду Чживону очень хочется чихнуть, что он и делает, еле успев отвернуться. Ханбин рядом с ним начинает звонко смеяться, и Бобби удивлённо смотрит на него. — Извини. — Будь здоров.       Ханбин очаровательный, он всё ещё смеётся, прикрывая ладонью лицо и щуря глаза. Смеётся тихо, спокойно, а не заливаясь, стуча ладонями и топая ногами, как обычно это делают одногруппники. Чживон легко улыбается в ответ. — Ладно, пойдём, — успокаивается Ханбин и кивает на дорогу впереди, Чживон согласно мотает головой в ответ, но когда БиАй начинает идти, не спешит следовать за ним.       Бобби вновь подходит к растению и осторожно отламывает ту самую, приглянувшуюся Ханбину веточку, затем складывает руки и склоняет голову в молчаливом извинении, и торопиться догнать отошедшего друга. Чживон протягивает ему сирень на раскрытых ладонях, и БиАй замирает, смотря на неё, а потом осторожно поднимает кончиками пальцев и подносит сначала к лицу, а после прижимает к груди. — Только больше не делай так, — просит Ханбин, а Бобби лишь улыбается в ответ. Совсем как ребёнок…       Они идут дальше по тишине, темноте и пустоте. Чживон лелеет в памяти счастливые искорки в глазах Ханбина, когда тот смеялся и когда принимал его подарок. Им в последнее время слишком тяжело. Ханбин сжимает тонкими пальцами совсем тонкую веточку сирени и надеется, что Чживон не видел его блестящие щёки, когда тот наклонялся к цветам и когда принимал подарок от него.

***

      Ноги Ханбина заплетаются, когда он идёт по настолько знакомому коридору, что аж больно. Он думает, что возможно не стоило пить, и ловит себя на мысли, что уже так думал… и не раз. Выпить сегодня было необходимо, хотя бы для смелости. Если бы ноги дрожали из-за алкоголя, всё было бы гораздо проще. Перед глазами всё ещё стоит образ Чживона, с которым он столкнулся прямо на входе, хотя так молился не встречать его сегодня вообще, но казалось, что Бог всегда был глух к его молитвам. Возможно, стоило набить пару религиозных тату, как у Зико-хёна, например, возможно, ему бы не помогло и это.       Чживон стоял и смотрел на него, растерянно хлопая глазами и приоткрыв рот, как будто увидел восьмое чудо света, раньше Ханбину бы, может, и польстило столь яркое проявление нетипичной для Бобби эмоции, но сегодня он хотел лишь только проскочить мимо и избежать каких-либо вопросов, разговоров и прочего. Они уже и так всё проговорили, чувствительный БиАй уже и так всё выплакал, но у Чживона всегда оставалось, что сказать, и Ханбин больше так не мог. Это и было причиной, почему его телефон не работал несколько дней, лежал куском мёртвого металла и пластика на тумбе возле кровати, не позволяя звонкам и сообщениям Бобби прорваться через эту блокаду.       Но сегодня нужно было приехать в YG. Приехать, может, в последний раз… Может, конечно, нет, за это ручаться никто не мог, но БиАй даже не знал, от наличия какого варианта ему хуже. Уйти и забыть или возвращаться и помнить. Чужие пальцы сомкнулись на запястье, не дав Ханбину дойти пару шагов до лифта. Губы Чживона вновь раскрылись, а глаза непонятно сверкнули. — Ханбин-а…       БиАй не успел нажать на кнопку лифта, рядом тоже никто не стоял, поэтому раскрывающиеся двери стали неожиданностью для Бобби и снизошедшим спасением для Ханбина. Ровно до того момента, как из них вышли Чжинхван с Чжунэ.       Ханбин глухо простонал и выдернул свою руку из крепкой хватки Чживона, обогнул внезапно появившуюся парочку, зашёл в лифт, нажал на кнопку нужного этажа и начал щёлкать по кнопке закрывания дверей. Несмотря на его опасения, никто не пошёл вслед за ним, не стал ему ничего говорить. Парни лишь стояли, смотря ему прямо в глаза, пока их не разделили холодные серые створки.       А теперь он стоит в начале коридора, который кажется ему бесконечно длинным. Свет почему-то включен только в первой его половине, но Ханбин не нажимает на выключатель, чтобы зажглись остальные лампы, он просто идёт вперёд. Идёт вперёд столько, сколько может. Он чувствует что-то на своих губах и быстрым движением вытирает, стараясь не размазывать, потому что думает, что у него из носа пошла кровь. Но пальцы, хоть и чуть влажные, абсолютно чистые, это видно даже в начавшем пропадать свете, а мокрая дорожка, оказывается, начинается у нижнего века. Ханбин кривится от растущего отвращения к себе.       Он виноват и не имеет права себя жалеть.       Вместе со светом заканчиваются его силы, он будто работает от солнечной батареи. Когда становится чуть темнее, начинает кружиться голова, ещё темнее — руки безвольными плетьми бьют по бёдрам, ещё — ноги наливаются свинцом. Когда света остаётся совсем капля, он падает посреди коридора и заходится в рыданиях. Грудь что-то тяжело сдавливает, и он не может дышать. Ханбин отползает к стене и прислоняется к ней затылком, сжимая свои светлые пряди, с так сильно отросшими тёмными корнями, между пальцев. Раньше стилисты его убили бы. Но теперь никто не позаботится о нём, если это не сделает он сам.       Хотя так было всегда, наверное. Только сам, только своими силами.       В той части коридора, до куда должен был дойти Ханбин, распахивается дверь, ненадолго выпуская свет, и оттуда кто-то выходит. — Какого чёрта так темно?! — раздаётся возмущённый голос.       И голос, и силуэт кажутся знакомыми, чем-то, что не узнать было бы нельзя, но голова Ханбина работает совсем плохо в данный момент, так что он даже не пытается идентифицировать. Человек идёт по коридору, мурлыкая мягким голосом какую-то тоже знакомую песню, и БиАй не может заставить себя встать или подвинуться, поэтому просто надеется, что тот пройдёт мимо, не заметив его. Но он, как назло, начинает ещё и пританцовывать в такт, а дойдя до Ханбина делает шаг прямо в его сторону и спотыкается о его ногу.       Человек выкрикивает пару матерных слов, совершенно ни о чём не заботясь, по всей видимости, и хватается за сердце. БиАй в этот момент понимает, кто перед ним, и горько смеётся от такого совпадения. «Очень смешно, спасибо», — всё, что он может сказать проклятой судьбе. — Да что это такое? Я… я… — голос напугавшегося обрывается, потому что в коридоре раздаются тихие всхлипы. Ханбин честно пытается взять себя в руки и успокоиться, но чем больше пытается, тем хуже выходит. — Ханбин-а? — раздаётся осторожный вопрос. А он его узнал сразу, в отличие от самого БиАя, раньше тот счёл бы это за самый лучший комплимент. — Квон Джиён-щи… — склоняет свою голову Ханбин и быстро вытирает своё лицо руками, когда великий Джи-Дрэгон садится перед ним на корточки.       Ханбин слышал, что Джи-Дрэгон не любит, когда плачут. Ханбин слышал, что он достаточно холодный, чтобы пройти мимо чего-то, что любого другого бы тронуло. Ханбин слышал, что он зазвездился и теперь ему не до «мирской суеты» и проблем «смертных». Ханбин был готов глотку порвать каждому, кто говорил эти слова, и вполне оправданно, потому что сейчас в лице напротив был только испуг и растерянность. Джи-Дрэгон действительно не любит, когда плачут. Он хмурит брови, прикусывает нижнюю губу и отводит взгляд: — Эй… Да боже мой… не плачь. Успокойся! Давай! — он как ребёнок, который боится чужих слёз, потому что не знает, что с ними делать. — Извините, — бормочет Ханбин, шмыгая носом, — извините, пожалуйста, хён…       Джи-Дрэгон хватается за чужие плечи и падает рядом на пол, совершенно не заботясь о брюках, которые кажутся очень дорогими, отутюженными и идеально чистыми. Джи-Дрэгон, кажется, вообще ни о чём не заботится. Но это только кажется. Стоит ему подобрать под себя ноги, усевшись по-турецки, как в кармане его пиджака звонит телефон, и он чертыхается, когда приходится его достать. Потом смотрит на экран, вновь прикусывает нижнюю губу, но звонок сбрасывает, вглядываясь в наверняка непонимающее лицо Ханбина. — Уверен, Сынхён подождёт. — Джиён смотрит на парня, на его поникшие плечи, дрожащие пальцы и ловит себя на мысли, что хочет посмотреть на его лицо, но освещение не даёт этого сделать в достаточной мере. Сразу после он думает, что увидел бы, наверное, тёмные круги под глазами, бескровные губы и, может, уже слегка впалые щёки, поэтому сглатывает ком в горле и благодарит выключенный свет. — Я слышал, что случилось, — говорит Джиён сразу, ничего не спрашивая, не уточняя, и Ханбин не знает, лучше ли ему от этого, как бы он повёл себя, если бы разговор сложился по-другому? Пытался бы оправдаться или лопотал бы про собственную вину и раскаяние? — Пойдём, — Квон быстро встаёт на ноги и вновь хватает Ханбина за плечи, но в этот раз уже не просто, а стараясь поднять его. Тот покорно поддаётся и зачем-то цепляется пальцами за ткань рукава чужого пиджака.       Джиён смотрит на этот детский жест, и какое-то тепло, а также непомерное чувство жалости возникают в его груди. Он убирает пальцы БиАя со своей одежды, и сжимает его ладонь в своей. Потом снимает солнечные очки, забиравшие до этого назад его волосы, и надевает снова также, чтобы убрать мешающиеся пряди. А после идёт по коридору уверенными шагами, подняв подбородок и расправив плечи. Ханбин, которого чуть ли не тащат на буксире, старается поспеть и думает, что, может, никогда и не чувствовал себя настолько защищённым, как в этот момент с этим человеком.       Они идут через агентство, не обращая внимания на косящихся на них людей, и выходят к лифту, а после идут туда, где БиАй бывал, но только не по назначению этого места, а забирая Бобби или разыскивая Мино… в курилку. Там пусто и тихо, Джиён только тогда отпускает руку Ханбина и начинает шариться по карманам, пытаясь найти свою пачку сигарет и зажигалку. Ким только наблюдает за происходящим, не осмеливаясь заговорить ровно до того момента, как Квон ловким движением вынимает одну сигарету, зажимая её между губ, и протягивает вторую БиАю. — Извините, я не курю, — уверенность возвращается в голос Ханбина, но лишь на жалкие секунды, а потом он вновь тушуется под проницательным взглядом Джиёна. Этот человек ещё более сильный и властный, чем кажется. — Ну давай же, — клянчит Квон, продолжая тянуть руку с сигаретой. — Составь мне компанию! — А потом переводит взгляд то ли вдаль, то ли в никуда и говорит, будто сам себе. — Всем нам иногда это нужно.       Ханбин всё ещё неохотно, но принимает сигарету из рук и рассматривает её. Скорее всего дорогой и хорошей марки. С кнопками… Он думал, что Джи-Дрэгон из тех людей, которые курят крепкие, ничем не приправленные сигареты, но цветные точки на фильтре говорят об обратном. Он давит пальцами одну и также зажимает между губ, как старший, оборачиваясь к тому, чтобы одолжить зажигалку, но тот уже, во всей видимости, убрал её в карман после того, как зажёг свою сигарету. Ханбин растерянно хлопает глазами, но Джиён хватает его за руку и подтягивает ближе к себе, заставляя кончики сигарет соприкоснуться. Огонь полыхает, и БиАй делает первую затяжку, а потом быстро выдыхает. Лёгкие сдавливает, почти как в коридоре, но не напряжением, а дымом. Горло щекочет, но он старается держаться, чтобы сохранить вид и не раскашляться. — Давай, покашляй, это нормально, — тихо смеётся Джиён, и, будто получив разрешение, Ханбин сразу начинает кашлять. — Неужели в первый раз куришь? — удивление в голосе неподдельное. — Нет… Курил, конечно, когда был подростком, и во время дебюта… Но очень давно уже этого не делал, — БиАй понимает, что в этом нет ничего такого, этим даже стоит гордиться, но в данный момент, ему хочется лишь стыдливо отвести глаза.       Вторая затяжка даётся гораздо легче, следующая тоже. Плечи Ханбина расслабляются, и Джиён словно расслабляется вслед за ним. Неловкая обстановка потихоньку спадает. — Как много времени уже прошло? — спрашивает Квон, хмурясь и будто пытаясь что-то посчитать в уме. — Чего? — непонимающе отзывается Ханбин. — С того инцидента. Как много времени прошло с твоего разрыва с YG? — Много.       Ответ БиАя вряд ли удовлетворяет Джиёна, совершенно не ориентирующегося в пространственно-временном континууме. «Много» звучит уверенно, но самому Квону кажется, что он только недавно видел об этом новости в интернете. Перелёты туда-сюда по разным делам, безвылазная работа в студии над новыми треками и куча других проблем сжимают время, он вечно куда-то торопится, пытается всё успеть, поэтому раньше он бы сказал, что тот несчастный случай произошёл с Ханбином максимум пару недель назад, но теперь уже не уверен. Однако он в любом случае не собирается уточнять. — Тогда что ты сегодня здесь делал? — интересуется Джиён, задумчиво прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Мне казалось, что во время Show Me the Money вы с Бобби готовы были в тот же день, как что-то случится, паковать свои вещи и уезжать. — Хён… Вы ещё помните об этом, — страдальчески закатывает глаза Ханбин, а потом, всё-таки показывая своё смущение, слегка отворачивает лицо в сторону. — Табло трещал об этом постоянно, как можно забыть. — Я… Я ещё не забрал все свои вещи из студии, это долго и сложно, здесь много моих наработок на компьютере и всякие мелочи… — Было тяжело приходить раньше? — обрывает его Джиён, и БиАй, до этого нервно покачивавший рукой и постукивавший по полу ногой, замирает. — Да… — он сдаётся под всепонимающим взглядом старшего и виновато опускает голову, но вновь поднимает её, когда предплечья касаются аккуратные пальцы. — Понимаю… Ты, наверное, тоже слышал, что у нас не всё так гладко, — начинает Квон, а потом замолкает и делает тяжёлый вздох, не прекращая тем временем нежно гладить чужую руку и увлечённо рисовать на ней какие-то узоры. — Кому я вру… Совсем не гладко.       Ханбин молча кивает и тушит свою догоревшую до фильтра сигарету о пепельницу, она закончилась быстрее, чем он думал. Кто не знал о происходящем в Биг Бэнг? Все СМИ кричали о случае с Сынри, да ещё и гораздо громче, чем о случае с самим БиАем. Как никак такая группа… Айкон пусть и были популярными, подающими надежды, но по масштабности они, конечно, не сравнятся. — Мне тоже было очень тяжело. Я на него так злился порой… Смотрел в его глаза, он улыбался, и мне казалось, что он совсем не чувствует вины. Так и хотелось заехать ему по лицу. Сам даже пугался такого, — Джиён издаёт смешок, больше похожий на рваный выдох. — Мы ведь… всё время вместе, через столько прошли. Одна семья… Милый маленький Сынри с таким приговором. Не знаю, чего хотелось больше, биться головой о стену, что не уберёг, или гнать его со всеми вещами, чтобы не видеть больше никогда. Так вот, даже на вещи его смотреть не мог, в истерику впадал, когда видел что-то его в своём доме или студии, или тренировочном зале. Сынхён, наверное, очень устал от этого. потому что я их даже трогать отказывался, всё на него свалилось.       Сердце Ханбина сжималось от таких откровений хёна, он хотел поймать его руку и сжать её, чтобы показать свою поддержку. Но Джиён отодвинулся, затушил свою сигарету и достал из пачки новую, предлагая ещё БиАю. Но тот отрицательно покачал головой, поэтому Квон, лишь хмыкнув и пожав плечами, не стал настаивать и снова закурил уже один. — С самого начала говорят, что мы с тобой так похожи… — Джиён пронзительно смотрит Ханбину в глаза и добавляет. — Ханбин-а, мы с тобой так похожи. — Мне бы этого очень хотелось, наверное, — неловко произносит Ким, сжимая кулаки до побеления костяшек. Он не оправдал ожиданий — ни фанатов, ни компании, ни старшего. — А мне бы нет, — уверенно заявляет Квон, хмурясь и укладывая свою голову на чужое плечо, ластясь и показывая такую сторону, от которой у Ханбина что-то сладко ноет внутри, но слова старшего не позволяет этому ощущению раскрыться в полной мере. — Не хочу, чтобы ты был похож на меня. Никогда не хотел, но ты всё равно похож. Я бы хотел, чтобы у тебя было лучше и легче, чтобы не пришлось пробиваться через такое. Но всё идёт не так, как мы хотим. У меня есть только одно, чем бы с удовольствием поделился с тобой. Знаешь что? — Нет. — Способность не опускать руки. То, чему я благодарен за все свои успехи. Я умею вставать, постоянно раздираю до конца, пью до последней капли. Знаешь, падений может быть бесчётное множество, главное — во время осознать, и когда вновь свалишься на дно этой бездны, поставить батут. В следующий раз он поднимет тебя ещё выше, чем то место, откуда ты падал. Надо просто найти свой механизм. — Джиён-щи… мой батут рвётся каждый раз, я уже устал выползать из этой бездны наверх, мои глаза больше не видят выступы, а руки не могут цепляться за них.       Джиён делает последнюю затяжку и кидает окурок в пепельницу. Свою веру навязать кому-то не удастся, если он не готов её принять. Хуже всепоглощающего отчаяния нет барьера для принятия. Ханбин действительно всегда сталкивается с тем, что бьёт чересчур больно: Show Me the Money, скандал с отцом и хейт фанатов, а теперь ещё это, поставившее точку, в его отношениях с YG уж точно. Он мог сдаться ещё намного раньше, но всё равно шёл вперёд, и Джиёну хочется, чтобы он продолжал. Квон хватается за толстовку Ханбина и притягивает его к себе, крепко обнимая, прижимаясь щекой к его плечу. Ким сначала пугается, его глаза расширяются, и он хочет что-то сказать, но потом сдаётся и отвечает на объятия, обвивая тонкую, хрупкую талию великого Джи-Дрэгона. Это ощущается почти также хорошо, как крепкие руки Бобби, прижимающие к себе. Джиён словно слышит его мысли. — А что насчёт Бобби? — Отчего-то в его голосе чувствуется напряжение. — Что? — Растерянно переспрашивает Ханбин, не понимая сути слов. — Бобби, — повторяет Джиён. — Как он отнёсся к этой ситуации? Где он? Почему ты, блять, один в таком отчаянии? — Ох, — нервно выдыхает Ким. — Бобби, он… Он поддержал меня, да… Мы с ним говорили, и он переживает, но он не… Он же не может ничего сделать. Не уходить же ему из группы вслед за мной.       В глазах чуть отстранившегося Квона читается, будто он готов ответить: «почему нет?», а потом вдруг скользит какое-то осознание, и сразу за ним — сожаление. — Вы не… ясно. — Отрезает Джиён и прикусывает губу. Ему хочется добавить, что он думал, что они, как он с Сынхёном, но останавливается. А возможно оно так и есть, и из этого все проблемы. Не все так могут. Прежде чем говорить, нужно знать, что ты имеешь в виду. — Извините, я вам очень благодарен, — лопочет Ханбин и пытается аккуратно отстраниться, чувствуя дискомфорт от поднятой темы, — но, думаю, мне нужно идти собирать вещи. — Я тебе помогу, — решительно заявляет Квон, — но ещё одно…       Ханбин останавливается и ждёт, что ещё хочет добавить старший. Каждая его фраза всегда вызывала и вызывает до сих пор, тем более в такой обстановке, трепет и страх. Джиён берёт руку БиАя и под удивлённым взглядом вкладывает в неё свою пачку сигарет и зажигалку, металлическую коробочку, на лицевой стороне которой выгравированы витиеватые буквы «GD». — Помнишь, что я сказал тебе, когда ты проиграл в Show Me the Money? — Джиëн наклоняется к уху Ханбина и опаляет его горячим дыханием. — Когда ты на вершине, каждый старается тебя поддержать и ободрить, но стоит тебе оступиться, они по тебе ещё и протопчутся, — Ханбин чувствует прикосновение сухих губ в нежном поцелуе на своей скуле, но через секунду оно уже исчезает, оставляя только фантомный след.

***

      Поцелуи жгут, от них печёт кожу на рёбрах и лёгкие сводит от нехватки воздуха. Ханбину очень хочется посмотреть в глаза Чживону, но взгляд того прикован к бледной коже, пока кончик языка спускается ниже по животу. Ноги БиАя, согнутые в коленях и упирающиеся ступнями в гладкие, даже скользкие простыни, подрагивают, губы жадно вдыхают раскалённый воздух. Бобби всегда ощущается так. Не имеет значения промозглой осенью или жарким летом, в толстовке он или в одной хлопковой футболке, его тело всегда горячее, с ним очень приятно обниматься, когда замерзаешь, прижиматься к тёплой груди и слушать весёлый смех, пока тебя крепко обхватывают такие же тёплые руки. Он нагревает всё вокруг — холодную атмосферу в компании и воздух в комнате. Вот и сейчас Ханбин чувствует, как сам плавится от повышающейся температуры и от действий Чживона.       Бобби наконец поднимает глаза и хитро усмехается, глядя на пересохшие губы БиАя, которые тот отчаянно пытается хоть чуть-чуть увлажнить языком, и ползущие по его лицу красные пятна лёгкого стеснения. Ханбин, всматриваясь в искры в чужих зрачках, отчего-то смущается ещё больше и пытается отвести взгляд. — Не смотри на меня так! — Не смотреть на тебя как? — передразнивает Чживон, вновь поднимаясь, чтобы оказаться ближе к чужому лицу.       Он будто ненароком прижимается своей обнажённой грудью к чужой, и Ханбина передёргивает от разницы температур. Он сам вечно холодный, с озябшими пальцами и светлой-светлой кожей. С каждым годом после их дебюта он всё бледнел и бледнел, юношеская золотистость кожи уходила, летний загар переставал появляться ровным тоном, даже краснеет он теперь, не просто розовея скулами, а покрываясь пятнами, которые ярко видно. А за последнее время он стал ещё более прозрачным и уже почти покрылся тонким слоем инея…       Бобби прижимается к губам Ханбина, которые тот терзал своими зубами последние десять минут уж точно, и оставляет лёгкий поцелуй. А потом ещё один и ещё. Ему не хочется целовать глубоко и долго, ему хочется проявить нежность. — Так, будто любишь меня, — задыхаясь одновременно от ощущений и от тяжести слов, отвечает БиАй в один из перерывов между поцелуями.       Чживон тихо хихикает и отстраняется, внимательно всматриваясь в чужие глаза. Он поднимает руку, обхватывает ладонью подбородок Ханбина и большим пальцем гладит его скулу. Руки БиАя предпринимают попытку сомкнуться на ткани футболки на спине Бобби, но её уже давно нет, поэтому они просто скользят коротко подстриженными ногтями по коже и крепко вцепляются в плечи. Чживон медленно наклоняется и оставляет аккуратный поцелуй на лбу, а потом такой же на кончике носа. — Я тебя люблю.       Становится очень холодно. Комната вмиг леденеет, переходя из температуры Бобби в температуру Ханбина. Полюса меняются. Кажется, что если сейчас откроешь рот, то из него вырвется небольшое облачко пара. БиАй очень быстро замерзает. — Это неправда.       Ханбин, преодолевая сопротивление, жмущее его к кровати с силой, явно большей, чем сила притяжения, резко садится в постели и выдыхает тяжело и громко. Кровь стучит в висках, а комната вокруг намеревается куда-то уплыть. От резкого подъёма к горлу подкатывает неприятный комок, и БиАй падает обратно на подушки, подтягивая к себе колени. Простынь на кровати сбилась под беспокойно дёргавшимися во сне ногами, а одна лодыжка застряла в пододеяльнике, но Ханбин не спешит её доставать, он просто смотрит в потолок и жмурит один глаз от попадающего прямо в него солнечного луча. Я тебя люблю.       БиАй насмешливо хмыкает и закрывает второй глаз тоже. От кого он мог ожидать большей подставы, чем от своего собственного подсознания? Он не услышит эти слова так, как желает услышать. Он уже давным-давно знает почему. — Что? — теряется Бобби, оставляя губы чуть приоткрытыми. — Что слышал, — острит Ханбин, пытаясь напустить на себя непринуждённость, но на самом деле внутри содрогается от страха, кого бы он из себя не строил, он всё время слишком сильно волнуется. После этого он делает глубокий вдох и снова повторяет: — Ты мне нравишься, Чживон…       Бобби замирает, и его глаза начинают бегать из стороны в сторону, ища спасение в чём-нибудь. Он давно не сталкивался с такими ситуациями, в которых не мог ничего сделать, ничего ответить. Надеяться на внезапную помощь от кого-либо из мемберов, решивших по счастливой случайности к ним заглянуть, было абсолютно бесполезно. Они сидят в студии, пишут музыку, а Ханбин терпеть не может, когда его кто-то отвлекает в это время. Тем более за окном уже темно, так что все, наверное, сейчас в общаге, счастливые и сытые валяются на горе одеял на полу, смотря очередную дораму и громко её комментируя, пока Чжинхван шикает, чтобы были тише из-за задремавшего макнэ. Все, наверное, расслабляются и веселятся, а Чживон стоит и не знает, что ему делать…       Он медленно подходит к Ханбину и вдруг натыкается в его глазах на то, чего не ожидал увидеть. Это заставляет обхватить его за плечи и прижать к себе ближе, бормоча извинения на ухо.       Ханбин не ждёт взаимности. — Зачем ты это делаешь, если знаешь? — сокрушается Бобби, сжимая чужую толстовку на спине. — Хочу, чтобы ты тоже знал. Казалось, что мне так станет легче, — признаётся БиАй. — Извини, я немного эгоист, но думал, вдруг это действительно мне поможет. — Ханбин-а, — тянет Чживон и утыкается другу в шею, — мне так жаль… Ты знаешь, я очень тебя люблю, ты самый дорогой для меня человек, но… — Да. — Я не люблю тебя как парня… — Я знаю. — Я… Дело не в том, что ты не нравишься мне по какой-то причине, меня просто никогда не привлекали парни. И поэтому я… Я не могу ответить тебе взаимностью, ты и сам понимаешь. — Да, — Ханбин легко улыбается и слышит хруст.       Он думал, что ни на что не надеялся, он знал, какой ответ услышит, и был полностью готов к этому. По крайней мере, ему так казалось. Ровно до этого момента. Оказывается, он всё-таки надеялся на какой-то призрачный шанс, который испарился вместе с испуганными глазами Бобби в ответ на его признание.       Ханбин встаёт с кровати и одёргивает завернувшийся край большой футболки, она чуть съезжает по плечу. Он не заправляет постель, а топает босыми ногами сразу на кухню, по пути отпинывая в сторону валяющиеся на полу со вчерашнего вечера джинсы. Он ставит чайник и также, не совсем осознанно, идёт в ванную, чтобы умыться. В последнее время почти всё идёт по одному и тому же сценарию, так как он даже на улицу не выходит, торчит дома, абсолютно бесцельно шатаясь по комнатам, пересматривая иногда любимые клипы и залипая на дорамы, которые даже не выбирает по какому-то определённому критерию. Когда Ханбин заканчивает водные процедуры и направляется на кухню, электрический чайник с щелчком отключается и БиАй почти тянет руку, чтобы взять его, но раздаётся звук дверного звонка, поэтому парень непонимающе замирает. Он идёт в прихожую, по пути хватает со стула домашние спортивные штаны и натягивает их на ходу, подпрыгивая на одной ноге. Стоило посмотреть, кого к нему принесло, но он так устал, что просто открывает дверь и встречается со внимательным взглядом. Бобби стоит напротив и будто осматривает его на наличие каких-либо изменений. — Доброе утро, — здоровается Ханбин, поводя плечами от тяжёлого, изучающего взгляда. — Чего так рано? — Будто ты ждал меня позже, — отвечает Чживон и проходит, минуя хозяина, в квартиру, торопится, словно боится, что БиАй действительно закроет дверь прямо перед ним. — И вообще, уже даже не очень утро.       Ханбин смотрит на часы и, к своему удивлению, обнаруживает, что уже перевалило за полдень. Он проспал дольше, чем обычно, сегодня. Чживон снимает кроссовки и направляется на кухню, падая на стул, пока БиАй догоняет его и всё-таки возвращается к чайнику, наливая кофе уже не только себе, но и нежданному гостю. — Ээ, — тянет Бобби, и Ханбин непонимающе поворачивается, — давно ты куришь?       На столе лежит чуть потрёпанная пачка сигарет, именно она и привлекла внимание Чживона. БиАй поджимает губы и непроизвольно дёргается, поддаваясь какому-то рефлексу убрать, спрятать, но после останавливается. Ему также очень хочется сказать, что это не его, и хоть это правда, будет звучать, как отмазка. Тем более вопрос заключался не в том, чья пачка, потому что конкретно эта действительно не его, это сигареты Джиёна, Ханбин принёс их домой и отсюда не выносит, вертит иногда в руках, открывает и закрывает, перекладывает с тумбочки в спальне на кухонный стол и обратно. В ней нет всего четырёх сигарет, а вот его, точно такая же, но наполовину пустая, лежит в кармане кожаной куртки, висящей в шкафу на вешалке. — Да не так давно начал, — бормочет БиАй, отворачиваясь и уже не замечая чужой взгляд, прикованный к зажигалке с двумя выгравированными буквами, лежащей рядом.       Чживон просто мычит в ответ, а потом они сидят в тишине, и Ханбин неловко помешивает уже давно растворившийся сахар, а Бобби держит в руках кружку и дует на неё, забавно щуря глаза. — Как у тебя дела? — Да ничего, отдыхаю пока, как видишь, — острит БиАй, не решаясь поднять глаз со своего напитка. — А у вас как дела? — Нормально, тренируемся. — Что-то не заметно, учитывая, что ты торчишь в разгар рабочего дня здесь. — Решил навестить тебя, — и они снова замолкают на какое-то время. — Мне предложили контракт с новым агентством, — заявляет Ханбин, стараясь разрядить напряжённую обстановку. Это всегда было чем-то, что он должен был делать как лидер, и привычка осталась, несмотря на уход из группы. — О, правда? — Бобби подхватывает новую тему. Он совершенно не удивлён, потому что несмотря на весь этот скандал и не самый приятный бэкграунд БиАя, образовавшийся теперь, должна быть куча тех, кто захочет немного поступиться с принципами для того, чтобы привлечь к себе такой талант. Если все вокруг не слепые и не глухие, конечно. — Примешь предложение? — Я пока думаю об этом, — тянет Ханбин, хотя сам знает, что уже всё решил. — Компания хорошая, не боится меня и моего нового авторитета… — Да, действительно, — смеётся Чживон, стараясь поддержать шутку друга.       Бобби болтает ни о чём, и Ханбин честно старается его слушать, хоть и одним ухом. Рассказы про группу и парней забавные и интересные, участники продолжают чудить и что-то выкидывать, фанаты не сдаются в оригинальных попытках привлечь внимание своих кумиров. БиАй кивает головой и посмеивается, но сам не может сконцентрироваться на словах Чживона. Его мучает один вопрос, но он всё не решается его задать. Когда тот всё-таки звучит, ему кажется, будто спросил и не он, голос чужой, надломленный, раздаётся, как из-под толщи воды. — Чживон-а… Что бы ты почувствовал, если бы меня не стало?       Бобби замирает и пугается. Именно в этой последовательности. Он сначала перестаёт двигаться и, кажется, дышать, медленно переваривает услышанные слова, а потом на него накатывает волна ледяного ужаса, внутри растёт паника и на виске выступает капля пота. Ему нужно что-то ответить, потому что Ханбин всматривается в его лицо и ждёт, но Чживон не знает, что может сказать, не знает, какие слова окажутся правильными. И он смеётся. Он смеётся и хватается за чужую ладонь, в панике её сжимая, и это прикосновение доносит до БиАя истинный смысл смеха. Должно было донести. — Что за глупости? А, Ханбин-а? — щурится Чживон и приглядывается к спокойному, без единого дрогнувшего мускула на лице другу. — Куда я без тебя, скажи мне? Мы с тобой столько лет всё вместе, везде вместе. Мне даже в туалет без тебя некомфортно ходить! — Чёрт возьми, Бобби, — морщится Ханбин, — можно и без таких трогательных подробностей. — Нельзя! Так вот, мы же, как Мобб, но только ещё ближе. Ведь в глазах Мино Зико я не соперник, конечно. — Конечно, куда тебе до Зико-хёна, — улыбается БиАй, и Бобби хочется верить, что напряжение действительно спало. — Эй! Я его догоню и перегоню, вот увидишь! — Конечно, конечно, — поддакивает Ханбин, кивая головой и бросая снисходительный взгляд, а после прикрывая глаза. — Ты ещё попробуй это Мино сказать — он так громко посмеётся. — Вот она, да, Ким Ханбин? — Спрашивает Чживон, делая наигранно презрительное лицо. — Вера в лучшего друга. Вот она, поддержка самого близкого человека. — Ну, не драматизируй, — смеётся БиАй, и Бобби подхватывает, но когда оба успокаиваются, вновь образуется небольшая пауза. — Знаешь, — прерывает тишину Чживон, вновь становясь серьёзным, — несмотря на то, что ты расторгнул контракт с YG и ушёл из группы, я сделаю всё, чтобы мы виделись не намного меньше, чем раньше. Мино с Зико же можно писать совместные треки? Так почему нам нельзя? Будем выпускать дуэтные альбомы, ясно? Прямо вот с кучей треков и хореографиями! — Чживон, тебе не разрешат, — грустно улыбается Ханбин, потому что прекрасно понимает, что всё это сможет остаться только на словах, в мире айдолов ничего не делается по простому «хочу». — У меня теперь не самая лучшая репутация, и это точно плохо скажется ещё и на твоём образе и образе группы. — Мне плевать, ясно? — обрывает Бобби. — Плевать, кто что думает, разрешат мне или нет. Если кто-то будет сильно против, то я просто уйду из агентства.       «Из агентства так просто не уйдёшь, » — звучит в голове БиАя. — «Это клятва на крови и разрушить её может только другая сторона, если ты оступишься». Но он ничего не отвечает, потому что не может прервать поток слов вдохновлённого Чживона. — Посмотрим, как они переживут это время, когда потеряли и Сынри-хёна, и тебя. Это же огромные убытки в доходе, они сейчас будут цепляться за любую возможность оставаться на плаву, они не станут рисковать. — Бобби замолкает, немного думает, а потом добавляет: — Я тебя не оставлю, ясно?       Ханбин только быстро кивает головой, как болванчик, и крепко стискивает руку Чживона, которая активно жестикулировала, но всё равно вернулась на место, накрыв ладонь БиАя. — Я хочу набить новую татуировку, — бросает Ханбин и очень удивляет Бобби этой фразой. — Я уже выбрал дизайн. — О, и что же это будет? — Хиганбана.       Чживон непонимающе щурит глаза и кривит лицо, на что БиАй улыбается и пытается объяснить ещё раз. — Ликорис, — но реакция всё та же, Бобби мотает головой из стороны в сторону. — Паучья лилия. — А, цветок? — Наконец-то хоть примерно доходит до Чживона значение того списка терминов. — Ну ты и дурак, — смеётся Ханбин, ловя на себе обиженный взгляд Бобби и умиляясь его надутым губам. — Да, это цветок. — Покажи фотку хоть, а то ботаник из меня не очень, как ты понял, — подхватывает смех Чживон.       БиАй достаёт телефон, вводит пароль и, разблокировав, заходит в галерею, потому что нет необходимости искать в интернете, он уже долго думал над этой идеей, поэтому скачал себе примерные эскизы и фотографии самих цветов. Когда телефон оказывается в руках Бобби, тот внимательно рассматривает, чуть хмуря брови, а потом выдаёт с придыханием честную оценку: — Очень красиво. — Да, я тоже так думаю. — Что это означает? — Бьёт Чживон прямо в цель, но Ханбин всё ещё пытается сделать шаг назад. — С чего ты взял, что это что-то означает? Мне просто понравились этот цветок и эти эскизы. — Ты никогда не делаешь ничего просто так, Ханбин, — выносит приговор Бобби, он слишком хорошо его знает. — Так что символизирует этот цветок? Он же как-то связан с Японией, да? — Угу, — кивает БиАй и старается сделать свой голос как можно более непринуждённым, — по японским поверьям хиганбана связана с загробным миром, но кроме того она связана с разлукой. — Сейчас будет очень печальная история? — Ханбин снова кивает в ответ. — Это история о двух духах природы, один из которых отвечал за листья, а другой за цветы, но однажды они влюбились друг в друга и в своём желании встретиться забыли об обязанностях. Тогда Бог выбрал жестокое наказание — быть рядом всегда, но не иметь возможности увидеться, встретиться друг с другом. Когда у ликориса листья, цветов ещё нет, но когда он начинает цвести, листья засыхают, и всё по новой, по этому порочному кругу.       Чживон молчит, размышляя о чём-то, его лицо темнеет, а глаза чуть тускнеют. Ханбину кажется, что тот понял, что он подразумевал под этой легендой, потому что он и так сказал всё почти напрямую. — Что означает хин-… хинги-… ликорис на языке цветов? — Жду встречи с тобой…       И они снова замолкают. Ханбин опять мешает ложкой уже даже остывший кофе и гасит экран телефона, который забыл выключить после того, как Чживон вернул его, посмотрев фотографии. Бобби почему-то задумчиво осматривает свои руки и немного хмурит брови. Он понимает, что это была, конечно, очень печальная легенда, но ведь… зацикливаясь на поворотном моменте, забываешь о ещё одном. Эту историю можно увидеть по-другому… — Мне тоже надо набить такую? — Что? — Растерянно хлопает глазами Ханбин. — Где ты будешь бить? Я тоже хочу такую, будет парная с тобой. — Но зачем? — Чтобы ты знал, что даже если мы с тобой не видимся… если ты меня не видишь, я всегда рядом.

***

      Чживон сидит, покачивая головой в такт и переставляя многочисленные разноцветные ползунки и точки на мониторе. Рука чуть вздрагивает, и с губ слетает разочарованный стон, потому что эта ошибка была фатальной и вместо того, чтобы чуть-чуть поправить тон, он сбивает всё на пару тактов. Теперь нужно с хирургической точностью возвращать всё на место.       Работа… Это слово и даже просто мысли об этом бьют по вискам, заставляя голову гудеть. Расписание бежит вперёд, не давая ни минуты на передышку, а так хотелось бы… Просто остановиться на немного, посмотреть по сторонам, чтобы понять, что и ради чего они делают, а потом продолжить с новыми силами. Но нет… Времени нет, это гонка, и гонка — почти как гонка вооружений во время Холодной войны.       Без Ханбина работать стало тяжелее даже не в два раза, а в двадцать два. Не говоря о том, что раньше значительную часть процесса на себя перетягивал он, так ещё и всегда был рядом, чтобы помочь с частью Бобби или просто дать какой-то совет, хотя учитывая, что Чживон старше, это должен был делать он. Но Ханбин всегда был более зрелым во всём, что касалось их работы. Да и к тому же с ним было легче хотя бы потому, что они могли в какой-то момент просто завалиться на диван поговорить или сходить выпить кофе, или побеситься, бегая по студии, да просто послушать музыку в конце концов.       Без Ханбина здесь пусто и одиноко. Студия кажется холодной и совершенно чужой. Место, в котором Чживон провёл так много времени, он больше не узнаёт, оно стало совсем незнакомым.       Он только сдвигает последний ползунок на нужное место и отпускает мышку, как на стол, прямо мимо его лица, резко опускается ладонь, и Бобби, пусть даже не слышит звука, вздрагивает всем телом. Он быстро стягивает наушники и поворачивается, напротив него стоит Чжунэ. — Совсем рехнулся? — Возмущается Чживон. — Тебе просто повезло, мелкий, что я вовремя мышку отпустил, иначе бы уже полетела твоя голова и никакой Чжинхвани-хён тебя не спас бы. — Чжинхвана не трогай, придурок. — Хён. — Да-да, я именно это и сказал, — Чжунэ очень мрачный и настроен на свои самые сильные саркастичные волны. Даже раньше у них не было такого противостояния и конфликта взглядов, как после ухода Ханбина. С уходом лидера всё дало трещину. — Ты хоть знаешь, сколько я здесь сижу? — Знаю, поэтому и пришёл. Выйти хоть ненадолго не хочешь? — Если ты приглашаешь меня на свидание, то извини, Чжунэ-я, ты не в моём вкусе, а теперь, после того, как ты узнал, как дела у твоего любимого хёна, можешь идти дальше и не мешать мне работать. Спасибо за заботу, передам Чжинхвану, что ты сегодня был послушным. — Ты… — Голос Чжунэ гневно скрипит, и его рука дотрагивается до воротника Бобби, собираясь сжаться и возможно поднять его за шкирку, но в последний момент он останавливается, словно вспоминая о чём-то, и опускает напряжённую ладонь. — На, — коротко заканчивает он, протягивая… — Какого чёрта? — удивляется Чживон, но находит это отличным поводом для шутки. — Чжунэ, я уже сказал, что не пойду с тобой на свидание, тебе это не поможет. Лучше подари их Чжинхвану. — Не поверишь, — сквозь стиснутые зубы шипит Ку, — от него и получил. — Так это он решил пригласить меня? Ну тогда я подумаю. — Размечтался! — агрессивно выплëвывает Чжунэ и сам пугается своей сильной реакции, чуть краснея скулами и кончиками ушей. — Он получил это от кого-то из менеджеров, было доставлено на твоё имя, он сказал, что передаст, но по пути встретил Чану, которому надо было с чем-то помочь, поэтому, увидев меня, попросил, чтобы я это отнёс. И, к твоему счастью, я не умею отказывать хёну и делаю всё добросовестно, так что забирай и я пошёл. — Вот это путаница, — потирает точку между бровей Чживон, параллельно прикрывая глаза, а потом всё-таки берёт то, что протягивает ему Ку.       Алые лепестки цветов контрастируют с чёрной матовой бумагой, в которую они завёрнуты, сама бумага приятно ощущается под пальцами, а букет завораживает, и оторвать от него взгляд теперь кажется невозможным. Но Бобби всё-таки аккуратно кладёт его на колени и принимает оставшееся. Этим оказывается конверт из шершавой, в отличие от упаковки цветов, крафтовой бумаги, и на нём чёрной ручкой выведены буквы его имени. Почерк кажется подозрительно знакомым. Внутри конверта ощущается что-то небольшое и твёрдое. — Давно у нас так доставляют подарки от фанатов? — спрашивает Чживон у почти успевшего уйти Чжунэ. Тот тормозит прямо перед дверью и оборачивается. — Думаю, это не от фанатов. Чжинхван знает от кого это, ему сказал менеджер, но он мне не сказал, передал лишь то, что ты сам поймёшь. — И неужели ты даже не спросишь, от кого? — Удивляется полному отсутствию любопытства у донсэна Бобби, он бы на его месте уже весь извёлся в попытке узнать, кто адресант. — Нет, мне нет дела, — бросает Чжунэ и выходит из студии, оставляя Чживона наедине с цветами.       На самом деле они уже начинают выглядеть жутковато. И этот букет похож на… Бобби трясёт головой, нет, ерунда какая-то. Он легко прикасается к лепесткам, таким алым, что кажется, будто они пропитаны самой кровью. «Хиганбана, ” — мелькает в голове. — «Ликорис. Паучья Лилия». Он уже видел эти цветы, он знает их. Пальцы, поддаваясь неизвестному порыву, раздвигают бутоны и находят… Там лежит записка, текст выведен на такой же бумаге, из какой сделан конверт. «Жду встречи с тобой, но не скорой».       Чживон вскакивает со своего стула и ощущает тошноту, подкатывающую к горлу. Он не понимает до конца, что происходит, но просто чувствует, что это плохой знак. Букет перемещается на стол лёгким движением руки, а вот конверт, забытый, падает на пол, соскальзывая под стул. Бобби хватается одной рукой за голову, а в второй достаёт из кармана телефон и ищет в контактах нужный номер. Ему немного страшно, что Ханбин сейчас возьмёт трубку и совершенно спокойным голосом объявит, что он дурак и паникёр, но, с другой стороны, это кажется лучшим исходом. Чживон ждёт и ждёт, но трубку так никто и не берёт, это заставляет Бобби вцепиться в волосы уже обеими руками. Он думает, думает, а потом бросается к компьютеру и молниеносно забивает в поисковую строку «хиганбана значение», делая по десять опечаток в каждом слове. Сайты выдают то, что пугает ещё больше, они заставляют вспомнить первые слова Ханбина: «По японским поверьям хиганбана связана с загробным миром…» И это то, что гласят все строки и заголовки по его поиску. «Хиганбана — цветок не от мира сего», «…означает уход в небытие», «печальные воспоминания», «другой мир», «дурное знамение», «…используют на похоронах».       Чживон замирает, а после вновь смотрит на телефон, который, к сожалению, так и не оживает в ответном звонке Ханбина. И Бобби выбегает из студии, громко хлопая дверью.

***

      На улицах при приближении к дому Ханбина царит напряжение. Машине проехать сложно, и водитель тихо ругается себе под нос, пропуская резко решивший развернуться автомобиль перед собой. Бобби чувствует, как телефон вибрирует от уведомлений, но включив его и убедившись, что это не друг, к которому он мчит на всех парах, он выключает звук и убирает в карман.       Когда они подъезжают к нужному дому, сердце Чживона обрушивается куда-то вниз. Точнее, это происходит, ещё когда он только видит нужный подъезд и стоящие около него машины полиции и скорой помощи. Бобби выпрыгивает из не успевшего даже остановиться автомобиля и, не обращая внимания на крики испуганного водителя, бежит сломя голову к дому. Ему почти удаётся переступить порог, как поперёк груди его перехватывают крепкие руки и останавливают, позволяя только качнуть ещё раз в воздухе ногами по инерции. — Молодой человек, боюсь, что сейчас туда нельзя, — раздаётся низкий голос над ухом Чживона, и тот пытается вывернуться в держащих его руках, чтобы посмотреть на его обладателя.       Им оказывается крепкий, коренастый мужчина в полицейской форме. На его лице не отражается ни единой эмоции, и пусть он отпускает Бобби, по нему видно, что он готов вновь ловить его, стоит только дёрнуться. Но этот полицейский не интересует сейчас Чживона, его интересуют только двери скорой помощи, которые начинают закрываться, но за ними видно носилки, выступающий силуэт лежащего на них человека и белую ткань, которая закрывает его тело и лицо. С щелчком закрывшихся дверей Чживон подрывается в противоположную от дома сторону и, подбегая к машине, цепляется пальцами за тёмное заднее стекло. — Там Ким Ханбин? — начинает кричать он, беспомощно озираясь по сторонам. — Скажите, там ведь не Ким Ханбин? Кто пациент в этой машине? Что случилось, твою мать? Его вновь оттаскивают за шиворот и скручивают руки, пытаясь угомонить, остановить беспорядочные движения. Но в таком Чживоне сил гораздо больше, адреналин бьёт в голову, и один человек уже оказывается не способным его удержать, тогда в его запястья вцепляется ещё и вторая пара рук, ровно в тот момент, когда Бобби почти освобождается от первой. — Молодой человек, успокойтесь, — звучит требовательный голос полицейского. — Пошли к чёрту! — орёт Чживон и дёргает руками, всё ещё не теряя надежды, что его отпустят. — Просто объясните, что происходит!       Машину обходит мужчина средних лет, худой, невысокого роста, с сухой и тонкой кожей, напоминающей пергамент. Он поправляет очки на переносице и, перекладывая ярко-синюю планшетку из одной руки в другую, одёргивает медицинский халат и поправляет волосы, чуть тронутые сединой на висках. — Здравствуйте, — ровным голосом произносит он, — вы являетесь знакомым Ким Ханбина?       И Чживону хочется закричать: «Да, чёрт возьми, да! Вы что, телевизор не смотрите?», но он только крепко стискивает зубы до болезненных ощущений, делает глубокий вдох и отвечает: — Да. — Родственник? — Нет. — Ага, — врач задумчиво качает головой и смотрит на часы. — С родственниками связывались? Приехали по их уведомлению? — Что? — непонимающе переспрашивает Бобби. — Ни с кем я не связывался, я приехал сюда сам, объясните мне, что происходит!       Доктор поджимает свои тонкие, почти бескровные губы и снова смотрит на запястье, пустым взглядом оценивая, что показывает циферблат часов. Затем он обводит взглядом местность вокруг, кого-то замечает и подзывает рукой, а после вновь обращает внимание на Бобби. — Позвольте выразить свои соболезнования, господин Ким скончался около пяти часов вечера, — голос становится скрипучим и тихим, — дальнейшие сведения раскрыть не могу, вынужден просить вас узнавать это непосредственно у членов семьи.       Голос доктора бьёт сначала в голову, заставляя глаза Чживона распахнуться, а пересохшие губы приоткрыться, а потом с неимоверной силой под дых. Его ноги не выдерживают и подкашиваются, он падает прямо на асфальт, чувствуя, как звонкая боль выстреливает от коленных чашечек, столкнувшихся с землёй, прямо в бёдра. Ему сложно сделать вдох. Лёгкие сковало, и он может только беспомощно хватать губами воздух.       В этот же момент машина скорой помощи трогается, и Чживон поворачивает к ней голову, наблюдая, как она выезжает и скрывается за поворотом. — Этого не может быть, — шепчет он. — Это какая-то ошибка… точно ошибка. — Господин Ким, — на плечо опускается чья-то рука, и Бобби, поднимая глаза, видит стоящего рядом с собой менеджера Ханбина, с которым тот начал работать после ухода из Айкон. — Господин Ким, прошу прощения… Давайте я помогу вам.       Он протягивает руки, подхватывая Бобби под локоть, чтобы помочь ему подняться, но у того уже мелькает в глазах искорка надежды, он почти вскакивает и крепко вцепляется в менеджера. — Здравствуйте, не представляете, как я рад вас видеть… — тараторит Чживон, стараясь собраться с мыслями. — Что с Ханбином? Мне сказали, что он. что он… — язык не поворачивается закончить фразу, и Бобби бросает это дело. — Это же какое-то недоразумение… Что произошло? — Я… — менеджер мнётся, сжимаясь под давлением, исходящим убийственными волнами от парня, переступает с ноги на ногу и нервно теребит рукава, а после вдруг резко сгибается пополам, вытягивая руки по швам, — я приношу свои соболезнования!       Глаза Чживона стекленеют, он замирает, и его ладони перестают сжимать чужой пиджак, безвольно падая. — Что случилось? — хрипит он после недолгого молчания. — Я… С-сегодня утром я… п-получил просьбу… — менеджер слегка заикается, пытаясь выдавливать из себя слова под пристальным взглядом мёртвых глаз напротив. — Просьбу поехать забрать из цветочного магазина заказ и доставить его вам к определённому времени вместе с каким-то конвертом, а сразу после приехать к Ханбину-щи домой. Но вот только он не отвечал на мои звонки и сообщения… Сначала просто не отвечал, а потом абонент вовсе перестал быть доступным. Я зашёл в подъезд и поднялся к нужной квартире, абсолютно не представляя, что делать. Но почему-то я решил дёрнуть ручку двери, и она поддалась, квартира была не заперта. Я вошёл, сначала ворча на безответственность, особенно в такой период, но в доме никого не было. Так я подумал тогда, когда обошёл все комнаты и никого не нашёл. Но я остановился перед дверью в ванную и постучал. Никто не ответил. Тогда я постучал ещё. Снова тишина. И я. я открыл дверь… и там… — слова под конец даются совсем тяжело, а лицо менеджера искажает ужас от вновь представших перед глазами событий, и губы начинают дрожать, не в силах больше сомкнуться.       Чживон чувствует, как кружится голова и как сильно его тошнит, и снова оседает на землю, уставившись взглядом в одну точку перед собой. Менеджер рядом с ним отходит от оцепенения через пару минут и начинает что-то спрашивать, отчаянно пытаясь пробиться сквозь вакуумный барьер, перекрывающий Бобби слух. А потом всё внутри закипает, Чживон резко поднимается на ноги, делает пару шагов в сторону и его выворачивает прямо на аккуратненькую дорожку, ведущую к подъезду. Жгучие слёзы касаются щёк, его лицо бледнеет, губы приобретают синеватый оттенок. Его плеча вновь касается чужая рука, и его передёргивает от этого ощущения, но он всё же принимает бутылку с водой, которую протягивает ему менеджер, открывает её и делает пару глотков. А потом его снова выворачивает. Когда он пьёт во второй раз, он надеется, что это не замкнётся в непрерывную цепочку, и, видно, Бог слышит его молитвы.       Чживон стоит несколько минут, не обращая внимания на белый шум, который создают снующие туда-сюда и что-то решающие полицейские; не понимающие, что произошло, люди, начавшие собираться вокруг подъезда, и менеджер, который продолжает задавать ему вопросы. Бобби не бежит, он не ломится и не орёт, а медленно, на негнущихся ногах проходит в дом, почему-то совершенно спокойно обходя всех полицейских. Он чувствует себя призраком, потому что служители закона не обращают на него ни капли внимания. Он решает подниматься по лестнице, и этот путь кажется ему неимоверно длинным, бесконечно долгим, но так он оттягивает тот момент, когда ему всё-таки придётся смириться с тем, что произошло. Квартира уже перегорожена предупредительной лентой и опечатана, но Чживона это не останавливает. Возможно, это принесёт ему целую кучу проблем потом, но он всё равно хватается за ручку и открывает дверь. В квартире тихо и светло, также, как было, когда он приходил сюда в последний раз. Он идёт до ванной комнаты.       Он заходит и смотрит на мягкий бежевый коврик на полу, на раковину, на которой лежит наполовину использованный тюбик зубной пасты, на полочку, на которой стоят шампуни, гели, бальзамы, лосьоны, крема и куча всякой другой ерунды для ухода за собой, он смотрит на бирюзовый шкафчик под раковиной, но не смотрит в идеально вымытое зеркало над ней. Он поворачивается и смотрит на белоснежную ванну. Прямо перед его глазами видится Ханбин, который лежит, устроив голову на бортике и вытянув одну свою ногу на противоположный, а другую согнув в колене.       На белоснежной ванне блестят капельки воды. На белоснежной ванне кровавые разводы.

***

      Чживон вваливается обратно в студию, хватаясь руками за дверь, пальцы соскальзывают, держать равновесие самому не удаётся, поэтому приходится сразу же искать новую точку опоры. На груди всё ещё лежит бетонная плита, которая мешает сделать хоть один нормальный вдох. На телефон уже звонят с десятков номеров, все знают, что он там был. Звонит пару раз Донхёк, Юнхён, Чжинхван вообще не перестаёт раз за разом набирать его номер, и это вынуждает Бобби отключить мобильный, ровно перед этим увидев сообщение даже от Чжунэ. От одного только Чану ничего нет. Либо ребёнок не знает, что сказать, либо ему ещё не сообщили, что более вероятно. Чживон не доходит до стола совсем чуть-чуть, пытается упасть на диван, но у него не получается, и он опускается рядом, прижимаясь лбом к прохладной кожаной обивке. Он понятия не имеет, сколько так сидит со звенящей пустотой в голове, но в один момент вспоминает, зачем вернулся в студию, и медленно встаёт опять. Бобби подходит к рабочему столу и сначала бросает взгляд на букет алых цветов, кровожадно поблёскивающий в лучах заходящего солнца, чьи лучи проникают сквозь наполовину закрытые жалюзи. Он бы хотел выкинуть эти цветы, может быть, даже сжечь, но он не сможет. Что бы они не значили, это подарок от Ханбина…       Чживон оглядывается в поисках конверта, который принес Чжунэ вместе с букетом, находит его на полу, берёт в руки и ощупывает его, вновь ощущая внутри какой-то твёрдый предмет. Он цепляет ногтем уголок и открывает, отрывая небольшой кусочек бумаги. Окоченевшие отнюдь не из-за холода пальцы отказываются слушаться, и листок, лежащий внутри, никак не достаётся, тогда Бобби переворачивает конверт над столом, пару раз трясёт и на деревянную поверхность выпадает сложенный белый лист и прямоугольный чёрный предмет. Чживон крутит его перед глазами и достаточно быстро делает заключение: «жёсткий диск». Он откладывает его в сторону и берёт лист, но, когда разворачивает его и видит слово «завещание», тут же сворачивает обратно и делает глубокий вдох. Он снова возвращается к жёсткому диску и вертит его в руках, пытаясь хотя бы примерно представить, что может на нём оказаться, но в голове лишь звенящая тишина. Тогда Бобби просто отодвигает ящик стола, копается в пёстрых резиночках, незаконченных упаковках жвачки, ядерного цвета маркерах и горе блокнотов, пока не находит нужный переходник.       Он подключает его и принимает всё, что предлагает и о чём предупреждает его всплывшее окно на мониторе компьютера, а после заходит в файлы, сохранённые на жёстком диске. Там оказывается всего лишь один текстовый документ без названия и три папки: «iKON», «DoubleB» и «Чживон».       Чживон решает начать с папок. В первой, «iKON», около 50 аудиофайлов, он нажимает на первый, и из колонок, подключенных к компьютеру, раздаются чёткие биты и энергичная мелодия. Всё звучит чисто и гладко, спустя десять секунд начинает читать Ханбин, текст лёгкий, весёлый, его голос звучит уверенно и непринуждённо, видимо, он читает свою партию, после он начинает через строчку пародировать читку Бобби, мешая её со своей, а потом начинаются вокальные партии, и он тянет ноты, конечно, не слишком похоже на Чжунэ, но понятно. Чживон слушает трек до конца и переходит к следующему, а после него — дальше, но вот только четвёртым оказывается какая-то грустная песня. Бобби вслушивается в осторожную, но пронизывающую музыку, в слова, бьющие куда-то под дых и в шелестящий, чуть скрипучий голос Ханбина. Он сам не понимает, как чувствует что-то на щеке и вытирает мокрую дорожку, а БиАй продолжает петь. Чживон снова проводит по скуле тыльной стороной ладони, но это не помогает, Ханбин поёт и не думает останавливаться, в груди что-то болезненно сжимается, и Бобби со всхлипом, который отчаянно пытался подавить, но не вышло, выключает трек.       Он перематывает сразу на пятнадцатый, а потом на девятнадцатый, слушает по несколько секунд из середины. Сначала в песнях, по мере удаления от начала плейлиста, пропадает в некоторых кусках текст, потом слова заканчиваются вовсе, в некоторых, ближе к концу, немного съезжает мелодия и звучит сыровато, а самые последние — уже совсем сырые, словно только набросали. Чживон переходит к следующей папке, в названии которой его имя. Треки для него… Это точно треки для него и для его сольников, мелодии звучат так, как он любит, биты с корректировкой в стиле БиАя, со всеми рекомендациями, которые он давал, и его особенностями. Бобби не слушает много, он листает, оценивая количество, до конца, включает парочку и возвращается на предыдущую страницу.       На последней папке написано «DoubleB», а дальше в скобках пометка: «не пригодится». Внутри Чживона закипает злость. Ханбин знал, что не пригодится… И вовсе не потому, что «ушёл» из группы. Он уже давно всё для себя решил. Теперь Чживон уверен, что и когда он приходил к БиАю в последний раз, тот уже всё знал, разговоры о новом лейбле были пустым звуком, идея для тату — тонким намёком. Внутри Бобби плещется негодование, ярость переливается через край. Он злится, злится на самого себя, на то, что был таким дураком и не понял…       Он не слушает песни, предназначенные для них двоих. Он знает, что послушает их обязательно, может, даже запишет партии к тем трекам, в которых есть голос Ханбина, где он звучит чисто и ровно. Но свет эти песни точно не услышит. Никто их не услышит.       Чживон открывает текстовый документ, он не слишком большой, Бобби читает его за пару минут, а потом перечитывает, и ещё раз, и ещё… Но с каждым разом он всё чаще запинается о каждое слово и всё сложнее становится продолжать читать.       «Сиди на месте до тех пор, пока не дочитал это письмо, умоляю тебя. Какие слова бы не увидел — продолжай читать, прошу…       Не хочется начинать с банального: «если ты получил это письмо, то я уже…» Нет. Это не предсмертная записка. Хотя, конечно, фактически это она и есть, но… Мне бы не хотелось, чтобы это письмо ей было. Сейчас я говорю с тобой в последний раз, можешь назвать меня трусом и эгоистом, потому что я не даю тебе возможность мне ответить, но ты знаешь, я люблю оставлять последнее слово за собой. Когда-то Ян Хёнсок посчитал это качество отличной чертой для лидера. Возможно, он ошибся. Даже если так, то я благодарен за то, что он это сделал, потому что вы, ребята, стали моей семьёй. Я не хочу, чтобы остальные это читали, поэтому передай им только эти слова, Чживон. Опять бессовестно пользуюсь положением лидера (уже бывшего, конечно, но всё же) и прошу тебя сделать что-то за меня. Что-то я заболтался… хотел покороче, но ты понимаешь, у меня так обычно не получается.       Если ты открыл это письмо до новостей, не приезжай ко мне. Ты не всегда понимаешь намёки, поэтому я уже напрямую сказал, что должно случиться, так что… Не приезжай ко мне. Ты должен получить это письмо, когда всё уже произойдёт, но я не хочу, чтобы ты видел меня в том состоянии, не хочу, чтобы ты был первым, кто… найдёт меня. Я обо всём позаботился, так что дождись, пока это сделают другие.       Да, раз ты читаешь это, значит ты уже видел папки на этом жёстком диске. Тот сложенный пополам листочек, который лежал в конверте, ты, может, ещё не заметил, а если заметил, то испугался первого же слова там и отложил. Да… Биты, которые здесь есть, — всё это теперь твои биты, листок — это копия завещания, в котором тебе передаются авторские права на них. Мне бы очень хотелось, чтобы вы с ребятами выпустили что-то из песен, которые я написал для нас… для вас. Но тебе, конечно, придётся посоветоваться с новым лидером. Им станет Чжинхван, я уверен. (Ну или ты можешь говорить ему, что это твои биты, разрешаю. Смеюсь…) Номер нотариуса, у которого есть оригинал завещания, я оставлю внизу этого документа и на обратной стороне копии. По рабочим вопросам всё…       Ну что ж… Пришло время прощаться.       Я скажу тебе это в последний раз.       Я люблю тебя, Ким Чживон. И теперь точно никогда не перестану любить тебя. Ким Ханбин»       Чживон стискивает зубы и шепчет: — Придурок… Удача редко на твоей стороне же… Всё опять пошло не по твоему плану.       А после он роняет голову на стол, сжимает зубы ещё сильнее, так, что кажется, будто они сейчас превратятся в мелкую крошку, и вымученно стонет. Он скулит и воет, а плечи содрогаются в рыданиях, только в голове раздаётся голос, который он слышал в последние года чаще, чем чей-либо, голос, который ему стал роднее, чем родительский. И этот голос всё повторяет своё: «Я люблю тебя, Ким Чживон.»

***

      Назло светит солнце… Чживон щурит глаза и думает, что не вовремя. Лучше бы оно светило раньше, тогда, когда ещё не было поздно, чтобы согревало и завораживало светом, чтобы отдавало частичку своей энергии. Бобби поправляет сползающую белую перчатку, которая, кажется, ему не по размеру. Либо он взял не свои, либо тот, кто их шил или покупал, крупно ошибся. — I can see the stars… Shining, when I wake up*, — тянет хриплым шёпотом, но Чжинхван рядом всё равно слышит и вздрагивает.       До этого тишину никто не прерывал, Чжунэ и Донхёк куда-то отошли, Чану, воспользовавшись моментом, убежал вслед за ними. Никому не хотелось оставаться лишнюю минуту рядом с гробом, но остальные ничего не сказали и просто отпустили ребёнка, оставшись на месте. Чжинхван, смотря на Бобби, тоже дёрнул свою перчатку повыше, отзеркаливая движение. — Алая кровь на ладонях и крошка битого стекла, Мои мечты вмиг растоптали… «Я звезда»…* — Продолжает бормотать себе под нос Чживон. — Что ты делаешь? — Пытается выдавить из себя хотя бы несколько слов Чжинхван, и Бобби видит, что тот на пределе, Юнхён же лишь растерянно хлопает глазами, наблюдая за ними. — Думаю, Ханбин бы хотел, чтобы Джиён-щи спел сегодня, — Чживон отводит глаза, вспоминая, что, когда они заходили, он видел, как пришли старшие. Не в самом лучшем состоянии. — Но, интересно, какую песню… — Что? — Как ты думаешь, хён, на похоронах можно петь? Хотя, возможно, Джи-Дрэгон-щи сейчас не сможет. — Ты…       Чжинхван закипает за секунду, и это пугает даже отстранённого от происходящего Юнхёна. Обычно их старший не бросается в драки, даже ругаться не умеет, но сейчас у Чживона не закрывается рот, а Чжинхван сжимает кулаки, уже поднимая один из них. Устроить драку на похоронах им не позволяет Чжунэ, вовремя вернувшийся и почувствовавший атмосферу. Он настигает сзади, мягко перехватывает чужое запястье и прижимает старшего спиной к своей груди. Чжинхван, может, и не ударил бы, осознал бы в последний момент, кто, где и что, но с такой помощью его отпускает ещё быстрее. Бобби смотрит на них, чуть наклонив голову, а после поджимает губы и отворачивается. В голове не перестаёт играть песня… Возможно всё из-за её названия.       В дверях появляется менеджер, обводит их взглядом и медленно кивает. Чживон последний раз поправляет белоснежную перчатку, подтягивая её выше, одёргивает свой пиджак и берётся за край гроба. Все остальные делают тоже самое, только Чжинхван, в последние пару минут побледневший, как смерть, трясущимися руками не может уцепиться, не может приложить достаточно усилий, чтобы поднять деревянный аквариум. Чжинхван и так весь крохотный, худенький, но сейчас кажется ещё более хрупким, эти тонкие руки не выглядят как руки, которые могут нести гроб. По его лбу скатывается капля холодного пота, он утирает её тыльной стороной ладони, выдыхает и всё-таки присоединяется к остальным.       Пока они идут Чживон думает, что уже видел такое, но и представить не мог, что окажется частью подобного. Тогда было горько, обидно и очень печально, но всё же не так близко. Шайни несли гроб, а остальные стояли на улице. Джонхёну последнюю дань уважения, казалось, отдавала вся Корея. Сейчас немного не так. Бобби думал, что ему придётся долго убеждать Ян Хёнсока, что гроб должны вынести все Айкон, несмотря на то, что Ханбин больше не их лидер, несмотря на то, с каким скандалом всё это произошло. Это действительно могло вызвать кучу негативной реакции в прессе. Все парни сказали, что они будут стоять до последнего на этой просьбе и, даже если не получат разрешение, сделают по-своему. Но, на удивление, услышав просьбу в первый раз, директор только согласно кивнул. Споров и убеждений не потребовалось. Они идут по тёмному коридору, и Чживон думает, что сейчас они выйдут на солнце, которое ударит по глазам нещадно, и те обязательно начнут слезиться. Он думает, что прямо у выхода они встретят родителей Ханбина, и лицо его мамы, может, будет закрыто траурной вуалью, а в руках она будет держать фотографию сына, на которой тот, улыбающийся своей неловкой квадратной улыбкой, с запечатлёнными в глазах сверкающими звёздами. Мёртвые звезды.       Где-то сбоку, держа отца за руку, будет стоять малышка Ханбёль, в чёрном платьице с кружевной юбкой и в лаковых туфлях. И Чживон не представляет, как кто-то смог ей сказать, что любимый старший братик больше не купит ей сладостей и не отправит из тура посылку с кучей побрякушек и мягких игрушек.       Пока Чживон думает об этом, всё случается, и он вырывается из своих мыслей, когда лучи весеннего солнца бьют прямо в глаза. Перед ним фигура матери Ханбина, её плечи опущены, но не содрогаются в рыданиях, она сильная женщина, она точно ещё подождёт. Он поворачивает голову и перекидывается взглядами с Донхёком, но абсолютно не понимает, что тот хочет ему сказать, если хочет. Все годы выстраивания ментальной связи между участниками группы пошли прахом.       До машины идти совсем недалеко, она припаркована почти у входа, но каждый шаг даётся с трудом. Бобби чувствует себя атлантом, который держит на плечах небо, но не чувствует себя настолько же сильным, чтобы продержать его ещё хоть немного. Ему невероятно хочется разжать пальцы, отпустить и уйти, но на очередном шаге он слышит тихий всхлип, который старательно пытались подавить, вспоминает, что там идёт Чжинхван, и сжимает ладонь сильнее. Он не может отпустить, никогда не сможет. Они грузят гроб в машину и отходят, Чживон цепляется глазами за фигуру Джи-Дрэгона, мелькнувшую в толпе, но через секунду та просто испаряется. Остальных мемберов Биг Бэнг тоже не видно, зато видно ребят из Виннер. Они стоят, сбившись в кучку, но их там не четверо, а пятеро. Губы Мино дрожат, и он не перестаёт их поджимать и прикусывать, бегая глазами по толпе, но избегая стоящего рядом Зико, чью руку, однако, не перестаёт нервно сжимать и теребить за пальцы. В Чихо чувствуется напряжение, наверное, ему хочется обнять Минхо, прижать его к себе, но кругом камеры, и держать за руку — это единственное, что он может себе позволить, и то… сомнительно.       Дальше едут только самые близкие. Они рассаживаются по машинам, Бобби перед этим забирает у своей тёти из рук букет и целует её в лоб, а после скрывается за металлической дверью и тонированными стёклами автомобиля вместе с другими участниками группы.       Он не помнит, как вылезает из машины и как идёт до места, он приходит в себя только тогда, когда Донхёк пихает его локтем в бок и он понимает, что нужно что-то сказать. Пора прощаться. Хотя Ханбин это уже и так сделал. Чживон теребит нежно-фиолетовую обёрточную бумагу, в которую завёрнуты цветы, что он прижимает к себе с того момента, как сел в машину. Крохотные лепесточки дрожат, словно им страшно, а потом Бобби сжимает руки крепче, понимая, что дрожит он сам. Чжинхван перед ним кладёт свой букет и отходит в сторону, бросая взгляд на цветы, которые держит Бобби. Тот думает, что в глазах остальных, возможно, выглядит, как клоун — все с траурными букетами, а он с фиолетовой упаковочной бумагой и малюткой-сиренью… Когда ему было дело до остальных? Хотя если когда-то и было, то сейчас уже нет. Чжинхван пятится назад и исчезает за Чживоном. Тот не поворачивается до тех пор, пока не слышит всхлип, а потом ещё один. Глаза против воли направляются в ту сторону, а корпус дёргается. Чжинхван стоит, уткнувшись в грудь Чжунэ, и его плечи содрогаются в рыданиях. Здесь нет незнакомых, папарацци и прочих, поэтому Чжунэ одной рукой обхватывает старшего, крепче прижимая к себе, а пальцы другой руки переплетает с его пальцами. Ку не плачет, и Бобби не удивлён. Но он смотрит на него так непоколебимо, так спокойно, без капли раздражения, что Чживону становится не по себе, и он отворачивается.       Бобби присаживается на корточки и смотрит на имя, выбитое на каменной плите. Здесь хорошее место… Тихое, мирное и очень красивое. Здесь бы отдыхать, а не хоронить кого-то… Он в последний раз смотрит на букет и наконец расстаётся с ним, осторожно опускает, мимолётно задевая пальцами маленькие цветочки. — Ты просил меня больше так не делать, — шепчет Чживон и улыбается уголками губ. — Извини, я никогда тебя не слушался. — Он делает паузу, обводит глазами пейзаж вокруг и после, возвращаясь к теме, будто пытается оправдаться. — Но я не сорвал его весь! Лишь одну веточку, а остальные добавили милые девушки из цветочного магазина неподалёку, ещё и завернули всё красиво, даже не поймёшь, что именно сорвал я…       Чживон запинается, потому что видит перед собой носки лаковых чёрных туфлей. Одна нога то ли нетерпеливо, то ли нервно стучит по земле каблуком. Бобби поднимает голову. Над ним возвышается Джи-Дрэгон… Сама безупречность — идеально выглаженный чёрный костюм, кипенно-белая рубашка, галстук, волосы убраны назад и залачены, но всё равно выглядят мягкими и натурально поблёскивают, словно лака там ни грамма, а глаза пусть закрывают тёмные очки, но Чживон чувствует, что он смотрит прямо на него. Когда Бобби выпрямляется, Джиён опускает голову, и очки чуть сползают вниз по идеально прямому носу. Квон не бросает на него взгляд, нет. Это взгляд поверх очков бетонной плитой ложится на плечи Чживона и припечатывает его к земле. Он чувствует, как от этого взгляда горячая тяжёлая ртуть растекается по венам и застывает, отравляя организм в считанные секунды. Такого страха от зрительного контакта с кем-то он никогда не испытывал, он и понятия не имел, что у Джи-Дрэгона, известного в лейбле своим ребяческим поведением, иногда даже выходящим за рамки нормального, может быть такой взгляд. Чживон чувствует, что Джиёна и Ханбина что-то связывало, но абсолютно точно не может представить что.       Бобби кивает и роняет безэмоциональное «Хён…», Джиён кивает ему в ответ и аккуратно поправляет очки, вновь закрывая глаза. В его руках в чёрно-белой бумаге какие-то белые цветы и штуки, которые, скорее всего, являются коробочками лотоса. По крайней мере, так кажется Чживону. Букет выглядит необычно, не как остальные, поэтому Бобби в очередной раз жалеет, что не знает языка цветов и даже элементарнейших названий, он никогда не думал, что такое произойдёт… Атмосфера становится напряжённой, Чживон вдруг чувствует себя третьим лишним, и от этого растекается горечь обиды, она кислит и противно вяжет на языке. Бобби делает шаг назад под взглядом Джиёна, который пусть и скрыт за очками, но всё равно отталкивает. Тот смотрит так, будто есть что-то, что он хотел бы обсудить с Ханбином, а Чживон им мешает одним своим присутствием. Он всё-таки отходит ещё дальше, вновь смотря на надгробие и понимая, что это ещё не последний раз за сегодня, он ещё вернётся к Ханбину, он ещё не сказал всё, что хотел. Но пока просто отступает, принимая ласковые прикосновения рук Донхёка.

***

      Джиён держится спокойно всю процессию, смотрит между чужими макушками, как участники Айкон выносят гроб, смотрит на Бобби, который словно находится в другом мире, смотрит на всё это и старается подавить в себе желание схватиться за руку стоящего рядом Сынхёна. А потом, когда всё же поднимает на того глаза в поисках поддержки, понимает, что всё было бесполезно. На него смотрит Ёнбэ, Сынхёна рядом нет. Джиён гневно поджимает губы и старается выдохнуть, хотя грудь сковывает напряжением. Тэян не только был лучшим другом много лет, но и просто всегда являлся невероятно эмпатичным человеком, поэтому он сразу всё понимает и сначала цепляет мизинец лидера, потом разводит остальные пальцы, переплетает их со своими и ободряюще сжимает его ладонь. Квон, может, хотел бы благодарно улыбнуться, но сил не было.       Когда гроб заканчивают грузить в машину, он первым дёргается, утягивая за собой Ёнбэ и начиная потихоньку пробиваться сквозь людей к машинам. Тэян лишь кивает Тэсону, и тот, никак не отвечая, плетётся за ними. У автомобилей, принадлежащих их группе, они пересекаются с Сынхёном. Он стоит, засунув руки в карманы и смотря куда-то в небо, но с приближением других, вырывается из своих мыслей и кладёт ладонь на плечо Джиёну, когда тот оказывается совсем рядом. Квона слегка передёргивает, но Чхве не придаёт этому значения. — Где ты был? — Голос Джиёна звучит надтреснуто, поэтому Сынхён чуть присаживается, приподнимая его голову за подбородок и удивлённо заглядывая в глаза. — Я всё это время был здесь. Меня в один момент окликнули, а вы прошли дальше, и я не стал расталкивать толпу, чтобы к вам присоединиться, похороны ведь, не шоу… Что такое?       Квон медленно отворачивает лицо, тем самым сбрасывая чужую руку, но как бы непреднамеренно, а не агрессивно, как на самом деле хотелось бы. А ещё хотелось бы закричать «Ты должен был просто быть рядом со мной!», но от этого он тем более решает воздержаться и лишь отрицательно мотает головой. Зачем кричать, если не услышат? А Сынхён, номинально убедившись, что всё в порядке, успокаивается и обводит глазами остальных мемберов, старательно игнорируя взгляд Тэяна, полный укора, и его поджатые губы. — Ну что, едем? — Тэсон и Тэян кивают, и все двигаются к машине, но Сынхён не может сделать и пары шагов, потому что до этого переплёл пальцы с Джиёном и этим же был остановлен. — В чём дело, Джи? — Поезжайте, — отвечает Квон и оборачивается, смотря на толпу, которая начинает расступаться, и на усаживающихся в машину Айкон. — Давайте все по домам и отдыхайте, а я поеду дальше. — По делам? — непонимающе уточняет Тэсон. — Нет, с Айкон дальше на похороны.       Ёнбэ и Сынхён переглядываются, а потом вместе смотрят на лидера и начинают: — Тогда мы… — Нет, — отрезает Джиён. — Я хочу, чтобы вы поехали по домам. Хочу поехать один, — в его голосе начинают проявляться капризные нотки, он становится таким, когда с ним лучше не спорить.       Тэян с Сынхёном вновь переглядываются. Ёнбэ ловит мысленный сигнал, согласно прикрывает глаза и дёргает Тэсона за рукав, залезая в машину, а тот не сопротивляется и садится следом, закрывая за собой дверь. В такие моменты с ним лучше не спорить. Всем, кроме одного единственного человека. Джиён раздражённо смотрит на Чхве. — Я поеду с тобой. — Он не даёт Квону даже вставить слово какого-то возражения и повторяет: — Поеду с тобой, что бы ты ни сказал. — И тянет его в сторону второй машины.       Они молчат всю дорогу, а когда оказываются на месте, Джиён первый вылезает из автомобиля, но медлит, ждёт, пока за ним выйдет Сынхён. Однако после этого он не обращает на того ни капли внимания, идёт впереди, не оборачиваясь. Джиён замечает сидящего на корточках рядом с надгробием Бобби и тормозит, но потом чувство детской обиды и беспричинной злости захлёстывает его, и он, поджимая губы, подходит, останавливаясь прямо перед ним. По всей видимости, Чживон чувствует это напряжение, висящее в воздухе, и отступается, что ещё больше задевает и раздражает Квона. Но когда он остаётся с Ханбином наедине, он поворачивается к надгробию, поднимает очки, забирая ими назад волосы, и улыбается, присаживаясь на корточки. — Привет, — здоровается Джиён и оставляет время, словно для ответа. — Я тут тебе принёс… Они очень красивые, да? Я очень старался, когда выбирал! — Он кладёт на землю букет. — Райский цветок… Я много читал про них. Лотосы символизируют жизнь… Может, поэтому меня и считают сумасшедшим, — Квон тихо смеётся. — Но все оправдывают это моей гениальностью, тоже неплохо. Посмотри, тут сухоцветы лотоса и его обычные цветы, и какие-то малютки, которых добавили для полной картины, но я не запомнил их название…       Джиён замолкает смотрит на букет, на надгробие, чувствует на себе чужие взгляды, что врезаются в его спину, но не хочет оборачиваться. Это время только для них двоих. — Покровительница лотосов помогает избежать опасностей и страданий. А ещё они означают мудрость и чистоту. Знаешь, чтобы ни говорили, что бы с тобой ни случилось в прошлом, ты самый чистый из нас. — Квон поднимает глаза к небу, на тот его кусок, где лучи солнца не ослепляют, не заставляют слёзы выступать ещё сильнее. — И теперь навсегда останешься таким. А ещё… Лотосы дарят в знак родства душ. — Джиён переходит на шёпот, словно открывая свой самый большой секрет. — Твоя душа мне ближе всех.       Он решает оставить последними именно эти слова. Он не хочет прощаться, у него нет сил говорить что-то ещё. В голове вертится только тихое, нежное японское «сайонара», но он не скажет его.       Джиён поднимается, слыша хруст в коленях и встречается взглядом со стоящим неподалёку Сынхёном. Тот не настолько близко, чтобы нарушить их уединение, но рядом так, как Квону хотелось бы, хотелось бы и тогда на официальной церемонии прощания и сейчас. Джиён подходит к нему и тянет за рукав пиджака, уводя за собой обратно к машине. Он идёт, не оглядываясь.       Они встают около автомобиля с противоположной от водительского места стороны, и Квон сначала отрицательно мотает головой, показывая мужчине за рулём, что они ещё не уезжают. Джиён просто смотрит на небо, а Сынхён смотрит на Джиёна, прежде чем решается прервать молчание. — Это же о нём ты рассказывал не так давно, да? С ним ты разговаривал? — Квон утвердительно кивает, тогда Чхве решается на ещё один вопрос. — Ты знал? — Как я мог… — В голосе слышится столько отчаяния, что Сынхён пугается и притягивает Джиёна ближе к себе, утешающе приобнимая за плечи. — Извини… — Он его не уберёг, — шепчет Квон, пряча лицо в чужом пиджаке. Сынхён напрягается, пытаясь понять, о ком речь. — Он его не уберёг, — повторяет Джиён ещё громче. — Не помог ему! Не защитил! Не спас! Не уберёг!       Это переходит в истерику, слова тонут в рыданиях, и Джиён прижимается к Сынхёну как можно ближе, стискивая пальцами лацканы его пиджака. Тот окончательно теряется, понимая, что не знает, о чём говорит Квон, но обнимает крепче и открывает дверь машины, усаживая Джиёна внутрь в попытке избежать чужого внимания.       Квон не перестаёт рыдать, когда они трогаются, а Сынхён укладывает его себе на колени, говоря водителю, куда ехать. Чхве крепко стискивает зубы, нежно поглаживая чужую спину. Он слышал в криках и плаче Джиёна не только детской обвинение кого-то, но и непосильно тяжкий груз собственной вины, которую тот испытывал. И сердце болезненно сжимается, обливаясь ледяной кровью…

***

      Чживон вскакивает на кровати, слыша этот звук. Он делает это слишком резко, поэтому оглядывается, боясь, что разбудил… Обводит комнату взглядом, но всё спокойно. Звук продолжает доносится из соседней комнаты, и он свешивает ноги с кровати, ставя босые ступни на прохладный паркет, поднимается и идёт. Ему хочется пить. А потом он понимает, что не пить, а в туалет. Нет, всё-таки, может, пить?       Волосы что-то неприятно тянет, он ощупывает голову и находит там несколько маленьких хвостиков, которые, видимо, забыл распустить с вечера. Он тяжело вздыхает и тянет за резиночки, пытаясь освободить уже успевшие запутаться кудряшки.       То ли он идёт слишком медленно, то ли комната так далеко. Мысли о воде не покидают голову, но он не может сейчас пойти, придётся потерпеть. Он открывает дверь и осторожно входит, здесь звук гораздо громче, Чживон сначала даже щурит один глаз, но желание закрыть уши в себе давит. У входа стоит комод, а на нём проигрыватель CD-дисков, и, конечно, ими уже сто лет почти никто не пользуется, но ему так удобнее, потому что диск уже стоит, нажал на кнопку — эта машина эпохи динозавров (ладно, нет, на самом деле модель новая, даже с подсветкой и блютуз-режимом) заиграла, а для колонки надо искать телефон, подключать его… Да и эти песни звучат по-другому, когда воспроизводятся через проигрыватель…       По комнате тихо разливается мелодия, Чживон стоит на месте, не двигаясь и почти не дыша, до тех пор, пока не раздаётся голос. Он так давно его не слышал. Целый день, можно сказать. Чживон улыбается уголками губ и начинает отходить от входа вглубь комнаты, но уже через пару шагов спотыкается обо что-то и чуть не падает, в последний момент восстанавливая равновесие. Этим «чем-то» оказываются конструктор и кубики, и Бобби поджимает губы, понимая, что сам не убрал их.       Чживон подходит и наклоняется над детской кроваткой. Малыш уже не плачет — перестал, когда услышал эту музыку, возможно Чживон выработал у него условный рефлекс. Бобби поднимает ребёнка на руки, и тот тянется пальчиками к его лицу. Чживон позволяет немного потрогать свои глаза и нос, тихо смеётся, а после всё-таки переворачивает так, чтобы можно было укачивать.       Бобби медленно подходит к окну и приоткрывает светло-зелёную штору, пропуская в комнату немного света. Уличный фонарь далековато, он достаёт совсем чуть-чуть, не мешая спать, а лишь позволяя немного видеть контуры предметов в комнате. Для них светит луна… Она одна в спокойном беззвёздном небе. Почти беззвёздном. Прямо рядом с луной есть одна звезда, достаточно крупная и очень яркая, но одна. Чживон осторожно шагает, покачивая ребёнка на руках и отворачивается, чувствуя немой укор от этой звезды. Он наклоняется к столу, стоящему рядом с окном, на нём сидит котик. Милый пластмассовый котик-светильник, с ушками и чёрными, нарисованными глазками. Бобби не смог пройти мимо него в магазине, но себе покупать тоже как-то не очень. Он нажимает на кнопку, и тот начинает испускать мягкий голубой свет.       Чживон смотрит на малыша, теперь чуть лучше видно его лицо, и видно, что его глаза открыты. Кажется, он совсем не хочет спать. А Бобби вот хочется… Ровно до тех пор, пока их взгляды не пересекаются. Ребёнок смотрит на него пронзительно, чёрные глаза не закрываются ни на секунду и не отрываются от Чживона.       Чживону становится не по себе, руки впервые за долгое время начинают мелко дрожать. Он уже видел такой взгляд… Трепетный, любящий и самый-самый искренний. Так на него смотрел только… — Эй, Ханбин-а… Ханбин-а не плачь, — его голос колеблется, он запинается, в отличие от голоса, раздающегося из проигрывателя, от голосов его и Ханбина, доносящихся оттуда. — Только не плачь, будь сильным. А то моё сердце может и не выдержать твоих слёз. Но главное помни… я рядом. Я всегда буду рядом, Ким Ханбин, — шепчет Бобби, прижимая малыша к себе ближе, целуя его в лоб, а после поднимая к потолку влажные глаза.