Доппельгангер

— Опять снишься? Во сне они с Мишей сидят на старой, самой первой, точке и пьют пиво из бутылок коричневого стекла. — Снюсь, а че, надоел? — Не, — Андрей качает головой. — Ты не надоешь. Рад видеть! — И я тебя, блин, рад. Ну рассказывай давай, что там у вас, в вашей реальности, — Миша тянется бутылкой к Андрею и с тихим звоном касается стекла стеклом в немом тосте. — Да много че. Сериал вон вышел про нас, сказки там наши, песни, реальности долька. Ну, знаешь, приукрашенной. — Да знаю, блин, понял уже, что ты там наворотил… — А че наворотил-то сразу? Мы ж с тобой всегда хотели, думали об этом столько лет. — Мы с тобой думали о другом, Андрюх, а это… Хотя че я, блин, не мне говорить. — А тебе не понравилось? — Андрей прикладывает к бутылке и как может старается прочувствовать горьковато-водянистый вкус плохого пива тех времен. — Ты думаешь, я бы эту хуйню одобрил? Чисто про бабки ж история, — Миша сплевывает прямо на пол и откидывается на спинку дивана. — Да нихуя, Мих! У тебя чуть что медийное, так сразу про бабки. А Тодд че, после твоей смерти, не про бабки? Чисто про искусство? — Да не кипятись ты, блин! — Да я не кипячусь, просто нахуй ты мне про бабки затираешь. Я это не ради бабок делаю, а ради того, чтобы люди тебя помнили, и помнили тебя охуенным. Чтобы молодое поколение нас слушало, чтобы все это не вымирало вместе со старыми панками. — Не, ну это ты молодец, че, не спорю, на самом деле. Просто я тебе че говорю, говорю, что не то это, что мы хотели. Сам, блин, знаешь, что это не то. Картинка, блин, понимаешь, чистая. А надо было бы по-нашему сделать, с духом таким, чтоб панк во всем, чтоб угар, но без пиздежа… — Так не пиздеж же, как там его, художественный вымысел. — Хуимысел, епты. Ты мне-то мозги не канифоль, я-то, блин, знаю, как оно было на самом деле. — И я знаю. И че, все должны теперь узнать? — Не, ну, — Миша задумчиво чешет подбородок и жует выступающим клыком губы, пытаясь найти ответ. Андрей знает, что он будет спорить за своё до посинения, но Миша больше не спорит. — Урыл, с-сука. И улыбки обоих становятся мягче, а голоса тише. — У ребят, кто нас играет, химия такая, ты представить себе не можешь… — Как у нас все равно не будет, — Миша лыбится беззубо, подчеркивая несовпадения реальности и сна. — Да почти как у нас, Мих, прикинь? — Прикладываясь к бутылке, Андрей даёт себе паузу, слова подбирает. — Только мозги есть и говорить умеют по-человечески. — Скажи ещё, что ни на чем не сидят, — ядовито бросает Горшенев, и Андрей мотает башкой в ответ, будто обнуляя реальность сна, молчаливо прося Мишу хоть здесь эту тему не поднимать. — Бухают дохрена, оба. Но я Владу сказал, это который меня играет. Я ему сказал, что надо поменьше бы. Он молодой, зелёный совсем, Мих, пипец, девяносто седьмого, ты прикинь? Мы тогда “Будь как дома путник” писали, а этот хрен родился. Ну да не важно. Короче, Костян на тебя похож. Я даже на пробы приезжать не стал, думал, ебнусь, Мих, если увижу. — И че, ебнулся? — Да не. Я ж тебя как свои пять пальцев знаю, да даже лучше. Он, может, и похож, и играет неплохо, наблюдение там это актерское свое сделал, с Лехой поговорил. Но я-то тебя живым помню, вон, во сне вижу. Меня этим не наебать, знаешь. — Ты поэтому за ним следить погнал? — Мих.., — Андрей теряется, даже не зная, что ответить: тот случай стыдом румянца до сих пор маячит где-то в сознании. — Я у тебя в голове, придурок, я все знаю, блин. — Да че, я бухой был, он чёт так похож со спины оказался, ну и пизда, все, понеслась. То, как громко смеется Миша, чуть не сдвигает рамки сна, заставляя Андрея на секунду вздрогнуть в уюте тёмной спальни и открыть глаза. Такое в их ночных беседах случается не впервой, и, с улыбкой, Миша потягивает ладонь, мягко касаясь колена Андрея – верный способ вернуть Князя в сон и до утра погрузить в теплоту прошлого. — Так че у них там, а? — Вместе вроде, — Андрей, втянутый обратно в сон, тоже улыбается. — На два города, правда, но вроде вместе. — Как мы “вместе” или нормально? — Нормально. — Заебись им, наверное, в этом новом мире. — Да он не новый нихуя, Мих, все такой же старый, — и светлая грусть в тоне Андрея выдает только сожаление о том, что было понято слишком поздно. — Только люди меньше замалчивают, больше говорят, такая хуйня. — Арку помнишь, — Миша вдруг как выключается, как он умеет, смотрит в пространство и будто бы переносится в прошлое, Андрея аж озноб пробивает: все как в жизни. — Помню. — Я не знал, что делать потом. Знаешь, че думал? Что ты из армии вернёшься и набьёшь мне ебало. — С чего бы? — Я ж сам полез, — уверенный в своей правоте, Миха жмет худыми плечами. — Никто меня не заставлял язык тебе в глотку пихать. — А хуй знает. — Да, поэтому ты ждал ещё год, а потом решил девочку у меня на глазах трахнуть. — Нет, — Миша качает головой. — Сначала я пришёл к тебе признаваться. — Когда? — Пьяный. Когда я спросил, нарк ли я. Я… другое спросить хотел. — Как же охуенно я тебя знаю, — шепчет Андрей самому себе, за столько лет так и не поверив до конца в реальность Миши во сне. — Не решился. — Я тоже. — Ненавижу арки. В одной мы целовались, в другой я говорил, что скоро сдохну. Не тебе, блин, говорил. — Почему ты тогда Олю замуж позвал? — А что мне было делать? Спать с тобой в турах и жить на разных квартирах? — А отношения? — Серьезно, блин? — Я че мешало нам, Мих, епт, че мешало? — Дохуя всего мешало, Андрюха, блин, ты как себе это представлял? Два панка-пидора на одной сцене? — А кто б узнал, а? — Да вскрылось бы, как все вскрывалось. Ребята бы узнали, потом кто-нибудь прессе сдал, заметили бы. А потом, что это за жизнь, а? Фанатам пиздеть, скрываться постоянно. — А себе пиздеть – нормально? — Андрей чувствует, как в нем закипает старая обида, прорастая из так и разбитого сердца: снами не изменишь реальность. — Че, до конца жизни будешь теперь жалеть? — О чем? — Что у нас не получилось по-нормальному? И что-то в этом вопросе, в искреннем взгляде, полном отраженного в Мише сожаления, цепляет Андрея, и все негодование вдруг исчезает, как по щелчку, оставляя только смирение: было как было. — У нас хоть как-то получилось, знаешь, а все остальное похуй уже. Они молчат еще, допивая свое пиво друг напротив друга, а потом Андрей не выдерживает, и ломает расстояние, стирая границы их привычного сна, и одна теплая ладонь ложится в другую. — Это ж сон, Мих… — Вот именно. И нам тут нихуя не мешает, понимаешь, да?