Доппельгангер

В армию его забрали резко, Андрей только и запомнил, что паузу, долгую, тяжелую паузу, которая повисла в телефонной трубке, когда он сказал Мише. — Да ничего, ё-моё, писать тебе буду, блин. Не отвертишься, Князь! — Да я и не планировал, — Андрей тихо смеётся в ответ хриплому старому динамику. — Тетрадь мою забери, мама знает, отдаст. Будет над чем поработать. — Че, прям отдашь всю? — Удивление в голосе Миши почти оскорбительное. — А че не отдать, материал-то нужен. А я отслужу и ворвусь, нового пока напишу. — Пиши, блин! И мне пиши, понял, блин? — Да понял я, понял, — и снова тихий смех с нотой грусти. *** В увал Андрей не шёл, летел, фактически, чмокнуть маму в щеку, обнять покрепче и умчаться на встречу к Мише: на пьянку на какой-то старой хате, где Горшенев вписывался сейчас. Конечно, там были ребята, Шура и Саня обнимали Андрея, расспрашивали, ржали над армейскими штучками, а Миша все сидел и гипнотизировал Князя, будто не верил, что тот правда здесь. Время в армии Андрюху изменило: режим, питание, минимум алкоголя и максимум физической нагрузки пошли ему на пользу, и пусть в итоге ему дали непыльную работку внештатным художником, первые месяцы учебки отразились на нем заметными внешними изменениями. Окрепли плечи, появился выразительный рельеф рук и пресс, но самое странное было теперь понимать, со стороны, сколько славных дней он, Андрей, провёл трезвым за это время в армии. Потому что Миша, кажется, все это же время не просыхал. — Мих, — они курили в толпе на кухне у самого окна, и Миша болтал ногами, сидя на подоконнике. — Ты бы пил поменьше… — Ты че, Андрюх? Тебя в армии подменили что ли? Какой поменьше! — Да такой. Шура говорит, что не помнит, когда тебя трезвым видел в последний раз. — А Шура сам когда, трезвым был, ё-моё? Вот и не помнит. — Слушай, ну пра… — Да кончай эту телегу, — Миха отмахивается и тушит сигарету в блюдце с ежом окурков. — Ты пока, блин, с нами бухал, такой хуйни не нёс. — Да волнуюсь просто. — А ты не волнуйся, Андрюх! Ты лучше это, послушай, пойдём, я гитару возьму, выйдем в падик, я тебе сыграю. У тебя там, короче, текст есть такой. Про парня этого, ну, с пропеллером. — Ты че, серьезно? — Серьезно, блин, песня будет кайф. Парням зашло, погнали! Спрыгнув с подоконника, Миха протиснулся сквозь курящих на кухне людей и в одной из шумных комнат забрал у хлипкого пацаненка из рук гитару. Тот даже не сопротивлялся особо, он, кажется, играл Цоя, но теперь это было не важно, потому что Миша уже настраивал хлипкую гитару, сидя на ступеньках холодного, пропахшего мочей и куревом подъезда. — Я ваще как тетрадь открыл, так это, у меня пошло прям. Я ещё подумал, короче, что надо твои эти рисунки нам на обложки альбомов. Будет смотреться прям класс, ни у кого такого нет, блин, — и подкрутив последнюю струну Миша быстро сообразил простой перебор для проверки настроенности гитары. — Короче, слушай! Андрей, чтобы не мешать, присел напротив Миши на корточки и внимательно слушал, наблюдая не за лицом, а за пальцами, перебиравшими струны. Удивительно, но у Горшенева получалось из любого текста сделать что-то хорошее, а Андрей и сам не заметил, как уже постукивал по коленке пальцами в ритм веселой песни с печальным концом. — Ну че? — Беззубая Мишина улыбка вдруг засияла так, что Князеву осталось только закашляться от резко подкатившего к горлу ощущения тоски: он завтра утром прыгнет в поезд, а Миша останется. И их ждёт ещё много месяцев тоскливой разлуки и писем со смешными рисунками. — А классно, слушай, — закивал Андрей, отвисая. — Пойдём погуляем, а? Шумно там. А я соскучился. — Да пойдем, ё-моё, не вопрос! И нехотя оставив гитару в коридоре, прихватив початую бутылку водки и булку хлеба, они отправились куда-то в ночь, по питерским дворам и закоулкам, орать в колодцах и бежать по набережной, пиная оставленные такими же ночными пьяницами бутылки. — Миха, — обнимая Горшенева за плечи, Андрей свободным кулаком тёр Мише затылок, улыбаясь как идиот. — Я соскучился – пиздец! — Андрюха, блин, — в ответ Миша ткнул его локтем под рёбра, и они засмеялись, а потом Миша тихо, почти смущённо добавил. — Да я тоже, на самом деле. — Ниче, чуть-чуть осталось. — А потом мы, блин, будем панк с колен в России поднимать! — Будем, будем! И обнявшись они пошатались дальше, прикладываясь по очереди к кончающейся бутылке и кусая батон. Вокруг уже светлело, когда они, уставшие, валялись на лавочке на детской площадке и Миша, не в силах держать себе сигарету, курил из рук Андрея, пьяно и совершенно намерено раз за разом касаясь ладони Князя губами, он лежал головой на чужих коленях и наблюдал за Андреем, который сидел, развалившись, на той же лавочке и дышал в рыжеющий на фоне домов рассвет. — Домой поедешь? — Спрашивает Миша из их почти блаженной тишины, и Андрей даже вздрагивает от слишком громкого звука его голоса. — А есть варианты? — Хуй знает, — кажется, что-то ёкнуло даже у Миши, потому что он перестаёт даже провоцировать Андрея и игнорирует поднесенную к губам сигарету. — Во сколько тебе обратно? —  В семь, — Андрюха тушит сигарету и выбрасывает ее в удобно стоящую около лавочки урну —  Миша точно будет ругаться, если Князю придет в голову мусорить на детской площадке. Панк панком, а воспитание не пропьешь. — Утра? — В голосе сквозит запрятанное за хрипотой отчаяние. — Вечера, Мих. — Может, это, до вечера погуляем? — Мне пару часов поспать бы, и буду свеженький, — это вместо согласия, в котором даже нет сомнений. — А закури еще одну, — а это вместо приглашения спать на той вписке, откуда они сбежали, не ехать же домой через весь город до Купчино. И Андрей молча закуривает, почти отдавая себе пьяный отчет, что Мише не сигарета нужна, а прикосновение губ к пальцам или пальцев к губам. Именно от этого осознания Андрей, прикладывая фильтр к чужим губам, мажет большим пальцем над линией челюсти Миши, пока смотрит перед собой на цветастое уродство детской площадки с потрескавшейся красной на деревянных качелях. Он не смотрит, потому что знает себя – не выдержит взгляд, внимательный и пьяный, но с той печалью, от которой с первой встречи у Князя перехватывало дыхание. Ошибка маячит на горизонте рассветом за низкими старыми домами с пожелтевшими стенами, ошибка уже здесь и Андрей чувствует ее своей ладонью, потому что он не убрал руку с сигаретой от чужих губ, а Миша, чуть повернув голову мокро целует его запястье, тонкую, чувствительную кожу, и в этом моменте застывает время, каждый из них боится любого, минимального движения, ведь придется объясняться, реагировать, а они панически не головы, и пока пепел болезненно не падает на пальцы Андрея, обжигая, и он не вздрагивает, они так и сидят в тишине. — Пойдем? Согласие Миши молчаливое, и только сейчас Князев, взглянув на него краем глаза, пока стряхивает пепел с руки, видит отчаянный стыд, которым Мишу накрывает как тяжелым одеялом. Но вместо слов и оправданий сейчас только протянутая бутылка водки, в которой пара глотков на каждого, пара глотков, которую, уже стоя, у той самой лавочки, у той самой мусорки, Андрей с Мишей делают по очереди, а потом Горшенев вместо мусорки бросает бутылку на асфальт, и та разлетается вдребезги с громким звуком, который эхом летит по всему двору, подхватывая на ходу быстрые шаги, почти бег этих двоих, исчезающих в темноте арки. *** Спустя годы эта арка и этот двор так и останутся запретными для посещения местами на карте Питера Андрея Князева, а на карте воспоминаний эта самая арка будет обведена красным, а после затерта до выцветшей краски количеством прикосновений к этим воспоминаниям, количеством попыток нащупать это снова, вспомнить и ощутить, окунуться в то, что было тогда, что случилось и насколько чистым тот рассвет был рядом с грязным и полным туч закатом их будущего. *** Кто толкнул кого к стене, уже не разобраться, кто был первым не скажешь, но забыть, как трезвеешь и заново пьянеешь за долю секунды – невозможно даже за двадцать лет. Миша целуется как неопытный подросток, слишком влажно и рвано, неразборчиво, невдумчиво, будто он пытается попробовать сразу все и забрать больше, чем руки смогут унести. А руки, уже не метафорические, будто не умеют трогать, они застыли, опасаясь двигаться: Миша вцепился в тонкую курточку Андрея в районе плечей, и комкал ее под пальцами, пока бережный Князев не положил, по привычке поцелуев с девчонками, руку Михе на поясницу – и от тепла прикосновения пальцы мгновенно расслабились, а у поцелуя исчез привкус водки и появилось тепло тел, слившихся в единую тьму с аркой. Вот теперь они целовались, а не задыхались, и ладонь Андрея вместо того, чтобы продолжать лежать поверх затертой кожанки Миши, скользнула под нее и под футболку, касаясь теплой кожи. От этого контакта по телам обоих бежали мурашки, поцелуй углублялся, языки соприкасались в нежной попытке попробовать, прочувствовать. И они тонули, даже не задумываясь о том, что надо дышать, что надо идти дальше, что вокруг мир и таких, как они, здесь не любят. Андрею больше не надо было в армию, Мише больше не надо было в запой, все, что им было надо – касаться друг друга и продолжать этот поцелуй, пока сказка не разбилась об асфальт реальности, как пустая бутылка водки. Но пока все вокруг стояло на паузе, Горшенев, вспомнив о своих собственных руках, потянулся и, выправив футболу из брюк Андрея, залез под нее ладонями, грея холодные пальцы, обветренные холодными питерскими ночами, о чужие бока и подтянутый живот. Когда где-то за границами их темного мира питерской арки послышались голоса и шаги людей, шедших утром на работу, они остановились, поправили друг на друге одежду, и покинули арку. Вне арки ничего не было.