ради искусства

      Коноплев В.:       Меня так разьебало последней сценой. С площадки пришел полумертвый.       В планах напиться.       Вообще, ты взорвал там все. Хвалю, короче. Отлично сработали.              Плотников К.:       Напиться и без меня? Че за предательство?       Я не видел еще ничего, нервяк ловлю жесткий. Спасибо, на самом деле. Ты тоже огонь. Момент с теликом проникновенный такой, ком в горле встал. Станиславский вопил бы: «Верю!»              Коноплев В.:       Гражданин Плотников, да за вами целая очередь из желающих вместе напиться, какое предательство! Выбирай — не хочу.       Кстати, о Станиславском. Был у меня к тебе интересный вопрос, но тут задавать не буду. Это надо лично, а то я не научился по тексту различать, врут мне или нет.       Кость, если серьезно, я так-то не думал, что ты соберешься валить из дома в пятницу вечером. Семья, все дела.              Плотников К.:       Сейчас не все так гладко, как хотелось бы. Жена душит, отдохнуть бы.       Вечером пятницы и хотел выбраться.              Коноплев В.:       Вас понял. Машину под подъезд подогнать или будешь из окна лезть и бежать, пока никто не заподозрил?       При одном мудацком условии.       Я, честное слово, до крайности этой неделей заëбан. Давай без компании, хорошо?       Не буду больше никому звонить, и ты тоже пока не звони. Потом, если захочешь, я свалю, а ты с ребятами продолжишь.              Плотников К.:       Тогда придется подогнать грузовик с подушками или сеном. Буду прыгать с шестого этажа.       Как полный мудак, идею одобряю. Не хочу никого звать, давай вдвоем где-нибудь забьемся и пиво пососем.       Жду грузовик. Машину тоже можно, попробую сделать из пододеяльника парашют.              Коноплев В.:       На меня глядит игриво…       Вообще, я собираюсь вызвать такси. Скинь адрес еще, Кость.       У тебя есть на примете какой-нибудь отвратительный бар, где шансы наткнуться на знакомых стремятся к нулю?              Плотников К.:       Да, бар есть, он на другом конце города, точно никакой залетный не придет.       (Адрес). Жду.              До Кости, оказывается, далеко ехать; учитывая происходившее целый день на площадке, день начинает казаться бесконечным. Прислонившись к двери, Влад тычется в телефон: одно, другое, третье входящее. Если бы не спонтанное решение — раньше они вместе не пили — пришлось бы, правда, по старинке отдохнуть одному. Девочки все хорошие, но сил быть джентльменом сегодня чуть меньше, чем никаких. В конце концов такой же сонный водитель тормозит у въезда в полутемную арку.       — Что? — переспрашивает Влад, вынув наушник из уха.       — Подъезд, говорю, какой?       Костя написал — третий. Мужика Влад не отпускает, хотя тот глядит исподлобья и вообще особой приветливостью не отличается.       — Пару минут, — обещает он и выкатывается покурить.       Там же у входа, Влад печатает смс: тут, спускайся.       Мимо ползет, шурша пакетами, грузная дама с двумя детьми. Краем уха Влад слышит: курят уже, где хотят… Стыдоба…       Он думает: как странно; после нескольких месяцев съемок мир, в котором курить можно было где угодно, стал восприниматься реальней, чем нынешний. А с Костей они — что? На работе, понятно, рука об руку. О Косте мало сказать, что он молодец. Это большое удовольствие: оживлять с ним сценарий. Наблюдать за ним, сидя в стороне. Вне работы Влад Костю не знает. У Кости квартира в старом фонде, дочка и жена, от которой он подустал. Костя на восемь лет старше. Еще Костя, оказывается, легкий на подъем.       И узнать, что еще в нем такого, Владу, наверное, нужно. И хочется — хотя бы на сейчас. Когда сказка закончится, они же вряд ли продолжат общаться.       Кажется, не проходит и пяти минут, как Костя выскакивает из подъезда, на ходу наматывает шарф и озирается по сторонам, а, когда он видит Влада, его лицо проясняется. Радостный, он подает Владу руку и крепко пожимает.       — Рад тебя видеть у моего дома, — он весь легкий и скачущий, словно пружинка, совсем не скажешь, что есть какие-то проблемы в семье, что он бежит из дома как-то отвлечься. — Смотри, вот здесь бар. Пиратская тема, сервис, но мало кто туда мотается, от центра далеко, — Костя достает смартфон и тычет в карту, приближается к лицу Влада близко, чтобы экран было видно обоим. — Сечешь? Ай, таксисту короче покажем, он разберется. Как сам вообще?       — Честно? Бывало лучше. Но мы сейчас исправим, а? — Влад шествует к машине и садится назад, водитель выслушивает про бар — от этого его рожа менее кислой не становится, но, вроде, он понимает, куда надо ехать. И, стоит им тронуться, Влад тянется со своего места к переднему, где сидит Костя, хватается ладонью за спинку его сиденья. — Как побег? — спрашивает он негромко, поставив подбородок туда же, на сиденье, точно за плечом Кости. — К ночи вещи не полетят из окна?       — Та, перебесится, — Костя машет рукой, но в глазах тоска. Не совсем этого он ожидал, делая предложение, строя семью, забирая дочку из роддома. Не упреков, беспочвенной ревности и, самое страшное, зависти. Его жена, тоже не особо выделившаяся в широких массах актриса, начинала попрекать его за работу, мол, меньше времени стал проводить дома, а Костя просто делал все, что мог, пытался запрыгнуть на вершину, на которую даже не надеялся. — Сложно все. Склеится как-нибудь.       Слегка повернув голову, Влад наблюдает, как по чужому лицу ползут кривые тени: одна, другая, третья; за окнами мелькают и пропадают фонарные столбы. Перебесится, наверное. Интересно, Костя в это верит?       Этот бар, который Костя нашел, он правда в самой жопе мира. Когда их авто уезжает, Влад еще удивленно оглядывается: реально, что ли, в нужное место попали? Оказывается, что да: если спуститься в подвальное помещение, не сломав себе по пути ноги, можно обнаружить бармена, который тебе что-нибудь нальëт.       — Момент, — бросает Влад и, пока Костя усаживается, заказывает у стойки два больших пива. Для начала сойдет; сильно не вставит, но хоть расслабит после тяжелого дня. Людей тут немного, и обходить никого не приходится. Влад возвращается с кружками и, сдвинув ногой стул, садится напротив.       — Владислав, вы сегодня собираетесь быть джентльменом? Я мысленно в реверансе и смущении, как французская кокетка, уверяю, — Костя забавно кивает головой и посмеивается.       Быть джентльменом — это то, от чего Влад сегодня отказался в угоду подвальному бару. Но, когда об этом говорит Костя, Влад только неоднозначно приподнимает брови: может, и собираюсь.       — Это, — говорит Влад, тут же доставая сигаретную пачку, — единственное, чего я по-настоящему хотел сегодня весь день. Кроме шуток. Ну, может, еще не облажаться перед тобой на съемках.       — Правда, так хотелось? Я как-то пацаном был, попробовал — не зашло, — Костя пьет жадно, показывая свое серьезное намерение нажраться сегодня вечером, а на фразе про «облажаться» гулко давится. — Черт, ты серьезно? А я перед тобой думал, как бы не накосячить. Все-таки опыта съемок у тебя больше. Лабильность какая-то. Я, можно сказать, по всем меркам старик.       Вид у Кости до сих пор загруженный, хотя он — это Влад подмечает — прекрасно держится. Если не знать, не угадаешь примерно никогда. На проверку с Костей оказывается точно так же легко, как на съемочной площадке. Как в первый день, когда они только друг с другом познакомились, и как на день пятьдесят первый, когда ежедневное общение стало нормой. Рутиной.       — Старик нашелся, — улыбается Влад, постукивает пальцами по стеклянному боку стакана. — Слышал, Князев отказался смотреть остальных, когда увидел тебя на пробах. Это же правда? Вот и не прибедняйся, — когда они, чокнувшись, наконец выдыхают, Влад откидывается на спинку стула и кладет ногу на ногу.       — Слушай, когда мне об этом сказали, у меня мандраж вырос в геометрической прогрессии, — Костя усмехается. Вообще ни капли не легче. На нем была ответственность передать светлый образ мертвого друга, кумира, мужа и не зажестить, хотя по сценарию было действительно много сцен с наркотиками. Ответственность, которая чуть не поглотила его с головой. — Короче, я так нервничал, что чувствовал стук коленок, в то время как ты пиздец свободно плавал перед камерами и умудрялся иногда спать. Это, сука, как? — он возводит ладони к небу и трясет руками в неподдельном возмущении.       То, что Костя говорит — мандраж, трясущиеся колени, не зажестить — Влад глядит на него и почти не верит. Он знает по себе, как сильно можно нервничать перед началом съемки и чего стоят спокойствие и уверенность, которые нужно пропустить через себя, прежде чем поверит кто-нибудь другой. Но Костя — сколько раз он, Влад, глядел на его игру, и никогда, ни разу не было заметно, что Косте не по себе.       Качая головой, Влад улыбается в стакан. Если это не уровень, то что тогда?       — По шкале от одного до десяти, какова вероятность, что ты мне напиздишь, если прямо сейчас я задам тебе серьезный вопрос? А то я могу подождать, пока мы прикончим эти пару литров.       — Так смотря насколько серьезный вопрос… Если про секс, то дай мне допить эту штуку, я пока слишком маленький для взрослых разговоров, — Костя снова неловко смеется и делает глоток. На лице остаются белые усы. — Да ладно, валяй. Я стараюсь никогда не пиздеть, не хочу энергию на это тратить, потом за базар отвечать, вот эти все вещи. Ну нахер.       Костя выглядит одновременно очень молодым и очень уставшим с этими его пивными усами и тенями, залегшими под глазами. Им бы отоспаться обоим, отлежаться, отдохнуть так, как должны нормальные люди делать, а не по барам сидеть.       — Что? Про секс? — переспрашивает Влад через мгновение, смеется. — Мне что, по-твоему, пять?       — Пять с половиной? — Костя смеется, отпивает еще. — Не в обиду, просто мои друзья очень любят вывести меня на всякие откровенные разговоры, когда я пьяный, а потом троллить еще несколько недель.       — Вопрос, может, яйца выеденного не стоит, — помолчав, говорит Влад. Сунув в рот следующую сигарету, он опирается на локти и, подавшись вперед, понижает голос: — Если так, то считай меня идиотом, только недолго, а то обижусь. Ну, это про… — щелкнув зажигалкой, он щурится из-за дыма и отводит ладонь подальше от лица. — Про съемки. Вернее, про подготовку к съемкам.       Влад и сам не понимает, зачем ему надо знать. Интересно, но интерес не единственная причина. Костю, возможно, удастся копнуть поглубже, узнать что-нибудь про него настоящего.       — Помнишь, мы делали все эти сцены? Много сцен, где он — ты — был в говно. Угашенный, я имею в виду. Типа, абсолютно не в себе из-за наркотиков. Кость, ты что-то… ты пробовал? До этого или для роли? Чтобы понять его лучше? Кто-то сказал, мол, ты специально укололся. Я не знаю, кто, не спрашивай.       Костя тянется к заказанным к пиву соленым крекерам, смазывает этим фальшивые усы, облизывает губы. Он с траурным, серьезным видом опускает глаза в стол и скрещивает ладони в замок — образ человека, которому сообщили, что его семья попала в автокатастрофу и погибла.       — На самом деле, Влад… Я наркоман со стажем. Торчу с четырех лет. Каждый день упарываю в себя шприц.       — Что? — тупо переспрашивает Влад. — Погоди, ты с четырех… — оказывается, нет. Он еще моргает, так и держа сигарету у рта, пока Костя наконец не взрывается хохотом. Тогда, закатив глаза, Влад пинает его под столом коленом. — Твою мать, — цокает он со смешком. — Пошел ты, блин. Еще немного и я бы спросил, как ты себя чувствуешь. Это нормально?       Еще пару минут они смеются вместе, и Костя все-таки решает ответить здраво:       — Один раз. Ну, мне не понравилось. Паничку словил. Не вставило. Не весело нихуя. Специально не было, во время съемок то есть. Все само собой сошлось, а что? Слишком натурально вышло?       В подвальном помещении с тусклыми лампами, деревянными столами, атрибутами пиратского обихода глаза Кости странно блестят. Точно не от выпитого, еще слишком рано. Наверное, просто человек он такой: может к себе любого расположить. Актер, который в жизни не привык играть чужие роли. Со всеми остается самим собой, ему нагонять пафос незачем.       — Вышло охуенно. Как в принципе и все, что ты на той площадке сделал и продолжаешь делать. Не пойми меня неправильно, но ты сильно себя недооцениваешь, если всерьез болтаешь, что ты уже старый и опыта у тебя не так много. Я… минуту, — Влад отвлекается: лезет за телефоном, завибрировавшим в кармане, и, мельком глянув на экран, сбрасывает звонок. — Я вот что думаю, — продолжает он серьезнее, закусывая губы, — мы создали что-то очень важное. Типа, масштабное. Облажаться было нельзя — ты и не облажался. Так что… — сдвинув стакан поближе к костиному, Влад поднимает свой. — Давай выпьем за то, чтоб оставшееся прошло так же гладко.       — Не, ну я, конечно, сделал все, что мог, но иногда озвучка меня прямо гнетет. Бывает, дубль неплохой, а сказать так же ты уже физически не способен, — Влад отвлекается и мимо Кости это не проходит, он делает зарубку на внутренней стенке черепа. — С тобой полностью согласен. Мы не только сделали, мы действительно стали частью «Короля и шута». Я рад, что познакомился с тобой на площадке. Честно, иногда ты облегчаешь мой день в половину. Побеситься вместе можно, это же круто!       Они сидят там еще какое-то время — когда пива не остается, приходится снова тащиться к стойке.       — Я сейчас, — роняет Влад, и, как тогда, добавляет: — Момент.       Напиться, правда, с самого утра хотелось люто. То ли последние съемочные дни такими выдались, чертовски выматывающими, то ли дело в этом вот пиздеце, в Саше.       — Повторить? — спрашивает бармен, стоит к нему подойти. Локтями Влад опирается на стойку и, обернувшись на мгновение к Косте, жмет плечами.       — А покрепче чего-нибудь?       Покрепче — это бухло, в качестве которого Влад, честно сказать, сомневается. Хотя у них тут все есть: и водка, и ром, и коньяк, и виски какой-то. Мешать — вообще идея отвратная. Влад берется выбирать, но отвлекается на входящий, который благополучно смахивает десятый за вечер. С совместной жизнью не складывается — надо теперь обосрать все окончательно, так получается. И ничего, что пытались поговорить по-нормальному.       — Ну че? — переспрашивает мужик напротив со скучающим видом. Влад коротко вздыхает: ок, еще пива.       Ему слегка дает в голову. Не так чтоб шататься и не соображать, конечно. Сколько там алкоголя в том большом стакане. Но не злиться становится чуть сложнее, и, уставившись в экран, Влад целую минуту думает: писать, нет? Стоит оно того? Его доебала их неспособность друг друга услышать, побыть на одной волне. Это было — и этого не стало как по щелчку. И он стал куда менее терпеливым, превратился, получается, в мудака, а Саша из приятной девочки превратилась в ревнивицу и стерву. И откуда в них обоих это взялось?       В это время Костя тоже занят телефоном. Три пропущенных, смс-ки в мессенджере от жены. Первый звонок — интересующийся, сто процентов, куда на ночь глядя Костя свои ноги унес, второй — раздраженный, возможно, с интонациями «закрою дверь и спи на коврике, если изъявишь желание прийти», а третий — контрольный в голову, чтобы в нем проснулись муки совести. Костя вздыхает и беспардонно смахивает все уведомления, заходит в банк и кидает несколько косарей на счет Влада. За себя принципиально платит, не мудак же он последний все-таки.       Вернувшись на место, Влад продолжает думать над костиными словами: облегчаешь день вполовину — это правда; сработались они хорошо, на удивление быстро и гладко. С Костей легко, как быть легко не должно, когда вы оба взрослые и разные, но этим он и цепляет.       — А ты со всеми легко сходишься, Кость? — поэтому и решает спросить Влад. Одну ногу он сгибает, а другую вытягивает вдоль пустого стула. — Типа, раз-два — и друзья?       Ему не то чтобы важно до Кости доебаться. Просто интересно, есть ли во всем этом что-то необычное. Или Костя — он в принципе с душой нараспашку. Не лично к нему, к любому. Влад никогда особо об этом не думал. До КиШа и не думал, наверное. Что можно кого-нибудь встретить и оказаться в одном мире. Что так вот бывает.       — Ну, понимаешь, я в принципе человек неконфликтный. Не люблю эти все сплетни, интриги в коллективе, они только мешают настоящему искусству, чувству проявляться. Не имею ничего против новых знакомств. В каждом человеке есть что-то хорошее, знаешь, что можно подчеркнуть или подсмотреть. Я из этих соображений разве что. Знакомых у меня много хороших, а настоящих друзей, ну, мало. Как и у всех, думаю. Я, что, на интервью, Владислав? Мой любимый цвет — серый, а жанр музыки — хип-хоп.       От внимания Влада он немного смущается и шутит, чтобы разрядить тревогу.       — Я не знаю, верю ли я в это, — помолчав немного, отзывается Влад. Подперев свободной рукой подбородок, он принимается глядеть на Костю, и вид у него одновременно внимательный и расслабленный. — В то, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Это… кто его знает, в общем. С одной стороны все говорят, что красота в глазах смотрящего. Так? С другой стороны есть люди конченые просто… философский, короче, вопрос.       Тему они развить не успевают — может, оно и хорошо. Костя вдруг принимается ерзать и как будто смущается.       Все же добравшись до сигарет, Влад улыбается ему в ответ.       — Серый, значит. Записываю. Мне еще для моей анкетки твои любимые блюдо и время года надо, тогда картина будет полная. Ну знаешь, анкеты эти? Дневники такие? У меня в классе, в школе еще, все одноклассницы с ними возились. Вот так заполняешь анкету и сразу видно, катит на друга или нет. Удобно.       Входящий перевод Влад замечает как-то мельком, когда случайно двигает стаканом телефон.       — Да не надо было, Кость, ну что за фигня, — бормочет он, — ладно. Мы от темы ушли. Так вот, люди. С друзьями обычно тяжело, а ты — у тебя получается искренне расположить, потому что ты не стараешься специально казаться лучше, чем ты есть. Хотя я думал: это на площадке так, из-за работы то есть, или нет? Получается, не только из-за нее.       У бара кто-то роняет бутылку. Дернувшись от неожиданности, Влад оборачивается туда. Дымок от его сигареты расползается и рассеивается.       — Да не знаю, я с детства мог контакт легко найти. Общаться со старшими было интереснее, как-то понахватался везде по чуть-чуть, наверное, это повлияло. Хрен знает на самом деле, — Костя лениво поворачивает голову к стойке и почти сразу возвращает внимание к Владу. — Зачастую люди принимают доброту за слабость и начинают кусать, знаешь? Тогда каким бы ты расположением ни пользовался, приходится кусать в ответ.       Какое-то время Костя вертит в руке, как спинер, телефон, о чем-то задумчиво размышляя, смотрит на время.       — Тебе надо как-нибудь… как-нибудь придешь в гости, я достану гитару. Я раньше… подзабил на последних курсах, времени не было. А потом… ты понимаешь. Пришлось вспоминать все песни. Придешь же как-нибудь, да? — предлагает Влад.       — Легко. Сегодня наверняка меня уже не пустят домой, можем рвануть к тебе. Какая разница, где наебениваться. Если это уместно, конечно. Вообще, бар работает до четырех. Так вот, о чем я… э-э-э, да. Интересно услышать, как ты играешь. Реально.       Бар работает до четырех. Но торчать тут до четырех Владу не хочется. С баром все нормально, зато жопа отвалится столько часов на стуле сидеть — да и пиво, если продолжить без еды, рискует полезть из ушей. И начнется суббота со свидания с унитазом. Костя напротив — не готовенький, но тоже уже расслабленный. Наклонив голову, Влад с интересом его дослушивает: доброту принимают за слабость… а Костя, значит, добрый. Влад бы себя добрым не назвал. Да и вообще ни от кого он в жизни не слышал, чтоб человек подчеркивал: я ко всем — с добром. Такое еще встречается?       — Ладно, — сдвинув третий стул носком ботинка, Влад садится ровней, — идем. На улицу.       Сперва он Косте не поясняет зачем. Может, они покурить и обратно. Но едва оказавшись снаружи, он окончательно решает: домой так домой. На улице прохладно и сыро — прошел, видимо, мелкий дождь. Набросив на плечи куртку, Влад опирается спиной о невысокий железный заборчик у входа и суется в мобильный. Ночной свежий и влажный воздух бодрит, как если бы из бани пришлось выскочить в пруд времен крещенских морозов. Костя немного трезвеет, топчется на месте. Подошва на его ботинках тонкая, не спасает от холода.       — Выходит, мы все-таки к тебе едем? — Влад кивает и тогда Костя решает подкинуть тему для разговора. — Здорово, что у вас с Князем есть связь и возможность встретиться. Все придают огромное значение роли Горшка в сериале, а как по мне ты делаешь не меньше. Князь сам по себе противоречивый, с виду спокойный мужик, но по глазам — черти пляшут над котлами, а он вместе с ними. Моя задача — не опозорить мертвого, а твоя — передать грани живого. Прости, опять увел тебя в дебри работы. Я не помешанный, у меня процесс включается, не остановить тогда. Горю процессом, вот.       Влад улыбается уголком рта. Прохладный воздух слегка бодрит, но, в целом, легкая тошнота и голод никуда не деваются. Хотя ему не хреново: прислушавшись к себе, Влад заключает, что давно не ощущал себя настолько расслабленным. Дело не в пиве — в позапрошлые выходные он тоже выпил. Скорее, в компании. И, как раз под шумок, решает ускорить приезд водителя: есть же такая байка, что, как только закуришь, автобус тут же приходит. С машиной наверняка сработает тоже.       — Слушай, — помолчав, он цепляет железный забор ладонью и переступает с носка на пятку, — по поводу помешанности на работе мне есть, что добавить, но подожди, пока мы доберемся домой. Такое тебе покажу — может статься, вообще со мной дружить передумаешь.       — Ты так говоришь, будто у тебя вся квартира в символике Короля и Шута, а в коридоре стоят спизженные декорации со съемок. Теперь мне даже интересно, что там такого, что я могу перестать с тобой общаться. У меня низкий порог кринжа, чувак.       Ответить Влад не успевает: пара затяжек — и поворачивает к бару заказанная машина. Сработало, стало быть. Сигарету Влад тушит о мусорку.       Костю он просит сесть рядом на заднее, потому что тянуться к нему, чтоб что-нибудь рассказать, чревато последствиями. Не хватало еще выблевать пиво раньше, чем удастся это пиво залить чем покрепче. Дома это всяко безопасней.              Такси приезжает на указанную точку через минут двадцать, и к тому моменту Влад, успевший уже начать размазываться по сиденью, с трудом выталкивает себя обратно на холодную улицу.       — Я до этого в новостройке жил, — сообщает он, шурша ключами, когда они с Костей вваливаются в подъезд. — Но достало слышать соседей. Плюс, в этих новых домах — в них души нет, как будто не хватает чего-то. Но явно не обоссаных подъездов.       В лифте, по традиции разрисованном, тускло мигает желтая лампочка. С третьего раза Влад попадает ключом в замочную скважину. Сейчас он на шестом — не высоко и не низко — и окна выходят в обычный зеленый двор. Большую часть времени тихо, как в гробу.       Нашарив на стене выключатель, Влад пропускает за собой Костю и захлопывает за ними двери. Прежде чем стянуть ботинки, ногой он задвигает поглубже под вешалку забытые Сашей шпильки. Она тут вообще много чего оставила, как специально; чтоб потом звонить и говорить, мол, мне надо то, мне надо это… Надо, думает Влад хмуро, собраться и отдать ей оставшееся окончательно. Сколько ж еще они будут ссориться в попытках помириться? Такой вот смешной диссонанс.       Костя заходит неспешно, «на мягких лапах», осматривает неизведанный до этого чужой мирок. Ничего пугающего или странного, только женские вещи разбросаны по углам. Будто кто-то очень хотел оставить видимый след своего присутствия, но вместе с тем не слишком очевидный. Костя отмечает про себя, что получилось плохо.       — Слушай, — бросив куртку на комод, Влад оборачивается к Косте.       Он часто говорит это «слушай», как будто Костя когда-нибудь не слушает. А он слушает — постоянно. Это приятно и напоминает Владу о том, как Горшок повторял: понимаешь, да? А по факту получается, что понимал его по большей части Князь. Наверное, учитывая, что с Сашей у них друг друга услышать не получается, это вдвойне неплохо.       — Я жрать хочу — не могу, давай на кухню, а? Слеплю нам чего-нибудь. Только… нет, идем, сперва покажу.       — Да, конечно, на меня не равняйся, я же из дома как-никак. Показывай, что там за Красная комната мистера Грея.       В последний раз Влад кого-то к себе приглашал так давно, что без календаря не вспомнить. Костю он ведет по коридору мимо зала — мимо гостиной, как сейчас говорят — и кухни прямиком к кабинету. Он когда эту квартиру смотрел, обязательное условие было — отдельная берлога под творческий беспорядок.       В комнате тоже прохладно, осталось открыто окно. Вместо люстры Влад включает настольную лампу и, глянув на Костю, демонстрирует ему большую пробковую доску на правой стене. На столе — забытый открытым ноут, череда пустых чашек; гитара в углу, толстовка на стуле, кривая гора книжек, вынутых из шкафа, старые си-дишки.       — Ну как тебе? — спрашивает Влад, с улыбкой запуская ладонь себе в волосы и ероша. — Достаточно крипово? Смотри, короче.       Подойдя к доске, Влад тычет пальцем в мишину фотографию.       — Вот этой в открытом доступе нет, и еще нескольких тут. Андрей мне копии поснимал, чтоб поддержать творческий процесс. Но твоего светлого лика тут куда больше, например.       Доска — это правда про вдохновение. Когда начались съемки, Влад специально ее купил. И приклеил, что мог: какие-то заметки, отдельные тексты песен, рисунки, найденные в интернете, Князя с Горшком, Костю. Костя — в основном кадры со съемок, относительно новые, но с самого их начала, с пробных дублей.        — Черт, — говорит Костя, — это почти место частного детектива, только хуже. Не в том смысле, что жутко, нет. Страшно интересно. У меня, знаешь, другой подход.       — Мы когда только начали работать, я еще тебя плохо знал, — поясняет Влад, — и я пытался представить, что я с тобой говорю, ну, а ты сразу все понимаешь. Типа, вообще все. И я иногда здесь запирался и давай рассказывать то-се, и вот эти фотки — это супер помогает. А Сашку я сюда не пускал, потому что атмосфера должна быть, понимаешь? И ты, выходит, сам не знал, что мою болтовню слушал еще до того, как я тебя позвал напиться.       Костя подходит к доске и исследует сюжеты, линии. Он понимает интуитивно, как все собиралось и сколько времени на это потребовалось. Круто, должно быть, иметь отдельную комнату. У них с женой студия, небольшая и не то чтобы очень удобная. Даже скрыться от друг друга негде. А Влад, и правда, настоящий актер, раз так скрупулезно варился в теме. Костя тоже, но не настолько, чтобы разговаривать с фотографиями.       — Понимаю. Видать, моя аура идет настолько изнутри, что просачивается через фотографии. И как, к чему пришел в разговоре с умным человеком?       Когда Костя заговаривает об ауре, Влад, до того пристально на него глядящий, начинает тихо посмеиваться:       — Ну да, ну да, — говорит он, — не поспоришь, аура у тебя что надо.       На самом деле, конечно, не было во всем этом ничего сверхъестественного, просто куда проще, глядя на фотографию, вообразить себе, что разговариваешь с реальным человеком. И ведь сработало же, с первых дублей сняли неплохо, а потом и вовсе — отлично.       — К тому и пришел, — хлопнув Костю по плечу, заключает Влад, — что раз уж ты на фотке такой умный, в реале, значит, еще интереснее будет.       Тот факт, что Костя доски не пугается, Владу странным образом льстит. Не то чтобы он всерьез опасается, что Костя выскочит из квартиры, ошарашенный увиденным, но все-таки до сегодняшнего момента было неочевидно, что они окажутся в этой комнате вместе. И будут обсуждать эти снимки и этот метод.       Влад добавляет:       — И не ошибся ведь!       К Косте он стоит вполоборота, рассматривает его лицо, при таком освещении изрезанное мягкими тенями. Мимика у Кости, когда он не Горшок, конечно, своя собственная. Изучать и изучать.       Костя смущенно посмеивается и опускает глаза в пол, в мыслях — картинки их первых съемок, дикий мандраж, суета, гримеры и полеты камеры, великолепный Ткачук, на фоне которого не хотелось выглядеть кирпичом, а потом спокойные посиделки и обсуждения в баре. С Владом, по ощущениям, они могли бы быть сокурсниками в университете. Они были на своей особой волне.       Костя стоит в профиль и, когда замечает на себе взгляд, по-доброму выдерживает мягкий зрительный контакт. Совсем не вызов, как в мире животных. Костя назвал бы это установившейся связью.       — Ладно, — кивает Влад. — Еще успеешь насмотреться. Пошли на кухню.       И там, на кухне, в два часа ночи он суется в холодильник, чтоб посмотреть, что осталось съедобного.       — Слушай, ты что, не будешь ничего? Вообще? Давай за компанию хотя бы один бутерброд?       — Нет, правда, я не голодный. Лучше попить налей чего, — Костя садится за стол, устраивается поудобнее.       В процессе Влад вспоминает, что и правда ночь: как он Косте играть собрался — непонятно. Но из комнаты он притаскивает и коньяк, и ноут и, усаживаясь с Костей рядом, поясняет ему:       — У меня тут есть пара записей, я тебе сейчас покажу. Когда помладше был, — принимаясь жевать, Влад разворачивает нужную папку, — много разного слушал. Сплин тоже. Но больше иностранную музыку. Ничего нового: Scorpions там, Deep Purple. Жутко крутым себя чувствовал. А батя у меня, представляешь, гонял Бутырку по кругу. Отношения у нас были хуевые, но подрастал я под «аттестат в крови, по бокам конвой, а меня везут под сирены вой…»       — Серьезно? Ты прям роцкер, что ли? Не, я все время на хип-хопе как-то. Версусы тогда только плюс-минус пытались зарождаться. У меня были штаны, ну я рассказывал уже, наверное, на пять размеров больше. Тоже считал себя крутым — пиздец! — в майке-алкоголичке, — Костя неловко смеется и закрывает лицо руками, чувствует, как краснеет от стыда. Кринжанулся, как сейчас говорят. — Мои предки — вообще не уверен, что музыку любили. Так, включат радио иногда, а чтобы слушать до дыр что-то… не помню такого, во всяком случае.       Разобравшись с бутербродом, Влад пихает Косте в ухо один наушник и, поднявшись, приносит два стакана под коньяк. Возвращается на место.       — А тут, — разворачивая видео, он продолжает, — мне двадцать четыре и я записываю свои поигрули под «Феллини» Сплина. Слушай, только с бутерами помогай.       Подперев свободной рукой подбородок, Влад делает глоток из стакана и, вооружившись вторым наушником, смотрит на свое же лицо. Он не играл никому, кроме Саши и бывших друзей из универа; с Костей они, наверное, друг другу пока не друзья? Это сложный вопрос, но Влад про себя знает, что мнение Кости прямо сейчас, в этот момент, для него имеет значение.       Видео запускается в полутьме, и атмосфера такого нуара располагает. Костя прислушивается к музыке и начинает качать в такт головой, задумчиво закусывает губу. Выпивает, закусывает и молчит до конца проигранной дорожки. Пока Костя смотрит видео, Влад, покачивая стакан в руке, обводит глазами кухню. Много всего на ней случилось, на этой кухне. Хотя он в квартиру въехал всего-то три года назад. Скандалили тут, мирились; и одинокие вечера были, и с небольшой компанией. Жизнь текла нормально. Куда-то оно все делось — то ли ушло, то ли смазалось, и хороших ассоциаций стало в разы меньше.       Но сейчас — с Костей — Владу по-прежнему комфортно. Так что он думает: настанет утро субботы, потом утро воскресенья, потом следующий месяц. А это воспоминание останется и будет, наверное, в череде немногих ценных.       Костя заканчивает с видео. На одну секунду Владу становится почти стремно: что, если он сейчас скажет, что фигня это все? Между ними такое костино мнение, наверное, ничего не изменит… но чисто для себя, по-человечески, Владу хотелось бы, чтобы Косте понравилось. Костя на его кухне пьет с ним среди ночи. Людей, чьи слова не имеют значения, вот так вот к себе не зовут.       — Йоу, Влад, ваще не дурно. Классно чувствуешь, а давно это было? Год назад, получается? Вообще прикольно. Кайф, — Костя приобнимает Влада за плечо и по-дружески треплет. Необычно видеть Влада в драматическом амплуа саморазрушения. В тексте упоминается отравленный воздух, возможно подразумевается атмосфера вокруг персонажей, сам мир, в котором они существуют, столь насыщенный негативом, что способен убить. И герои, очевидно, знающие об этом, жадно глотают воздух, торопятся жить, несмотря на эту убийственную силу окружающей их реальности.       — Да? — переспрашивает Влад, когда, потянувшись вперед, Костя обхватывает его теплой ладонью. — Рад, что, ну, тебе зашло. Только это все равно немного не то.       Он так говорит — как само собой разумеющееся; на самом деле ровно за мгновение до того, как Костя открыл рот, Влад чувствовал, что у него чуть чаще обычного стучит сердце: понравится все-таки или нет?       — Я имею в виду, — добавляет он, ставя стакан на стол, — это же запись. А когда по-настоящему услышишь, оно, может, лучше будет. Завтра вот…       Влад начинает, но осекается, потому что соображает, что они с Костей пока не договаривались о том, что будет утром. Останется ли Костя вообще до утра — это другой вопрос. Если и останется, это не значит, что он не проснется и не уйдет тут же домой. В конце концов, у него там жена и ребенок.       По этой причине, не договорив, Влад замолкает и, нахмурившись, переводит взгляд на лицо напротив.       — Только ответь на вопрос, — говорит Костя. — Текст песни… тебе близок? По ощущениям ты не отстранен, а будто реально живешь в этом. Возможно, бля, мне просто показалось.       Костя понимает, что копает глубже, чем следовало бы, но тут же подстилает себе солому под ногами, мол, чувак, если это личное, можешь не рассказывать. Я все пойму. Он не давит и не нагнетает, но Влад теряется: с чего вдруг ему захотелось узнать это? Песня как песня…       — Ха, — помолчав, издает он короткий смешок. И, пока ничего больше не добавляя, тянется за бутылкой, чтобы подлить им обоим коньяка. С Костей они по-прежнему сидят достаточно близко, чтоб при желании на него опереться. Эта мысль странная и ни к чему не приводит, Влад ее думает, стаскивая с тарелки краюшку хлеба. — Да я часто ее играл, когда подростком был, — он пожимает плечами и по-прежнему хмурится, но к тому, что Костя спросил что-то запретное, отношения это не имеет. Тема странная, конечно. И обсуждать ее странно. — А в том году вспомнил опять, когда мы с батей в очередной раз посрались. Он сложный мужик, нагнетает, хуйню всякую городит. Мне не нравилось ночевать дома, я часто шлялся то там, то тут, пока не поступил и не съехал. Ну и… ты знаешь, как это бывает, — пытаясь себя заставить не свести это к шутке, Влад откидывается на спинку стула. — Типа, семнадцать лет, батя вечно пытается тебя отпиздить, все дела. И тебе кажется, что это все, финита, ниче лучше уже не станет и пора вешаться. Не парься, в общем.       Кашлянув, Влад кладет ладонь на костино запястье и несильно сжимает его на пару секунд, чтоб никому не стало неловко.       Медленно их разговор сводится к каким-то откровениям. Кажется, к этому располагают полумрак и алкоголь. Костя думает, что говорит он тоже много, но не затрагивает глубокие слои, топчется все на поверхности, не решаясь нырнуть. Думается, это совсем не потому, что он Владу не доверяет. Как раз наоборот, ему уютно с ним наедине, но стоит ли их встреча большего? Как далеко и насколько близко Костя готов подпустить Влада к тому ящику Пандоры в своей черепушке, куда сам боялся заглядывать?       — История с батями распространенная тема, на самом деле. Мы как-то обсуждали это в компании, пришли к выводу, что все сводится опять к этой животной поебени внутри каждого. Типа, вожак семьи видит, что его пиздюк подрастает и метит на его место, огрызается и начинает жестко доминантить, отстаивать территорию до тех пор, пока совсем не выживет. Тогда и отделение становится проще, охота возвращаться меньше. Все в этом духе, — кто-то заметил, что чем больше Костя пьянел, тем больше он походил на Горшка. В этом была своя правда, например он уже не разговаривал быстро, а часто тянул слова, делал паузы.       — Да он долбоеб просто, — отмахивается Влад, — какой там животный мир. Царь нашей хаты выискался, тоже мне…       Коньяк все делает лучше. Проблемы Влада, связанные с Сашей, уплывают куда-то на второй план. Он захлопывает крышку ноутбука и, когда Костя уходит в ванную, сгружает пустую тарелку прямиком в раковину. Голова у него слегка кружится, но здесь пока нет ничего плохого: это приятная расслабленность, та самая ленца, которая сподвигает разве что к свершениям вроде продолжить разговаривать до самого утра, но не загоняться чрезмерно. Наслаждаться ночью.       Тем временем Костя почувствовал, что им в этом диалоге нужна пауза. В частности из-за его мыслей по поводу этой новой дружбы с Владом, а еще о загонах и полной откровенности.       — Чувак, а у тебя бывало такое, что предлагают сценарий на площадке, блин, прости, я снова о работе, — Костя шуршит обратно, заплетаясь в буквах и словах. — А ты думаешь, короче, что пиздец? Не твое это. Все, табу. Если было, то что? Если нет, то от чего бы отказался?       — Так, ну… — вопрос заставляет Влада почесать затылок. — А давай, — продолжает он не в тему, — в комнату вернемся? Удобней как-то. Это с собой, — кивнув на бутылку, он подхватывает Костю под локоть.       Можно или в зал, или в кабинет. В кабинете как-то прикольней, но в зале есть диван. Поэтому, выбрав второе, коньяк и стаканы Влад по приходу ставит на пол. Туда же, утянув подушки на пол, садится сам.       — На, — Косте тоже достается парочка: их ему Влад кидает, а сам, пока Костя возится, спиной опирается о диван и сгибает ноги в коленях. Свет остался гореть в коридоре; тут, в зале, лампа дохрена яркая, и Владу кажется, что он не сильно готов к болящей из-за этого голове. Стаканы, по половинке, наливаются снова. Саша бы не одобрила, но Саши тут нет, да и черт бы с ней. Вынув из заднего кармана сигареты, Влад откидывает голову назад, на подушку. На потолке лежат темные ровные тени.       А Костя думает: наверное, уже пора сказать, что хватит, что завтра будут дикие глупые последствия, к которым он вряд ли будет когда-либо готов. В конце концов, он просто физически не сможет послушать игру гитары Влада вживую. Почему-то об этом он волнуется больше, чем за запах перегара, который Люба учует и, скорее всего, устроит скандал. Об игре Влада он волнуется больше, чем за плачущую дочку в разгар ссоры. Костя знает, что это пиздец как неправильно — он же любит свою принцессу — но сколько же спасения и расслабления лежит на дне этого стакана в моменте. Сейчас. Это не сравнится ни с чем.       Косте не хочется вляпываться в извечную временно-эмоциональную петлю из цепочки косяк-стыд-ссоры-вина-подарки-затишье и по новой, потому что видел такую историю уже не раз, во все времена людских жизней. Костя надеялся, что это их с Любой обойдет, только сам не заметил, как по уши погряз в будничном дерьме.       — В общем… я считаю, глубина должна быть, — выдохнув дым, тянет Влад. — Смысл какой-то. Сейчас много шлака снимают, сам знаешь, Кость… Помню, как-то предлагали банальщину: он — плохой парень, она — отличница, дочь богатых родителей, туда-сюда. А толку, я говорю? — опустив ресницы, Влад пожимает плечами. — Это уже сто раз было. История стара как мир. И то, что хорошие или плохие актеры ее переигрывают, погоды не делает. Я знаю, людям иногда надо посмотреть что-то такое, голову разгрузить. Поверить в любовь, типа… Но я не люблю такие вещи. Считаю, что надо на надрыве делать. Чтобы человек посмотрел и ему просто крышу снесло, да? Чтоб след остался. И чтобы… вот как сейчас: мы, Кость, такое творим. Я обожаю, что мы творим! Люди будут… пересматривать, будут узнавать о КиШе, вдохновляться музыкой. И никто не умрет как будто. Это всего стоит, скажи?       — Ты прав, коммерция ебаная.       Влад смешно падает набок, и это веселит Костю, особенно когда тот втирает про вклад и след во вселенной. Конечно, хотелось бы обрести бессмертие в памяти других людей. Или, как там Баста пел, «голосами их детей». Короче, звучало это хорошо, только если клубок мысли разворачивать, то в обилии информации и ежедневного контента они с Владом — просто пыль. Песчинки, атомы во вселенной. Это пугает, а вроде и нет. Так и должно быть как будто. Так правильно.       — Есть простые и хорошие фильмы, как раз для поверить в любовь или еще чего. Типа, напоминают взрослым или учат детей. Про обычные вещи. Мы ведь забываем часто. О близких, друзьях, детской непосредственности… Короче, я не против простого контента, если он, ну… качественный, блин, — Костя икает и допивает последний стакан. — Так, больше не наливай, чертяка. Иначе точно проснешься в обблеваном ковре. О чем я, — он снова икает и треплет Влада по волосам. Мягкие, сука. — В этом состоянии надо быть, чувак. Если Шаламе играет гея, то ты веришь, что он правда члены любит, или если Траволта выглядят как обдолбанный в Криминальном Чтиве, то он точно принимал что-то. Понимаешь, о чем я? Это к глубине. Не каждый оценит, но прочувствует… Точно.       На одно долгое мгновение, выдохнув дым, Влад крепко жмурится. Три часа ночи, из приоткрытого окна тянет сырой прохладой. Костя делится своей философией. И слушать его интересно; Владу кажется, что он понимает все — вот вообще все, каждое слово, каждый тонкий виток заложенного во второе, третье, пятое предложение смысла. И ему хорошо от этого ощущения. Какое-то оно особенное, ни на что не похожее.       Когда он в последний раз переживал то же самое? Пожалуй, на съемочной площадке с Костей и переживал. Только тогда они, во-первых, были под прицелом камер, а, во-вторых, там немного другое. Переживания переживаниями, но роли никто не отменял.       Сейчас, с Костей наедине, Влад с интересом присматривается к нему с другой стороны: Костя на Горшка не похож — и говорит, что похож быть не хочет, — и в то же время есть у них что-то неуловимо общее.       — Понимаю, — подытоживает Влад вслух, стряхивая пепел в свой опустевший стакан. Хватит так хватит, все равно они оба уже в дрова и утром наверняка об этом пожалеют. Стоит Косте потрепать его по волосам, и Влад коротко усмехается уголком рта, затягивается в последний раз сразу до фильтра. — Так ты поэтому? — спрашивает он вдруг, повернув голову. Костя по-прежнему сидит рядом, они соприкасаются плечами. — Ты поэтому решил уколоться, получается. Чтобы побыть в этом состоянии, и…       Костя, в принципе, примерно это же и сказал. Но разговаривать с ним, когда он трезвый и как будто еще слегка напряженный, щупающий ситуацию, это одно. А спрашивать у него, когда он точно напротив, на ковре посреди комнаты, пьяный, — это не та же песня. И Владу интересно, что нового Костя может добавить по теме. Каким вообще он способен быть, когда не размышляет каждую секунду о том, что стоит и не стоит говорить.       — Ты знаешь, — продолжает Влад. Придвинувшись, он садится точно напротив Кости, почти ногами к ногам, и ставит подбородок на собственное колено, — я как-то тоже пробовал. Не героин, конечно, и не из какой-то возвышенной цели. Но мне хотелось, типа… В общем, был у меня знакомый, который занимался. Он однажды принес порошка, и я… я решил, это как-нибудь на творчество повлияет. Решил, посмотрю, что в таком состоянии сделаю. Запишу, сыграю, или там… на что вдохновлюсь. Ну и, короче, мне хотелось отдохнуть от тогдашних всех этих проблем. Но не то чтобы я что-то великое изобрел, а ты вот… у тебя классно получилось, я к этому.       На мгновение Влад замолкает. Лицо Кости напротив одновременно отчетливо очерченное и слегка смазанное, укрытое мягкими желтыми полосками света, по-прежнему льющегося из коридора.       — Я ширнулся подростком, — отвечает Костя. — Кажется, уже упоминал, что дело было не на площадке. Не во время съемок. И это правда, опыт был задолго до университета, театра и вообще всего. У вас, наверное, такого не было, но в Питере очень быстро можно найти компанию, где будет кто-то барыжить. Мы с друзьями собрались на хате, тогда его предки уехали, и, естественно, решили попробовать. Молодые, тупые, че сказать. А у него порок сердца был, у хозяина хаты. Мы все ширнулись, откисли, а его… Друга моего инфаркт накрыл. Никто не понял, думал, прикалывается чувак, штырит его. Он умер. Глупо так, на самом деле.       Костя вздыхает тяжело и смотрит в пространство. В голове воспоминания того дня проносятся и не ясно, что правда, что нет. До сих пор Костя не может избавиться от ощущения, что и не было этой смерти вовсе.       — Больше не притрагивался к этой хуйне. То, что ты видишь на экране, — просто кропотливый сбор информации из документалок, рассказов и удачная работа всей съемочной команды. Так что я не специально для съемок. Я чувствовал и видел все на расстоянии протянутой руки.       Костя отмирает, встряхивает головой, возвращаясь мыслями к Владу, и чуть улыбается. Неловко: об этом он не рассказывал даже жене. Есть страх, что его не поймут или осудят. Странно замолчать, поскольку пауза все затягивается, а он останется снова один в этой тьме. Однако, Влад, вопреки всем ожиданиям и фобиям, садится ближе. Смотрит глаза в глаза, в его светлых блики отражаются, а может так только кажется, но Костя не видит отчуждения.       В последний момент Влад ловит в чужом лице что-то такое, похожее на смущение или неуверенность, и понимает, что, скорее всего, это первый раз, когда Костя решил кому-то сказать. А если не первый, то явно не десятый. И для него это важно.       — Дерьмово, — заключает Влад, — что тебе пришлось это увидеть. Никто не заслуживает столкнуться с… такими последствиями. Особенно, когда речь идет о друге. И слушай. Ты миллиард раз это обмозговал уже и без меня все знаешь, но я тебе должен сказать, что это все равно не твоя вина была и не вина тех твоих приятелей, которые там оказались. Затупил парень, он бы… в общем, случается.       Косте, наверное, и впрямь не нужна поддержка такого рода, но Владу хочется — ему банально хочется, чтоб было понятно, какое у него мнение. Потому что он не хотел бы, чтоб Костя промолчал, если бы сам поделился случившимся.       — Спасибо. Ну, наверное, мне важно это было услышать от тебя, — Костя шмыгает и смотрит в пол. Не дает себе скатиться в пьяные сопли, но факт чужой глубокой эмпатии все равно трогает его от души. Никак не скрыть, да и стоит ли. — Избавиться от этой вины невозможно, хотя и понимаешь разумом, что в тот момент сделать ничего не мог.       Место соприкосновения ноги и ладони Влада печет. Неужели Костя успел так замерзнуть, что ощутим жуткий контраст температуры? Нет, дело точно не в этом. Скорее всего, стена между ними рухнула. По крайней мере, так кажется Косте, который уже не думает, что они с Владом «просто работают вместе». Ни-ху-я теперь, их связали эта ночь, чрезмерная откровенность и судьба. Они внезапно стали большим.       — Так это, — Влад вдруг меняет тему, — ты чего, ну… ты дома сегодня не хотел оставаться, да? Ты только поэтому пошел? Давай честно, я тебя не выставлю, если че. Максимум попиздимся, но не сильно, а то в понедельник на съемки.       Костя задумывается. На всего секунду, а затем выдает:       — Я не люблю женщину, на которой женат, — слова вылетают просто, но вместе с тем резко и метко. Вот в чем Костя боялся признаться самому себе. — Мы страшно сремся последнее время, я понимаю, что это не дело, но как мудак уйти тоже не могу. Причем цепляемся по пустякам каким-то ебаным. Шоу Уральских пельменей, сука, вот у нас диалоги почти такие же, я серьезно. Крипово, а люди умудряются смеяться над этим, — Костя снова съезжает с темы и вовремя останавливается. Возвращается к ней. Раз начал вываливать все, то надо идти до конца. — Да, я стал задерживаться на работе и съемках поэтому, в каком-то смысле согласился в бар с тобой пойти, но это лишь предлог. Я и один бы пошел, а так хоть не конченым алкашом себя чувствуешь. И, ну… я не против. Мне нравится, как ты думаешь и говоришь. Вживаешься, работаешь, шутишь. Думаю, это тоже повод узнать тебя лучше.       Невозможно за двадцать пять лет понять, как нужно жить правильно, но кое-что Влад знает точно: браться кого-то осуждать — это кривая дорожка, которой выложен путь в никуда. Не то чтобы, конечно, он считает себя со всех сторон правильным и ему сто процентов времени удается до суждений других не доебываться и оставаться уверенным, что они по жизни имеют право творить любую херню… Костя делится сначала одной историей, затем другой. И они, истории эти, из разных миров. Одна — про страшную трагедию, отголосок глупого решения, принятого в детстве; другая — про трагедию бытовую, сплошь и рядом происходящую тут и там; ту, про которую люди считают, что с нею не столкнутся. Вот у нас-то все будет по-другому…       Про себя Влад усмехается: может, если б Сашка его додавила — если бы он сам себя додавил — они бы сейчас оказались там же. Но это не про то, что Костя неудачник, а он — нет. С Сашей они все равно разошлись, а Костя — просто человек, который старался сделать, как лучше.       Вот мать, заключает Влад, тоже отца не любит. И, скорее всего, никогда не любила. А они вместе всю жизнь живут — варятся в совместном котле, такая вот блевотная прелесть. С другой стороны, раз они это выбрали, значит, решили, что стерпится. Вот оно и стерпелось.       Для Кости Владу чисто по-человечески такого бы не хотелось, хотя, опять же, Костя взрослый человек и сам в состоянии решить, как с этим разбираться.       — Кость, — после небольшой паузы отвечает Влад, — это я так спросил. Не по-серьезному, понял? Даже если б ты просто решил со мной время убить без левых причин, это бы прокатило. Но мне приятно, что причины есть. Не левые. В конце концов, — улыбнувшись, он кивает в сторону дверного проема, — у меня тут фотки твои на стене! Это почти профессиональный фанатизм, как тебе? А если серьезно… — несильно хлопнув ладонью по чужому колену, Влад пожимает плечами. — Может, это период такой. Может, вы разойдетесь. Типа, оба варианта возможны. Самое главное, что с тем, какое бы ты решение ни принял, твоя жизнь не закончится. Если вы не будете вдвоем, это же не значит, что ты станешь херовым отцом… А до тех пор, пока ты его не принял, — указав пальцем на диван позади них обоих, он наклоняет голову, — все в вашем распоряжении, как говорится. Отдыхай, все дела. Можешь ломиться в гости, когда хочешь.       Дело не в жалости. Хрен бы Влад посочувствовал этой ситуации, если бы ему на Костю было плевать. Потянувшись вперед, он сгребает пустые стаканы.       — Я не против фанатов, если они такие, как ты, — Костя откидывает темную челку на бок и смеется. — Ты прав. Как бы дальше ни складывалась жизнь, она не кончится. Влад, я благодарен тебе, спасибо… за все.       В последнем слове спрятано слишком многое. Влад тянется вперед за стаканами, а Костя перехватывает его в свои объятия. Ощущение значимости и понятности наполняют сердце и разум. Костя не спешит отстраняться, утыкается в чужое плечо головой и не двигается. Какое-то время хочется сидеть именно так.       Интересно получается, как жизнь плетет судьбоносные сети. Костя совсем не предполагал, что вечер скатится к откровениям. К тем, что обычно никогда в привычном круге друзей не озвучиваются, а тут — почти синдром попутчика выходит. Он выкладывает Владу все как есть, без прикрас и обеления себя. И ведь Влад понимает. Ирония, как чужой человек внезапно становится почти самым близким. В момент.       А Влад не ждет, что Костя начнет благодарить. Ничего такого, вроде бы, поступил так, как считал нужным, ничего особенного. С другой стороны — и Влад сам же себе в ту секунду об этом напоминает — особенное есть. Как они сидели на кухне еще час назад, как нормально, расслабленно и привычно это ощущалось? Давно ли в последний раз подобное было? И с кем?       Стаканы Влад, медленно разжав руку, опускает обратно на ковер.       Ему странно: это далеко не первый их тактильный контакт, учитывая, сколько всего уже случилось в кадре; и стопориться следовало раньше. С другой стороны, когда они на съемочной площадке, это часть режиссерской задумки. А тут, к счастью, нет никаких камер, и никто от них не ждет ни тактильности, ни взаимопонимания, ни задушевных, как у Андрея с Михой, бесед. И все равно. Понятно, что там, на работе, приобнимать Костю, хлопать его по плечу или трепать по волосам стало привычно. Но дома, где это случилось из их общего желания, а не необходимости, Владу приятно все равно. Он понимает это раньше, чем понимает все остальное. Костю он обнимает в ответ: одну руку он кладет ему на спину, а другую, помешкав, опускает на заднюю сторону шеи, где кожа горячее.       — Приму благодарность, если пообещаешь, что как-нибудь еще воспользуешься приглашением завалиться в гости, — отвечает Влад негромко.       Костя привычно тяжелый, теплый, и даже волосы у него пахнут тем же самым шампунем, что и последние пару месяцев. Знать такое о чужом человеке было бы странно, если бы много недель до они не провели, уткнувшись носами в совместный текст, а потом и друг в друга. — Готов упасть лицом в подушку? Или еще поговорим?       — Готов упасть, но лицом к потолку и с тобой рядом, если позволишь и простишь мою наглость, — бурчит и улыбается Костя. — Настроение поболтать еще не исчезло, хотя во мне уже просыпается мистер ебучий сушняк.       — Принимается. Но диван придется все-таки разобрать, у меня в спальне срач, к таким откровениям я еще не готов, — говорит Влад, улыбаясь уголком рта. — Притащу сюда подушки. Есть минералка… холодная.       Костя пытается выровняться в диагональ, но притяжение земли и градус противно тянут обратно на линию горизонта. Влад вскидывает руки, думая, что Костя сейчас съедет обратно и его придется ловить, но тому удается удержаться у дивана. Тогда, посмеиваясь, Влад становится на колени и, наконец-то, поднимается на ноги.       Костя вздыхает:       — Извини, ты, должно быть, не так представлял попойку со мной. Это должен был быть веселый вечер, а не сеанс психотерапии с бонусами.       Это тот случай, думает про себя Влад, когда бонусы стоят всего. Вслух он говорит:       — Меня устраивает. Так что заканчивай извиняться.       На кухню за водой Влад тащится самостоятельно, хотя это по его ощущениям занимает целую вечность. Свет, горящий в коридоре, тут же бьет по глазам. Некстати Влад обращает внимание на настенные часы. Вокруг этого времени — четыре утра — сегодня много чего крутилось. И бар до четырех, и Костя упоминал, что надеется, что его в четыре не выгонят…       Скоро четыре. Сгрузив стаканы туда же, к грязным тарелкам, из холодильника Влад достает бутылку. Но, оставив ее на столе, он еще на пару минут закрывается в ванной. На душ его, понятно, не хватит — он даже пробовать не собирается, не хватало еще башку об кафель разбить. Но в туалет и еще раз умыться — нормально, и так сойдет. В конце концов, он возвращается с двумя подушками и минералкой.       — Залезай, — перебравшись к стенке, зовет он.       Бутылка и сигаретная пачка по-прежнему на полу. Убирать и их тоже уже лень. Поэтому, дождавшись Костю, Влад закидывает обе руки за голову и, медленно моргая, недолго молчит. Состояние разморенное. Вялое, но не сказать, что совсем сонное. Вообще, Владу кажется, что он бы до самого утра не спал, но он не знает, будет ли так. Может, их по очереди отключит уже через пять минут.       — Слушай, — говорит он тихо; шуметь не хочется, как будто тогда установившееся между ними доверие пойдет трещинами, — а чего ты хочешь вообще? Ну, по жизни? И от будущего? Ты не жалеешь, что решил вписаться в актерскую деятельность? Я знаю, что есть люди, которые… они считают, что это призвание. А есть те, кто прозаичней смотрят на вещи, Кость. Типа, работа есть работа и ее надо делать хорошо, а призвание — это что-то эфемерное такое, больше придуманное людьми для людей…       Если совсем честно, то Влад не уверен, что он сейчас запомнит все, что Костя ему расскажет. Он реально очень пьяный. Очень пьяный и очень размазанный. Но вот факт: Владу просто нравится, когда Костя что-то рассказывает. Точно так же, как на экране Андрей был готов слушать Миху часами, Владу хочется, чтоб они еще разговаривали, разговаривали, разговаривали…       Может, это из-за выпивки. Может, из-за того, что ни с кем давно так по-простому и по-правильному одновременно не получалось. На самом деле, говоря словами Кости, перехватившего это у Горшка… на самом деле, кайфово.       Стоит Косте глянуть на него в ответ, и Влад снова коротко улыбается:       — Дошло, что я о тебе немного знаю. В смысле, много, но не каких-то важных вещей, да? Есть, к чему стремиться.       — Пиздец у вас вопросики, Владислав, — шуточно-возмущенно восклицает Костя. — Блин, не знаю. Собой быть. Не предавать свободу, мораль какую-то свою внутреннюю. Увидеть побольше прекрасного и удивительного. Не, не жалею, конечно. Я счастлив заниматься тем, что сейчас делаю, будь то работа дворника или игра в театре. Блин, это на самом деле очень резонирует со мной. Никогда не хотел провести жизнь в офисе, в гребаных многоэтажных серых вышках. Мне нравится, а куда это заведет? Да хрен знает, я не могу думать об этом. Сам-то можешь сказать, что в жизни точно хочешь? Колись давай, а то прям неловко. Сейчас скажешь еще что-то типа «спасти детей Африки», я точно пойду смою себя в унитаз.       После озвученной тайны Косте легчает, становится веселее. Он цапает бутылку воды и выпивает почти половину. Поворачивается набок, чтобы немного представлять лицо Влада и его эмоции, но в сером блике зарождающегося рассвета и так хорошо видны очертания лица. Влад внешне смазливый, но как-то брутально. В любом случае, ему это идет в отличие от Кости. Он никогда красивым и тем более привлекательным не был. Так что вывозил харизмой и юмором.       — Не говори, что считаешь, будто я буду тебя осуждать за то, что ты недостаточно из штанов лезешь, желая помочь этому миру, — смеется Влад в ответ. — Дай сюда. — Костя успевает прикончить половину, но, потянувшись за бутылкой, Влад тоже делает несколько глотков. Кое-что капает на футболку. Игнорируя это, Влад утирает мокрый подбородок тыльной стороной ладони. — В унитаз он собрался смываться. Сдурел, да? Я, — упираясь указательным пальцем в чужую грудную клетку, продолжает Влад, — не собираюсь тебя осуждать. Типа… ты много паришься об этом? В целом? О том, что о тебе люди подумают? Близкие — это понятно, а вот… Я надеюсь, твоя жена тебя слушает. Ты хорошие вещи говоришь, интересные. Правильные.       Откуда это берется — сложно понять. В какой-то момент Влад, по-прежнему пьяный, допускает идиотскую мысль, что Костя так стремается открываться как раз потому, что человек, с которым он делит постель ежедневно, его не слышит.       — Хочу не останавливаться, — наконец, добавляет Влад. — Хочу, чтобы каждый мой день был для чего-то. Не слишком максималистично звучит? Если и так, то похрен. Хочу делать красиво и качественно. Хочу, чтобы меня слышали. Вот как я тебя спросил… Это к тому было, что люди часто слушают, но не слышат. Все равно, что с деревом поговорить. Хочу… лучше стать, наверное. И, кстати, сейчас, на съемках наших, я себя на своем месте чувствую. Потрясно, Кость. Это как, — вскинув брови, Влад переводит взгляд на окно, прикрытое шторой. Уже потихоньку рассветает? — Это как, я говорю, мы с тобой. Когда общаемся. Все на своем месте.       Умолкнув, Влад зевает в кулак. Потом, наклонившись, он бездумно подхватывает несколько прядей, упавших Косте на лицо, и убирает их назад к челке. Сам не замечая, Костя улыбается — прямо на всю. Он не помнит себя таким воодушевленным где-то кроме работы, да даже в театре и на съемках эти состояния пиздец как меняются между собой, а с Владом само собой получается. Если не следить за временем, совсем не скажешь, что они почти всю ночь провели вместе, а звучит как странно. Так если про девушку скажешь, сразу ясно, что не разговаривали они на полу, откровенничая, а трахались. Мысль, будто нельзя ему с Владом переспать, искренне возмущает. То есть, почему и как этот шаблон складывается, неужели не интересно повернуть его наоборот?       — Должно быть, мы просто два дурака. Задумайся только: не предавать себя и не останавливаться. Биба и Боба, здравствуйте. Предлагаю отныне так представляться и писать в анкетах, — Костя наблюдает за тем, как прикасаются к его волосам и насколько это ощущается по-новому щекотно внизу живота. Рука Кости тянется к выделяющейся в темноте серебряной сережке на мочке Влада. — Прикольно выглядит, — говорит он, — тебе идет. Мне нравится. Я себе тоже в свое время хотел прокол сделать, только не в ухе, а в пупке, представляешь? Зассал потом, теперь даже думаю, что к лучшему.       В комнате появляются первые лучи розовой зари — очертания лица Влада видны яснее. Руку Костя почти убирает, но цепляется ладонью за щеку, ведет подрагивающим большим пальцем вдоль, останавливается на чужих губах.       Это все, решает Влад, алкоголь. Алкоголь и отсутствие сна. Чем иначе объяснить, что он вообще как-то реагирует на обыденное прикосновение? Ну решил Костя рассмотреть, что там за сережка…       — Точняк. Было бы странно прокалывать пупок, — соглашается Влад, толком себя не слыша. В этот момент у него удивительно быстро колотится сердце, хотя, опять же, ничего из ряда вон не происходит. Только тот факт, что большим пальцем Костя вдруг, придвинувшись, задевает ему рот. А потом этот самый рот целует. Поцелуем в полном смысле слова это не назовешь: так, мягкое теплое прикосновение, сбитый выдох. И все равно у Влада по спине, скатываясь от самого затылка, ползет волна крупной дрожи.       Если бы кто-нибудь, как перед съемками, дал ему время подготовиться. Если бы он рассматривал такой вариант заранее. Он бы, наверное, сделал для себя какие-то выводы. Он бы, наверное, лучше понимал, как к происходящему относиться. В том и проблема, что в кадре все совсем не так, как в жизни. В жизни у Кости есть жена и дочка, а еще они с Костей работают вместе. А сам Влад никогда не целовался с мужчинами и целоваться не собирался.       …помимо того, в этой самой жизни, как выясняется, Владу может не быть неприятно, что Костя его целует.       — Кость, — тихо-тихо, почти шепотом, спрашивает он, — ты что творишь?       И тогда он отчетливо видит это на костином лице: страх и сомнение, и вина, и тот факт, что Костя сейчас, через секунду, извинится и отодвинется, и они никогда об этом не вспомнят. Поэтому до того, как все это произойдет, Влад толкает Костю в плечо, заставляя его откинуться обратно на спину. Сказать бы ему, чтоб забил и спокойно ложился спать.              Все нормально, Кость. Бывает, Кость.              — Не знаю… Останови меня, — таким же тихим голосом хрипит Костя.       У него совсем мутнеет в глазах. Ему нравится чувствовать Влада близко, и он знает, что это глупый порыв сумасбродности, который только все усложнит, в лучшем случае просто похерит то, что успело возникнуть сегодня. Много вопросов, но от факта не скрыться. Влад притягательный, а еще — ошарашенный. Конечно, никто из них не думал, куда все это зайдет. Совершенно точно целоваться друг с другом они не планировали. А зря.       Нависнув над Костей, Влад просовывает прохладную ладонь ему под затылок и, не давая себе притормозить, уже сам вжимается ртом в чужой рот. Это нормальный поцелуй, с напором: и губы, хватающие губы, и язык, задевающий кромку зубов, а потом — костин язык тоже. Закрыв глаза, Влад крепче сжимает пальцы в костиных волосах. Есть и другой вариант: похерить все окончательно, потому что хочется узнать, как это — целоваться с ним.       Может, и следует что-то сказать. Напомнить, что так не принято, но мысли не думаются, тело не слушается — все в одном мгновении, которое они оба строят.       Костя больше не осторожничает. Со всем своим запалом срывается на терзание мягкой кожи, которую до этого прочувствовал пальцем. Они стукаются от неосторожности зубами, но это никого не смущает, потому что вмиг язык проводит по ряду эмали успокаивающе. Костя активно трахает чужой рот своим, задыхаясь. Его руки стискивают бедра Влада по бокам, бродят и нескромно лапают идеальную талию, а затем и задницу. Костя хрипло стонет от возбуждения. Думается, ни с кем не доводилось быть настолько алчным к телу партнера, но вожделение к Владу растет с каждым новым поворотом языка в чужом рту. Довольно странно на задворках сознания понимать, что собственную жену Костя никогда так не хотел.       Как Влад оказывается у Кости на бедрах — это остается загадкой и для него самого. Просто в какой-то момент ему, кажется, становится тяжело опираться вытянутой рукой о диван, и он решает… Что он там решает, впрочем, уже скоро тоже становится совершенно неважно. Потому что они с Костей цепляются друг за друга и целуются как одержимые. Долго, мокро и глубоко.       Если Влад и пытался отстраниться, то Костя его не пускал. Его жажда — это черная дыра, в которую с великим аппетитом попадают любые ласки и действия Влада. Костя не знал, что возможно настолько желать кого-то. Просто охуенно целоваться вот так. Сто процентов от стальной хватки пальцев на коже Влада останутся следы. Мысль, что сейчас придется его отпустить, режет без ножа.       — Если это попытка… Остановить… То мы потерпели фиаско, — еле дышит в губы Костя и прижимается к телу напротив как можно ближе.       Влад не успевает составить по этому поводу никакого мнения: в его голове в одночасье становится пусто, а в теле возникает эта тупая, но очень понятная потребность продолжать. Знает Влад одно: он делает это не потому, что не способен остановиться. И не потому что представляет на месте Кости кого-то другого. И не потому что его начинает легонько потряхивать от напряжения, разлившегося по телу.       На самом деле, Костю вообще ни с кем невозможно спутать. И трогать его не имеет ничего общего с тем, как несколько лет подряд они трогались с Сашей. Если Саша была — и где-то там остается — про аккуратность и женственность, то Костя… Костя целует так, что Владу одновременно хорошо и плохо: у него земля уходит из-под ног, кружится голова и саднят губы; а когда он пытается слегка отстраниться, чтобы сделать хотя бы один чертов вдох, Костя не дает. Вот так просто — не дает.       Потому что может это сделать. В конце концов, он правда далеко не Саша. И они продолжают целоваться, и Костя успевает его облапать: бока, поясница, задница. Вскользь Влад думает: останутся синяки?.. Но его это не сильно парит. Совсем не парит. Каждый раз, когда Костя сильно вжимает пальцы в кожу — интересно, он вообще соображает, как крепко это делает, — Влада в очередной раз перетряхивает. И опять. И снова.       В конце концов, когда Костя, наконец, дает им обоим оклематься и приподнимается, Влад глотает собравшуюся во рту слюну и смотрит на него, тяжело дыша, из-под наполовину опущенных век.       Жарко. У Кости тоже виски все мокрые. Влад выясняет это, когда, вытянув обе руки вперед, заправляет ему за уши отросшие прядки. В начале съемок у Кости была короткая стрижка. А теперь пришлось отрастить волосы.       — Кажется, — соглашается Влад, — так и есть.       Что, блять, тут еще скажешь? Чтобы не свалиться, коленями Влад крепче стискивает чужие бедра. Обе его ладони остаются лежать на костиных щеках. Это на самом деле большой проеб. Фееричный. Слегка подавшись вперед, лбом Влад упирается в лоб Кости и, в очередной раз прерывисто выдохнув, трогает языком уголок своего рта.       — Сейчас будет не самый удачный момент, чтобы пошутить про «у тебя в кармане пистолет или ты просто рад меня видеть», да? — спрашивает он.       Потому что пистолета у Кости в кармане нет однозначно. Дрогнув, Влад перекладывает одну руку Косте на горячий затылок. Поэтому, снова подняв глаза к лицу напротив, другую руку Влад опускает Косте на бедро. Молча. У них будет еще одна, последняя попытка свести это все на нет, спокойно лечь спать и притвориться, что ничего не случилось.       — Сейчас именно подходящий момент, — Костя соглашается без сарказма. Он поддается чужим манипуляциям, прогибается в шее и совсем не думает о жене, которая где-то на другом конце города наверняка уже изломала себе все пальцы в попытке достучаться до пропавшего Кости, в то время как Владу удалось проникнуть в его сердце за каких-то несколько часов.       У Кости стояк на парня, и это главное открытие вечера. Никогда такого не было — Костя думает, что во всем виноват Влад со своими блядски-нужным пониманием, удивительной внешностью, сережкой в ухе и очаровательной улыбкой с щербинкой между зубов.       Все еще можно откатить назад и остановить, списать на усталость, тупые проблемы в семейной жизни, ретроградный Меркурий, но Костя и так играет роль примерного мужа, чтобы снова наступать на грабли из лжи и уступок. Он не собирается проигрывать Владу в цели не останавливаться. Может, тоже решает отдаться в объятия максимализма, жить красиво и качественно. Сорваться наконец во все тяжкие.       Член болезненно сдавливает тканью, а сидящий прямо на паху Влад не делает ситуацию проще. Надо признать, выдержка у него намного сильнее, чем у Кости, потому что он дает возможность все прекратить. Костя благодарен, только решает не пользоваться правом на бездействие.       — Должно быть, мы в вестерне, потому что твой пистолет в кармане такой же твердый.       И снова увлекает Влада в поцелуй, заглушено стонет в рот от трения их тел. Он пользуется вседозволенностью и проникает под футболку, где вдоволь шарится пальцами, яростно мнет. У Влада нет ничего общего с женщинами, но это не работает красным светом. Костя только сильнее прижимается, а вместе с тем терзает влажный от испарины изгиб, где плечо переходит в шею. На Влада сыпятся поцелуи и ласки языком — ненасытно и страстно.       В вестерне — вот это смешно. Только посмеяться Влад не успевает. Они начинают целоваться снова, и, пока это продолжается, ни одной связной мысли ему в голову не приходит. Язык, зубы, вязкая слюна; Влад, вроде бы, и сипит носом, но воздуха ему все равно не хватает. В какой-то момент он ловит себя на том, что, крепко вцепившись в Костю двумя руками, просто старается хотя бы не съехать раньше положенного. Верней, не кончить прямо сейчас. Сколько ему, пятнадцать, что ли? Но это все слишком неожиданно и не в тему началось: они еще оба пьяные вусмерть, взбудораженные…       Костины мягкие волосы щекотно проезжают по его щеке, потому что в этот момент сам Костя, наклонившись, впивается ртом в его шею.       Сглатывая собравшийся в горле комок, Влад вскользь задается вопросом о том, если на нем останутся следы, то будут ли сильно негодовать девчонки-гримеры?..       Он ведь не должен был всего этого позволять, но это, если бы Влад мог быть прямо сейчас до конца с собой честным, хорошо ощущается. Охуенно.       Влада цепляет, что Костя, в целом, особенно себя в руках и не держит. Они оба должны были быть умней, но вот так вышло — и вместо того, чтоб остановить происходящее, раскрытой ладонью Влад давит Косте на затылок, прижимая его плотнее к себе.       Сердце у него так быстро и сильно колотится, что Влада почти подташнивает. Это не первый раз, когда он сильно напивается… Случалось, они с Сашей трахались, пока он был в таком состоянии, хотя Саше это и не нравилось. Пару раз в процессе ругались. Но в те разы его так сильно и так быстро не накрывало. Может, дело в новизне? В том, что это Костя, а с Костей все по-другому?       В том, что самому Владу до сих пор дико, что они вообще вне съемок сошлись, разобщались? Случается раз на миллион.       …и, конечно, будь Костя девушкой, проблему бы не пришлось никак по-особенному решать. Влад знает, что бы он сделал. Он бы сходил за резинкой. А потом бы уснул, если совсем на чистоту. Или он бы не оказался таким мудаком и помог бы девочке тоже кончить — он бы постарался, по крайней мере. Поэтому пьяным лучше не ввязываться. Но Костя — ни разу не девушка, и никто из них двоих с другим мужиком не спал.       У Влада от всего этого почти что сосет под ложечкой.       Но не падать же теперь в обморок, если им обоим очень надо спустить. И если его уже от Кости не тошнит — страшновато, насколько не тошнит, — то и дальше будет нормально.       — Погоди, — добавляет Влад. — Кость, блин, я…       Невыносимо сложно сосредоточиться, когда Костя не помогает: прикусив внутреннюю сторону щеки, Влад буквально одергивает его от своей шеи, а дальше приходится действовать быстро.       — Замри, говорю, — выдыхает он, дергая молнию костиных джинсов.       У Кости напротив — блестящие глаза, одновременно сосредоточенный и размазанный вид. Влад в своем представлении выглядит не лучше. Крепче стиснув одной ладонью костино плечо, пальцы другой — глубоко, до самых ободков колец — Влад сует себе в рот. Теплый металл проезжается по языку, и да, да, это пиздец — будешь, напоминает Влад сам себе, убиваться потом. Попозже.       Костя с жадностью смотрит, как пальцы с кольцами исчезают в глубине истерзанного им рта, проезжают по губам и просто охерительно выскальзывают наружу, а затем делают такой пиздец, что Костя задыхается и жмурится от удовольствия. Его колотит крупная дрожь возбуждения, в ушах шумят океан или бурлящая кровь. Костя решается открыть глаза и наконец посмотреть на этого человека, который заново развел в его душе пожар и, танцуя, подливает и подливает бензин. У Влада в глазах пляшут черти или безумные ведьмы во время самайского шабаша, а он еще и, сука, усмехается. Думает, один такой борзый и резвый? Думает, один молодой и опасный такой?       И этот приказ — замри — отзывается глухим эхом в висках, гипнозом, которого никак не ослушаться. Сейчас, когда Влад вынимает пальцы наружу, за ними тянется ниточка вязкой слюны. Оттого, что Костя по-прежнему смотрит, Владу не легче. Но он же хотел, чтобы Костя увидел?       И наконец-то дернув костино белье, Влад обнимает головку его члена. Сперва несильно, потом — плотно, в кулак. Сколько там Костя продержится — рывок, три, пять? Влад не знает. Но, подавшись вперед, коротко целует Костю в уголок рта и в этот раз улыбается ему почти с вызовом: так что, как долго? Больше минуты или меньше? А если сжать еще крепче?       В ранних утренних розовых оттенках Влад — почти сказочное видение. Находясь в полном тумане или под чарами, Костя смотрит на него, как на Валери в кадре. Только тогда он играл роль — в образе безнадежного романтика раскачивался на шибари, а здесь же все выходит по-настоящему. Его уносит от одного осознания, что Влад соглашается и начинает решать проблему в лучшем предусмотренном для них сценарии.       Костя проводит языком по губам и бесстыдно подносит руку ко рту Влада.       — Открой, — голос совсем не его, утробно-дьявольский, точно так же, как и темные радужки жгучих глаз. Влад подчиняется бездумно, а может, наоборот, открывает рот послушно. Костя повторяет прелюдию. Не церемонится с одеждой, просто скользит внутрь и яростно дрочит, уделяет внимание чувствительной головке. Не похоже, чтобы Владу было по-прежнему азартно-смешно. Они устраивают негласное соревнование, кто дольше продержится, только смысл простой — оба и так на пределе своих возможностей. Спины мокрые, волосы на затылке и у висков тоже, тела горячие.       — Ты первый, сучонок, — Костя не сдается и жульничает: прикусывает чувствительное место, одновременно сжимает основание.       Кость, Кость, Костя, — хочется сказать Владу. Жмурясь до цветных пятен перед глазами, лбом он упирается в чужое плечо, напряженное и подрагивающее, и снова закусывает себе губу. Ну правда — не смешно. Нихуя нет смешного. Сперва он решил, что Костя первый кончит, а потом они как-нибудь разберутся. А Костя взял и переиграл все по-другому. И в таких обстоятельствах Владу не то чтобы сложно контролировать ситуацию… он не контролирует ее вообще.       Тот отголосок связной мысли, который у него остался, диктует одно простое действие: движение по чужому члену вверх и вниз, вверх и вниз. Рука у Влада вся мокрая.       Это совсем по-идиотски. Но Костя, конечно, тоже не сдается. Влад бы посмеялся, если бы мог. Вместо этого, часто и прерывисто дыша, он приподнимает голову и зажимает костино плечо уже зубами. Не первый раз же ему кто-то дрочит, в конце концов. Правда, раньше это не был Костя. В этом-то и вся проблема. Влад сперва стонет, а потом, с запозданием, сам себя слышит. У него так шумит в ушах; хотя разобрать вот эти характерные хлюпающие звуки совсем ничего не стоит. Он бы и смутился, если бы было на это время.       Но времени нет.       И Костя — в этот момент по нему совершенно не скажешь, что он тоже впервые. Рука у него крепкая, и Влада выносит от одного осознания, что если бы то же самое делала Саша… все равно бы настолько же жестко не получилось. Ртом Влад вжимается Косте в сгиб шеи. Отвратительно, что кусать его нельзя, но Влад, правда, не настолько пьяный, чтобы с концами забыть, что к чему. Так что он ведет языком: выше, выше, пока кончиком не задевает мочку чужого уха. Допустим, на долю секунды это отвлекает. И не дольше: Костю-то ничего не останавливает, поэтому, когда он сжимает зубы, Влад крупно вздрагивает всем телом.       — Твою ж… — цедит он сквозь зубы.       Еще одно удачное сжатие после этого — прямо там, где нужно, — и Влад, проигрывая, кончает первым. Это не вспышка удовольствия, которое наступает и уходит. Владу хорошо достаточно долго, чтоб слегка закружилась голова, а еще — чтоб ненадолго сбиться с темпа. Ладно, решает он, раз Костя упирается…       Ладонь Влад отдергивает. Он ни черта в том, что задумал, не смыслит, но за сделанное Косте даже немного хочется отомстить. Не в смысле — оставить его в таком положении. В смысле, сделать так, чтобы ему запомнилась ночь, когда на утро он оклемается. Поэтому Костю, не говоря ни слова, Влад толкает обратно на спину. Ему стремно, да, и сердце у него снова стучит как бешеное; и жарко — вся спина мокрая, и невыносимо хочется пить. Съехав пониже, Влад дергает костину футболку. Он несильно кусает кожу около чужого пупка, давит внутрь язык и им же сползает до расстегнутой ширинки.       Пялится Костя или нет, Владу даже не хочется знать. Если об этом задуматься, то можно мигом застопориться… а Влад, как раз, хорошо осведомлен, что ему надо от Кости прямо сейчас. Какое там до горла: сейчас, пьяным к тому же, Влад бы и за щеку ничего себе не засунул без последствий. Но его хватает на то, чтобы охватить ртом головку и как следует втянуть щеки. Костя и секунды больше не продержится.       Влад-Влад-Влад — это имя ебашит по костиной голове набатом из тысячи клеток головного мозга, где между собой не сдружились сегодня полушария. Говорят, нейроны передают информацию со скоростью света и это отличный способ выживания человечества, но когда Костя видит-блять-чувствует горячую полость, в которой сжимают его покрасневший от напряжения и перевозбуждения член, он внутренне умирает.       Кончает, подрагивая и сжимая ладонями бледные плечи. Костя не стонет, он рычит по-звериному в пиковый момент.       И да, он смотрит. Наблюдает за тем, как Влад совершенно извращенски облизывает влажные губы, вытирает часть спермы с лица запястьем и привстает на локтях.              Пиздец.              Дышится Косте тяжело и невыносимо приятно, поскольку долгожданный сброс напряжения произошел ярко и незабываемо. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем Костя снимает футболку и лезет к Владу ближе, вытирает краем уголок рта и еще белые липкие пятна. Заглядывает в лицо, боясь увидеть там сожаление, но не видит. И сам Костя настолько же уверен в безумии, которое здесь произошло, что не собирается прятать глаза, искать отмазки или говорить какую-нибудь неловкую чепуху, которую там болтают после случайного секса.       Потому что, блять, секс хоть и не запланированный, но точно не случайный. Возможно, совместную дрочку и сексом-то не каждый назовет, да только остервенение и их с Владом алчность друг до друга, никак иначе не назвать. Полное слияние. И да — Костя считает произошедшее изменой.       Еще какой, по всем, блин, фронтам.       — Прости, не хотел тебя испачкать, — говорит человек, который заставил Влада кончить в трусы.       Вся усталость за прошедшую ночь валится на Костю тонной груза, делает веки свинцовыми, бездушно накрывает. Костя поддается своему дикому желанию обнять Влада, соприкасаясь с ним кончиками носа, мотает головой и валит их вместе обратно на диван, не расцепляя рук. Объятия с Владом сродни ночному ритуалу — так прижимают любимую мягкую игрушку к груди. Только Влад совсем не мягкий, но теплый и уютный, а еще — близкий.       Да, пожалуй, Костя теперь может с уверенностью это сказать.       Они близки.       Что с этим делать, они разберутся, когда проспятся.