Доппельгангер

Наверное, сходить с ума он начал давно, и пока скорость замедлялась, обороты наращивались, как бы парадоксально это ни звучало. В девяностых они сходили с ума коллективно, отъезжали крышей на крыше под звёздами и ржали над тупыми песнями Андрея, пока писали лучшую свою музыку и скитались без дома и смысла, дыша музыкой и живя в ней. В двухтысячных сводили с ума уже друг друга, вырывали души, пока вбивали кулаками и ядовитыми словами друг в друга свою правду, крепкую как спирт, но разбавленную как дорогой коньяк в папином серванте. А в десятых Андрей остался один и ловил время от времени размытые очертания и сны, и вот теперь «сходить с ума» уже не было образным выражением, теперь Андрей слышал, как скрипят шестеренки под едущей крышей. По ночам ему снился Миша, они часами болтали о жизни, Андрей рассказывал о том, как группа, как песни, как движется в творчестве он, как растут Саша и Алиса, и за эти рассказы потом, уже на сцене, он видел Мишу, который будто бы стоял рядом с ним, пел, крутился, как он любил, и дурачился, заставляя Князя оглядываться и смеяться, чуть ли не в микрофон шутя, мол, Миха, ты будь аккуратнее. И чем чаще он выходил на сцену рядом с призраком того, кого любил, тем неизбежнее становилось сумасшествие. Все чаще он старался воссоздать образ Миши в реальной жизни, хватаясь за анимации, голограммы и рисунки, и, конечно же, очевиден в итоге был его ответ, когда Панкер предложил сериал. Ещё Миша. На этот раз в их общей истории. — Слушай, не для сериала… Они уже почти закончили съемочный процесс, оставалось немного, и Влад в очередной раз вытащил Андрея в бар, поболтать. Князь не отказывал, время было, да и обсудить с Владом все детали – не лишнее. Обмен опытом с молодыми ребятами шел на пользу, когда у самого росла дочь, а волна фанатов, которую пророчили сериалу, обещала быть примерно возраста Коноплёва. — Не для сериала, просто лично, — после четвёртой пинты спрашивает Влад. — Что у вас было? — У кого? — Андрей дёргает головой в удивлении и прикладывает подборок к плечу на долю секунды. Это не страх быть раскрытым, осуждённым, нет, это простое непонимание, как Влад догадался. — У вас с Михой. — А, — Князев кивает несколько раз, делает глоток для принятия решения и улыбается Владу после: ответ будет честным, но не тем, которого от него ждут. — Да ничего не было. *** У квартиры как всегда атмосфера туманной прокуренности, усталости и пьянства. Под ногами шуршат обёртки, пустые пачки сигарет и громко шумит обувь, об которую спотыкаются две пары ног. В этом дурмане нет границ или диалогов, только руки, губы и тихие стоны. — Тш, тих-тих, — шепчет Андрей, пытаясь поймать Мишу за истончившиеся запястья. — Тих… Но Миша не слушает и вместо остановки мажет губами по соленой шее, спускаясь ниже к горловине футболки и отыскивая губами ключицы, тогда ещё привлекательно выступавшие следами активных выкрутасов на концертах. Костлявые пальцы не остановить держа запястье рукой, это будто провоцирует только больше. И, сдаваясь, Андрей отпускает руку, позволяя Мише как загадку решить пряжку ремня, пуговицу и молнию на брюках. — Мих… мы же… — Завали. Нет, все-таки нет места разговорам там, где уже давно пройдены все границы, и Андрей, ощущая себя безвольным нарушителем обещаний, подчиняется чужому запалу – оставляет поцелуи на шее следами, опаляет горячим дыханием чувствительное место за ухом и даже умудряется прихватить зубами мочку, прежде чем тихое, сбитое дыхание превратится в облегчённый стон, когда Миша сомкнёт пальцы кольцом и проведёт рукой по самой головке. Дальше все смешается, через несколько секунд изощренно-медленной экзекуции провокатор-Миша окажется прижатым к стене, и рукам больше не дадут волю, потому что теперь инициатива будет на стороне Андрея. Он, вылизывая и кусая линию челюсти, будет сцеловывать тихие стоны от невинных прикосновений ладонями к спине, рёбрам и низу живота, пока Миша не сойдёт с ума и молчаливо не попросит большего, положив ладонь Андрея поверх ширинки своих брюк. *** — А, ничего? — Влад пожимает плечами, то ли разочарованный ответом, то ли осознавший, что полез не в своё дело. — Сорян. И вот уже опустевшие кружки спасают их от неловкого молчания, потому что сейчас очередь Андрея идти за пивом, и он идёт, отпуская смешное «пиво-пиво-пиво-пиво» напоследок. Но возвращается Андрей далеко не с пивом, а с сетами шотов: два по пять штук. И, поставив их перед недоумевающим Владом, задаёт, возможно, слишком откровенный вопрос. — Костя? В этот короткий момент, пока имя зависает в шуме бара каким-то оглушительным осознанием, Коноплёв широко раскрывает глаза от искреннего удивления, копируя недавнее выражение лица самого Андрея, а потом мотает башкой, уводя удивление в смех. — Че, так очевидно? — Не, — они как две копии друг друга из разных миров, — просто понял, почему ты спросил. Говорил с ним об этом? — Мне, конечно, не под полтинник, но я по-твоему идиот что ли? — Влад отшучивается, осматривая две подставки для шотов и их содержимое глубоких оттенков. — Че тут? — Настойки, красный перец и слива. То есть по-твоему я в свои двадцать был идиотом? — То есть, все-таки? — Влад склоняет голову к плечу с хитрой лисьей усмешкой. — Да не было ниче… — Да если б не было, ты бы по-другому говорил, Андрей Сергеич. — Давай так, я Миху любил, Миха любил меня, а все остальное на твоей совести. — На моей так на моей. — Что там с Костей? — Да ниче с Костей, заигрался я, видимо. Вместо ответа на это, Андрей поднимает рюмку и Влад повторяет за ним, а потом они выпивают, закусывая крошечными квадратиками черного хлеба с селедкой и молчат, потому что оба не знают, что сказать. — Нравится он или? — Да я знаю что ли, слушай, это — почесав затылок, Влад смущенно улыбается. — Это сложно. Я никогда гомофобом не был и как-то очевидно было, что у меня в обе стороны эта херня работает. Но с Костей, — растягивая губы еще сильнее, он отводит взгляд и крутит в пальцах на столе пустую рюмку. — Странное это что-то. — Ладно, — отмахиваясь от темы, Андрей хлопает Влада по плечу и жестом предлагает выпить еще один шот. — Время есть еще, разберешься. — Разберешься… Андрей редко заезжал на съемки в последнее время, все основное, где требовалось его участие и совет, было отснято, ребята дорабатывали свои последние смены, и Андрей старался не лезть в процесс больше нужного. Он и так чувствовал, что контроль над сериалом стал какой-то новой манией. Отсматривая временами материал по личной просьбе, он погружался в свою собственную молодость, а вместе с этим и глубже в собственное сумасшествие. Ему все чаще снился Миша, все больше воспоминаний их пьяных дней всплывало на поверхность из сознания и все чаще то прошлое казалось и не прошлым вовсе, а настоящим, просто временно утерянным, но не упущенным с концами. И все же нет-нет да он оказывался на съемочной площадке: все-таки их с Агатой обязанности продюсеров требовали выполнения. И в каждый свой приезд на площадку, если задействованы были и Влад и Костя, Андрей внимательно смотрел теперь за их взаимодействием, следил за мелкими жестами и мимикой, за взглядами, будто он был подростком, на глазах которого разворачивалась какая-то захватывающая любовная история. Только вот на самом деле история не потому его цепляла, что была захватывающей, а потому, что Андрей находил это и судьбоносным и смешным, что парни, игравшие их с Мишей, вдруг попали в ту же ловушку, в которой, как в мышеловке, бились они столько лет подряд. И, конечно, он отказывался соглашаться с тем, что его желание не только наблюдать, но и влиять на ситуацию, пусть не слишком значительно, но довольно открыто, было попыткой исправить собственные ошибки. — Кость, — они стоят и болтают на тему отснятой сцены чуть поодаль, пока Владу поправляют грим. — Что у вас с Владом? — У нас, — недоумение на Костином лице искреннее, но быстро сменяется сжатыми в тонкую полоску губами, полоска же, от мгновенного осознания, что он себя выдаст, превращается в улыбку. — Ничего у нас нет. И весь этот спектр на Костином лице, слишком похожем на знакомое, родное лицо Миши, вдруг откидывает Андрея на десяток лет назад, в ту молодость, когда поймав Горшка за нарушением одного из сотни обещаний, Князев увидел ровно такой же таймлайн эмоций с ключевыми кадрами меняющейся мимики. — Ну я ж не слепой, правда? — Правда, — качает головой Костя, — но ничего нет. И в этот момент от взгляда, одного единственного искреннего взгляда Плотникова, у Андрея бегут по спине опасные мурашки болезненных воспоминаний. *** — Когда ты понял? — Про него или про тебя? — Спросил Балу, подливая себе холодный лимонад в стакан. Андрей и Саша сидели на летней веранде кафешки и опять копались в своём прошлом. Годы без Миши текли и летели, прошедшее время все больше привязывалось к его имени и все меньше было ошибочных глаголов в настоящем в речи старых друзей, и все равно встреча за встречей они стекали в воспоминания, копаясь в них как в старых фотографиях из детских альбомов. — Про него, — Андрей кивком поблагодарил официантку за салат, который она принесла, и откинулся на спинку стула. — Я спросил его как-то, мол, что у вас с Андрюхой. Это был, кажется, девяносто второй. И ты бы видел, как он на меня посмотрел. Я никогда этот взгляд не забуду, Андрюх, там было вообще все, понимаешь? Сразу и боль, и отчаяние, удивление от того, что его раскрыли, немая просьба никому не говорить и отрицание. Слушай, честно тебе скажу, я таких глаз у Миши больше не помню никогда, а ты помнишь, как он мог смотреть? Что сердце замирало. Но тогда, я даже на секунду подумал, что он меня сейчас на полном серьезе треснет или выгонит к хуям. Но он только посмотрел и сказал, что нихуя у вас нет. — А ты и не поверил? — Не, я поверил, а че мне не верить было. Я ж не спросил его «ты его любишь», а он не ответил мне «нет». А я, насколько помню, у вас тогда правда нихуя ещё не было. — Не, не было, ты прав, — кивнул Андрей. — Он мне только потом рассказал, пьяный в хлам. Ты приехал тогда к нам на день в Питер в увал, и мы нахерачились. Миха тогда пил беспробудно, и если до твоего увала ещё хоть какие-то паузы были, то после… — Да, там… хуйня была, короче, Шур. — Я в курсе. Миха мне на следующий день рассказал. Приперся к моему подъезду в два часа ночи, в дверь стучал, я вышел, и между его попытками проблеваться слушал, что так крепко у него ещё ни на кого не стоял. — Бля, Миха, — Андрей закрыл лицо ладонью и тихо засмеялся. — Миха… *** И вот Андрей смотрит и видит тот самый взгляд, который когда-то видел Балу, и только тёплая рука Агаты вытаскивает его из ступора. — Андрей, там Игорь просил подойти… — А! Иду! Бывай, Кость… И так лучше всего, ведь спорить с Плотниковым Князь не хочет, а добиться от него ответа не представляет возможным, и доказательством тому этот дикий взгляд загнанного в угол зверька. Все-таки забавный контраст, как кажется Андрею: Влад, который и спорить-то не стал, и Костя, из которого даже тянуть не хотелось. — Че Андрей хотел? — Закончив на гриме, Влад подходит к Косте поболтать на пару минут. — Да ничего, — отмахивает Костя и внимательно смотрит на старания гримеров. — Гримируй тебя, не гримируй, все равно мелкий ты. — Да ниче я не мелкий, с гримом нормально. А потом, сам говорил, что когда я Андрюху постарше играю, контраст заметный. — Да заметный, че ты, — Костя смеется. — Просто у тебя никаких морщин, плечи узкие, сразу видно, что тебе двадцатник только недавно стукнул. — А по тебе сразу видно, что тридцатник. — Че началось-то! — Да я в образ вхожу, — теперь смеется уже Влад, и для успокоения совести хлопает Плотникова по плечу. — Че мы, делаем что-то не так? — Не, это личная хуйня. Сергеича, видно, клинонуло чёт, подошёл, спросил, че как, как съемки. — А, ну понятно, че, как раз к концу все движется, волнуется! — Да, — задумчиво тянет Костя, — а я б тоже волновался. — А сейчас не волнуешься? — Да не, привык немного. Грустно только, знаешь, что это все сейчас кончится, и на монтажно-тонировочном мы уже никому не нужны будем. — Зато потом как пойдут интервью, подкасты, подписчики, вся херня эта. — Да, блин. Только все равно не то это, это ж не играть, это уже сам, идёшь, рассказываешь. А я так прикипел к этому образу, — Костя с тоской засматривается куда-то за плечо Влада, пока Влад с той же тоской смотрит на него, и в этом их тихая недосказанность от лишних прикосновений и пьяных объятий, от долгих взглядов и дурачества в образах. — Скучать буду. — Я тоже буду, — кивает Коноплёв, но оба в этих коротких фразах говорят не о персонажах и ролях, нет, друг о друге, потому что им предстоит не только разделиться в работе, но и в городах. — Че, дальше есть проекты? — Да потихоньку предлагают, да, но больше я все равно наплыва жду уже после выхода. — Да, там, если все успешно будет, вообще разъеб впереди. — Давай пока не загадывать, а? — Ой, старческие эти твои штучки! И оба смеются под просьбу занять свои места на площадке, стараясь не замечать какой-то странной, горькой тоски в глазах друг друга.