ради искусства

Предупреждение от автора: в главе могут быть для кого-то триггерные темы на почве подчинения. Заранее делаю акцент, что персонажи немного чокнулись на друг друге и в рамках произведения довольны-счастливы-здоровы. Приятного чтения!

***

Безусловно, сцены пошли трешовые, они ведь не зря специально в реальную психушку приехали, чтобы передать всю «эстетику» местечка. Актеры-санитары тащат голого Горшка по кафелю, бросают на пол и поласкают из шланга. Получается жестко. Костя набивает себе всё новые синяки. А ещё сильно счесывает руку. Тогда Рустам предлагает другой ракурс и телесную обмотку, чтобы биться было не так больно. Наконец, дубль на сороковой, сцена есть. Плотников дрожит в полотенце, вытираясь, и наконец оказывается в палате, эмоционально готовясь к очередному раздраю и летающему Ткачуку под потолком. Однако, к нему подходит Влад и молчаливо похлопывает по плечу, задерживаясь теплой рукой между лопаток. Он, разумеется, мог бы не ехать. Мог бы остаться на площадке и подождать, или вовсе пойти по своим делам и вернуться попозже. Но Влад едет, потому что это Костя, и потому, что Косте сегодня будет очень тяжело. Коноплеву и самому тяжело на это смотреть. Он предполагает, что разволнуется, но до конца масштабы осознаёт только тогда, когда Костю обливают водой снова, снова и снова. Когда его таскают туда-сюда по коридору. Влад то сидит поодаль, то стоит, прикусив щеку, то бесконечно выходит покурить. Его бы вставило, даже если бы они с Костей не встречались, потому что, когда Костя включается в процесс, смотрят все. Но, учитывая новые обстоятельства, периодически Влад окунается глубже, чем сам хотел бы. Приходится себе напоминать, что то, что происходит в кадре, остаётся в кадре. На самом деле, Костя в порядке. Но как это сделать, когда они с Костей уже смешали одно и другое, Влад пока осознаёт плохо. Он только прощупывает эту грань, и, вроде бы, ему удаётся немного себя успокоить. В какой-то момент он подходит к Косте, кладёт, как хотел, ладонь ему между лопаток, — этим они ограничиваются. Хотя в моменте хочется притянуть к себе Костю, как Андрей мог бы дёрнуть к себе Горшка, и крепко его обнять. Сказать ему: я здесь; мы справимся. Иронично, что это не даёт Плотникову сейчас сойти с ума. Костя улыбается одними уголками губ. Пожалуй, даже сцена с дискотекой в палате и злорадствующим Шутом проходит как нельзя лучше. С первого дубля. На площадке — аплодисменты. Когда наступает время обеда, Костю отстегивают от кушетки и он трет затекшие запястья, а затем полумертвый, разумеется, ещё и под гримом, тащится в буфет. Ему реально надо просто выдохнуть после потрясений. Тело болит и крутит, как при настоящей ломке, это играет на руку — меньше приходится давить театральщины в гримасах, но тем не менее, Плотников представляет, насколько «воодушевлённый» он будет отходить от этого бесконечного дня. В обеденный перерыв Влад, кажется, выдыхает вместе с Костей, который в буфете сидит совершенно убитый. Но они не общаются — переглядываются через стол. Влад понимает; был бы идиотом, если бы не понял. «Тебе не стоит сейчас ко мне подходить. Я чувствую себя ужасно и мне нужна тишина». После перерыва снимается сцена, где Горшку санитар даёт закурить, а отлетающий куда-то далеко Плотников жадно втягивается никотином. До метро они с Владом тоже идут молча, изредка откликаясь на чужие прощания и «до завтра!». Плотников покупает по пути энергетик и только тогда хотя бы немного оживляется, иначе совсем пиздец. Улыбается наконец Владу и спрашивает: «ну ты как?». Ещё утром ему показалось, что тот не в духе. Им стоило бы поговорить, только Плотников не был в состоянии. Люба бы уже психанула, хлопнула дверью, пригрозила, что уйдёт к маме. Влад мог просто доебаться до хмурого лица Кости, к его нежеланию почти весь день общаться, но он не делает этого. Он обеспокоенно и понимающе бегает глазами по лицу, пытаясь понять, что тому надо, что сделать, чтобы улучшить самочувствие. А Плотников сам регенерируется и восстанавливается, но когда в вагоне метро кладет голову на чужое плечо, закрывая глаза, состояние приходит в норму быстрее. — Влад, — окликает Костя его в коридоре, когда закрывается дверь в квартиру. — Я люблю тебя, знаешь? — Костя чувствует, что ему важно сказать об этом именно сейчас. Вскинув голову, Влад смотрит Плотникову в лицо, но его до сих пор так хуëвит, что собраться для внятного ответа не получается быстро. Шагнув вперёд, он упирается носом в костино плечо и, положив обе руки ему на спину, стоит тихо. Плакать Владу, на самом деле, не хочется. Но, как это порой бывает, слезы чертят по лицу дорожки. Катятся сами по себе. — Как это тупо, — говорит он. — Хэй, — осторожно зовёт Костя, а затем кладет ладонь на русую макушку и начинает гладить, чуть улыбаясь. Наверное, стоило бы включить тревогу, у него на груди тут местами осадки из скупых мужских слёз, но Плотников спокоен. Ему Влад сейчас очарователен и трогателен, ещё никто за Костю так не переживал. — Всё в порядке, малыш. Костя чувствует вселенскую нежностью, которую стремится передать через прикосновения, а затем и лёгкие поцелуи; сначала у висков, потом в кончике носа, по краям глаз, чтобы собрать всю соль на свои губы, а затем в лоб. Они стоят в коридоре ещё какое-то время, обнимаясь. Каждый из них получает то, что необходимо: Костя — контакт с теплом тела, а Влад — поддержку и успокоение. Вовсе не важно, что Коноплев прямо не отвечает на признание, это ведь не вопрос был. В остальном вечер проходит по старинке: водные процедуры, ужин из дошираков с сосисками, поскольку холодильник нещадно опустел, затем кино, которое оба не досмотрели до конца, вырубившись где-то спустя минут десять от начала. Утром Влада будит кофе и заказанные на завтрак венские вафли, а сам Плотников — стоит у открытого окна и стряхивает наружу пепел сигарет, которые остались у него ещё с прошлого раза. Костя говорил, что не курит. Тут он лукавил. Постоянно, конечно, Костя не затягивался, не нужно ему это было просто, да и привычка не вырабатывалась. Однако, всё же бывали дни, когда даже он сдавался. Костя брал слишком много для своего сердца. Поэтому никто не мог бы осудить его за эту слабость. Плотников отхлебнул из своего стакана и улыбнулся одними глазами. — Доброе утро, солнце. Надо собираться. Рустам сказал, что сцена в Горшеневской квартире, до неё добраться бы, — за руль Костя сегодня садиться не собирался, ведь велик был соблазн вжать ногу в педаль газа, да посильнее. Влада с утра так и дёргает желанием извиниться, но он этого не делает. Знает, что, если бы на его месте был Костя, он бы не захотел, чтоб Костя за свои слёзы просил прощения. От Кости пахнет одновременно пеной для бритья, кофе и сигаретами. Съёмка начинается с звонка Оли, которая говорит Князю: всё в крови, Миха неадекватен, что у вас там ещё случилось. Разумеется, зрителю не ясно, что весь «путь», который проделывает персонаж Влада — это от одной квартиры в другую, которую любезно предоставили хозяева в аренду. В общем, ножницы монтажа сделают всё, как необходимо, а герои дерутся. Андрей — с перевязанной саднящей рукой и обидой в сердце. Надо же, друг. Не навестил его в больнице даже. Плотников валится на Влада, сжимает коленками, пока тот хрипло сипит про руку предупреждающе. Сцена сама по себе интересная и нужная: через неё зритель понимает, что между Горшком и Князем становится глубже и глубже, отчётливей и отчётливей трещина. От себя Влад думает, что, если б Горшок нормально умел изъясняться, Князь бы его обязательно понял. Ведь понял бы? Как он всегда, с самого начала, старался понять? Но даже когда они — Андрей и Миха — пытаются поговорить, они, как будто, оказываются на двух разных планетах. Владу знакомо это ощущение: у него же и с Сашей так было, когда он пытался донести до неё одно, а слышала она совершенно другое… Только у Князя к Горшку — в сто раз хуже. Они ведь с Сашей и изначально к одному миру не принадлежали. У них на двоих было что-то, что долго не простояло. Эдакий песочный замок. А вот у этих двоих… — Пусти, говорю, у меня рука, — цедит Влад Косте. Андрей — Михе. Сердце у него колотится, как бешеное. Как, блять, сосредоточиться на этой руке, когда сильней приходится фокусироваться на том, чтоб ничего лишнего не почувствовать. Лишнего — это когда Костя швыряет его по той кровати, и они оба в кадре. Плотников старается не думать, что за ними наблюдает столько людей, старается не сильно зацикливаться на Коноплеве, которого оседлал со спины и дышит ему в загривок, втирая Михино видение ситуации. Он вскакивает и нервно ходит туда-сюда, припоминая слова Горшенева-старшего и Битлз. Во второй половине дня их должны переодеть снова. Для сцены в лесу, где Горшок заключит с Себастьяном сделку. Антураж обратной стороны Владу обычно нравится. Это им с Костей легко и весело даётся. Вот так, очень быстро, Плотников снова оказывается в корсете. Только не на голое тело, а полосатую рубашку, и это наверняка Коноплёва тоже триггернет знатно. Костю же мурашками ебашит, пока ему начос безумный делают и кисточками по лицу возят перед зеркалом. Рядом — актёр Себастьяна, вот у кого точно времени над созданием образа действительно уходит много, но персонаж выходит колоритным. Костя восхищается и только на таких отвлекающих манёврах вывозит весь напряг. Если снимут с первого раза — то на следующей неделе Горшок познакомится с Ольгой. Влад и рад, и не слишком. В смысле, за Горшка-то он, наверное, где-то и рад… где-то глубоко внутри, а вот за Костю — это не очень. Тем более, когда на площадке, куда они возвращаются к трём, снова нарисовывается Мельникова. Сомневаться в Косте у Влада никаких поводов нет. Больше того: это он не ответил на «я люблю тебя». Почему? Да хрен его знает, почему. Не был готов. Растерялся. Засомневался, что за месяц Костя любовь почувствовал. Испугался. Влад никогда не размышлял на тему того, откуда в нём это, и с чего он вообще взял, что есть какие-то сроки. Почему Костя обязательно должен был влюбиться через год, например. Или не должен был вовсе. Потому что Костя — к нему тянутся люди. Он умеет быть очаровательным. Стоит понаблюдать, как та же Даша старается задержаться с ним рядом подольше, как становится очевидно, что так и есть. С Костей, как Влад считает, чуть проще, чем с ним самим. По факту. …и при том, что Влад в Косте не сомневается, он всё равно испытывает лёгкое раздражение. Поэтому сбегает от Веры, которой срочно надо обговорить сценарий, в курилку. Откуда Косте и пишет сообщение: а тут, кстати, чулки есть. Тут — то есть, в костюмерной. Времени у них на все эти игры никакого. Но зато Плотников сейчас отвлечётся от своей вроде как будущей жены… Вообще, Косте кажется, что за последние два дня он прямо сильно изменился. Возможно, так на него повлияла роль. Или, может быть, давали свои плоды все стрессы, свалившиеся за весь месяц, но Плотников чаще стал замечать, как становится раздражительным, непредсказуемым. Для роли, конечно, неплохо, ведь Горшок сам такой был. Не тот вопрос — и всё, взорвался человек. Только сам Плотников предпочёл бы остаться верным себе и успокоиться. Не получалось. Вообще никак. — Даш, я как-то совсем не об этом думаю. Мне потом человеку плюнуть в лицо надо будет, кумиру, блин, а ты тут… Пиздец. — Плотников идёт сам в курилку, чтобы немного настроиться, дверь открывает и вытаскивает мобильник, видя сообщение. Поднимает глаза — видит Влада. — Чулки, говоришь? — улыбка одними губами. — Покажешь потом? О том, как именно Костя будет выглядеть по итогу, Влад не задумывается ровно до момента, пока с ним же не сталкивается лицом к лицу. Первым делом он, само собой, отмечает корсет, который в этот раз затянут раз в десять туже, чем тогда, в гримёрке. Тут постарались, чтоб точно не свалился. С костиным лицом Аня отлично поработала: и тёмные тени под глазами, и точёные скулы, — всё на месте. Моргнув, Влад глядит Косте за плечо. Мало ли, кто сюда зайдёт. Курилка — это не личная комната на площадке, её на замок изнутри не закроешь. Но никакие сложности не ограждают Влада от того, что ровно за секунду его сердце начинает стучать в три раза чаще, поскольку никого пока нет, он суёт телефон в карман. Кто же читает смс с таким содержанием, глядя в лицо другому. — Не знаю, — отзывается Влад медленно. Слова приходится тщательно фильтровать, а руки, по возможности, продолжать держать при себе. Раньше — до всего — он считал, что этот образ просто хорошо подчёркивает характер Горшка. А сейчас… Сейчас, наскоро докурив, Влад тушит сигарету о край мусорки и, подойдя к Косте ближе, кладёт ладони на его плечи. Что ж, с пунктом номер два он уже проебался. — Тебе будет намного сложнее меня спасать, если ты будешь знать, что у меня под штанами — чулки. С пунктом номер один, похоже, тоже полнейший факап. Но Влад, на самом-то деле, не собирался. Верней, он сказал, чтоб Костю от Даши отвлечь — такая, типа, донельзя детская манипуляция. Прямо сейчас это, наверное, было бы слишком для них обоих. Князь должен умирать, а Горшок — договариваться со стрёмным Себастьяном. И Князь не должен при этом думать, что он хочет Горшка. Равно как и наоборот. Тем более, им хватит того, что они оба будут видеть этот корсет. И всю сцену задней мыслей вертеть, что произошло в гримёрке. Другое дело, что такой Костя — это само по себе испытание. Вот почему, напоминает себе Влад, нельзя было смешивать одно и другое. Реальную жизнь и игру. Или, хотя бы, реальную жизнь Андрея и Михи с их выдуманным миром. Но обратно ничего не вернёшь; и, если совсем откровенно, будь у него возможность — он бы не стал. Хорошо же получилось, крышесносно. Донельзя тупо и опасно, но — хорошо. — Тебе нужно настроиться, — кашлянув, добавляет Влад. Это правда, нужно. Тем более, что и Костя — уже не совсем Костя. Это по нему видно. Когда он смотрит иначе, когда мимика и жесты становятся совершенно другими. Вроде, он, вроде — нет. Потому, что в процессе. Ещё какое-то время, и звать его Костей даже про себя будет сложно. Подняв руки, Влад поправляет воротник чужой рубашки сразу с двух сторон. — Ну что, — спрашивает он негромко, — зажжем? — Погнали. Такой эта сцена и будет. Драйвовой, как и положено сказке из репертуара КиШа. Иначе бы эти сказки никто не запомнил. Забавно, что, стоя напротив Кости, уже одетого и готового, Влад ощущает себя немножко на пересечении двух миров. Как будто Горшок с той стороны неожиданно решил встретиться с Князем из мира реального. Интересно, тогда допускает Влад, Андрей это имел ввиду, когда сказал, что по Горшку не скучает, поскольку они регулярно видятся? Костя сжимает Влада-Князя крепкими руками, его герой паникует и вообще чуть сам не выпиливается от безнадёги, прижимая холодеющее тело к груди. Наконец-то, момент с оживляющим. Горшок близко, он всегда рядом с Андреем был, как приклеенный, словно искал в нём ту вечную поддержку с видом: ну ты-то, блять, точно понимаешь. Объясни им — всем тупым. И Князь переводил долгое время с Михиного — на человеческий. Пока не вышло то, что вышло. И всё же, для Кости эта история была примером высокого понимания и уровня связи, которое было достигнуто совсем бесцельно. Взяли и сошлись. Прямо как они с Владом. Такое, оказывается, бывает. И истории тоже повторяются. Со своими переменными и вытекающими, но так оно и происходит. За кадром включается музыка, чтобы расшатать нужную атмосферу опасности и погони от Себастьяна. Кавер звучит тяжелее оригинала в гитарных соло и барабанах, а Костя бесится вместе с Коноплёвым. Да, пару дублей они запарывают, но никто не ругается, это наоборот, даже разрядку на площадке даёт. Костя смеётся в голос, откидывая голову назад и даёт «пять» Владу. Напряжение, искры возвращаются, когда Плотников на секунду, совсем не приметную, сцепляет их пальцы в замок. — Мы сделали это, ё-моё, — Костя торжествует и едва удерживается, чтобы не облажаться и Влада не поцеловать. Их герои теряют друг друга и разъединяются, но это уже совсем другие сцены, которые уже с Плотниковым сняты в поле. Там Дарья уверенно держится на коне. Рустам хлопает парням и предлагает устроить выходной среди недели. Ему нужно уехать куда-то на согласование с администрацией по съёмке одного объекта, а в это время монтажёры пересмотрят весь материал на диске, почикают и склеят, где надо, тогда продолжат. В принципе, ни у кого не возникает возражений. Костя очень надеется, что ему не придётся заниматься слишком большой переозвучкой, поскольку есть такие моменты, где он также просто не повторит, как не старайся. Ещё один плюс приставленной гримерши — её обязанность выпустить тебя домой нормальным человеком, поэтому Косте моют голову от тонны геля и лака, пока он листает новости в телефоне. Сейчас, когда работа уже сделана, Плотников не может отказать себе в искушении вернуться к начатому диалогу. Плотников К: Так что, мне можно надеяться на чёрные рюши сегодня под твоими джинсами, Княже? Последнее — это зря. Очень, очень зря, но бить себя по рукам в присутствии других людей — уже признак прогрессирующей шизы. Так что Плотников молча нажимает «отправить» и мысленно посылает сообщение ещё и во вселенную. Лишь бы Коноплёв сильно на него не злился. А то он тоже… Последнее время немного сам не свой. Костя, Костя, Костя… в последнее время, весь мир как будто вращается вокруг Кости. Влад не понимает, нравится ли ему это ощущение, но оно слишком тяжёлое и всеобъемлющее для того, чтоб его игнорировать. Кто-то умный когда-то сказал, что нельзя зацикливаться на одном человеке, делать его центром своего мира, иначе сильно пожалеешь. Опять же, неизвестно, придётся ли ему жалеть, но масштаб собственной на Кости зацикленности, Влада в какой-то момент сильно пугает. То ли потому, что события между ними по-прежнему развиваются быстро. То ли потому, что на Косте, действительно, завязывается слишком многое. На него и смотреть нельзя, не испытывая при этом огромнейший спектр самых разных эмоций. А когда включаешься в сценарий, то и вовсе уносит. Остальные, выходит, в восторге: круто отработано! Какая химия! Какие кадры! Но это же только вершина айсберга. На самом деле, Влад опасается, что он за прошедшее время немного на Косте поехал. Двинулся. Мало того, что они и так проводят время вдвоём, что на работе, что дома, так он ещё сам себе делает хуже, когда в редкие моменты, стоит Косте потеряться из виду, сам его ищет. И физически — это катастрофа. Заводиться по десять раз в день из-за того, что Костя как-то по-особому посмотрел или дотронулся, или прошёл мимо в своём дрянном корсете. Это же, должно быть, не очень нормально. Но проблема, как раз, заключается в том, что Владу не сильно-то хочется от этого отдыхать. Нет, он по-прежнему измотан, в том числе теми качелями, которыми они сами обзавелись, просто… Это же Костя. Влад закрывает глаза, и у него костино имя — на сетчатке. А в последнее время они ещё крепче друг друга связали. Влад смотрит на костино сообщение и ему одинаково хочется пойти Костю поцеловать и выстрелить себе в голову. Так ведут себя люди в пятнадцать, а не в двадцать пять; похоже, степень его «ты мне нравишься» тоже давно съехала в сторону «я в тебя влюблён» — а он и не заметил. Коноплев бы предпочёл нормальную, спокойную влюблённость. Без подпрыгивающего до горла сердца и желания Костю сжать зубами всего. Но, может, нет. Может, он сам себе врёт. Потому что где-то в глубине себя Влад много хуже, чем о себе думает. И ему нравится надрыв и опасность, и непрекращающаяся тахикардия каждый раз, как Костя оказывается поблизости. Коноплев В: Я подумаю В соседнем окне у него открыт диалог с Марком. Прошло уже много времени с той неудачной встречи на Говорова и, наверное, встреча хотя бы с кем-нибудь из друзей Владу пошла бы на пользу. Поэтому, не дожидаясь, пока Косте приведут в порядок волосы, он уезжает в центр. С Марком они берут по пиву в каком-то крафтовом магазине и садятся у тихой сегодня Невы. Марк из их компании всегда был самым флегматичным, но по этой же причине — самым адекватным. И оттого, получив от него вопрос, всё ли в порядке, Влад не врёт: — У меня кое-кто появился. — Да? — Выражение лица Марка от этого никак не меняется. — Ты поэтому с Сашей разошёлся? — Да не… — вздохнув, Влад лезет за сигаретами в карман. — Я и влюбился, кажется. — И чё кислый тогда? Тоже хороший вопрос. Поставив бутылку, Влад несколько раз подряд щёлкает зажигалкой и, наконец-то, выдыхает дым. — Там не всё просто, — отвечает он. — Ну, — как обычно, очень прямолинейный Марк пожимает плечами, — непросто? Ты влюбился, с той стороны если тоже зелёный свет, то заебись же. Живи себе и радуйся. Ты и так из-за Сашки ходил как в воду опущенный. А щас, знаешь, лицо у тебя как-то поменялось. — Чего? — Переспрашивает Влад с усмешкой. — Видно, что у тебя по-другому дела пошли, — заключает Марк. — Но тебе надо перестать париться и дать себе побыть счастливым, нет? Иногда Влад забывает, насколько Марк сообразительный. И хорошо ведь его знает — и то, что Влад постоянно надумывает, тоже. Поднося горлышко бутылки ко рту, он щурится на тёмное небо, нависшее над речкой. — Этого я и боюсь, — отзывается он. — Что я вообще перестану думать. — И чё тогда? Тебя кинут? Нет, Костя не уйдёт. Влад чувствует, что они завязываются крепче. Но это же и вызывает вопрос: насколько сильно возможно привязаться к другому человеку, чтобы не выглядеть при этом больным на голову? Марк предлагает пойти в клуб, развеяться. В последний раз они ходили в клуб года два назад. Влад отказывается. Кроме того, что у него нет желания ни с кем знакомиться, в отношении Кости, которого он оставил с неопределенностью в смс — это было бы не очень справедливо. — Проводишь до Восстания? — Спрашивает Влад через час. Марк удивляется, что они уже расстаются, но не спорит. А там, вместо того, чтоб зайти в метро, Влад разворачивается к «Галерее». Есть там один магазин… Коноплев В: Идём на свидание, Мих? Настоящего свидания у них никогда не было. Отзывается Костя через какое-то время. Плотников К: Погнали, только заскочу домой. Надо переодеться. Для солидности, ё-моё. Вечер, не смотря на то, что ещё недавно в Питере был снег, на удивление теплый. В некоторых дворах уже расцвела сирень. Костя думает, что можно купить розу, ну для первого свидания, однако смотрит на фиолетовый куст и мысль сама по себе приходит в голову. Добирается Плотников до Влада быстро и первым делом выставляет две руки, как в детстве: — В левой или в правой? — Коноплев сразу же угадывает, а Костя бережно раскрывает ладонь и демонстрирует небольшую, длинной где-то с палец, веточку сирени. — С весной, Княже. Свиданка со всеми вытекающими, ё-моё. Странно получается, что у них никогда не было свидания. Влад об этом раньше не думал, но, пока сидели с Марком у Невы, вдруг осознал, что так оно и есть. Они с Костей умудрились единожды сходить в бар, и то по-дружески, а после этого так завертелось, что на нормальный конфетно-букетный период их обоих, в общем-то, не хватило. Верней, это и в голову никому не пришло. Сразу съехались. По факту — так. Они больше не оговаривают формат поиска новой квартиры. И к этому вопросу Влад, в целом, возвращаться не собирается. Ему теперь сложно представить, что он вернётся домой вечером, а Кости там нет. Или что он проснётся утром, а Костя где-то в другом месте. Наверное, Марк своими рассуждениями про «позволь себе быть счастливым» вернул Влада к началу. В принципе, то, что они упустили, они вполне себе в состоянии наверстать. Тем более, что… А вот об этом Владу думать немного стыдно. Чисто по-человечески. Хотя бы по той причине, что они сейчас снимают сериал для фанатов КиШа, и, наверное, должны бы были относиться к происходящему чуть серьёзней. Но вот Влад видит Костю, вылезающего из машины в кожанке и ошейнике, и разумные доводы, почему не стоило начинать в эту ролевую игру играть выветриваются из его головы мигом. Они по-прежнему в центре, и оставлять тут машину надолго дорого. Влад берёт из Костиных рук веточку сирени и, почти что впервые в жизни, ему особенно нечего сказать. Не потому, что слов нету в принципе. А потому, что, естественно, Костя — первый, кому пришло в голову притащить ему настоящий цветок. Сирени. Сирень пахнет ярко, и лепестки у неё — насыщенного фиолетового цвета, хрупкие и нежные. Её как-то жалко сразу выкидывать, поэтому Влад кладёт веточку прямо себе в карман. Конечно, завянет. Но ещё не сейчас. По какой-то причине он попросил забрать его именно у тц, Влад, разумеется, сразу не сообщает. Но до костиного приезда он только и успевает сходить в Галерею и вернуться обратно к Восстания. — Погнали к Лахте? — Спрашивает Влад. К Лахте — потому что там нагревшиеся за день камни, мягкий песок, вода, за которой финляндский берег, и светящаяся громадина, которая, как говорят, однажды станет похожа на Москву-Сити. В пути, тем не менее, Влад просто щёлкает музыку и съезжает по сиденью пониже. У Кости нормальный такой плейлист, так что в последние разы, когда они катались вместе, Влад даже не затыкался наушниками. Слегка приоткрыв окно со своей стороны, коленом он упирается в бардачок. С одной стороны, можно и рассказать о Марке, о впечатлениях от сегодняшнего дня. С другой стороны, портить атмосферу, которую Костя своим появлением привнёс, Владу вообще ни разу не хочется. В конце концов, перекатив по спинке сиденья затылок, он всматривается в костин профиль. — Так что, — стараясь не усмехаться, интересуется Влад, — нормально себя, получается, вёл в итоге? Он же поставил условие в той смс-ке: подумаю, если будешь нормально себя вести. Не совсем ясно, что там Костя делал несколько часов, что они не виделись, но вот ошейник он застегнул на себе самолично. И с одеждой к свиданке не прогадал, и с их обоюдным новообретенным фетишем. — А если скажу, что нет, накажешь меня, Княже? — Костя стреляет глазами в сторону, немного отвлекаясь от дороги. В нём — дух неповиновения и мальчишеского вызова. Азарт, ко всему прочему. Более того, подогревает факт ассоциации ошейник — хозяин. Тот вечер строгих мучительных отказов Влада, хлестающих раз за разом Костю по лицу. Конечно, Коноплёв, накажет, если посчитает нужным. Причём самым неожиданным для Кости способом, а пока они только друг другу загадочно улыбаются. Кольцо в ошейнике давит на горло, из-за чего сложно дышать, но ещё, разумеется, из-за томного пристального взгляда Влада из-под ресниц. В машине, оказывается, так душно. Машина остаётся стоять, а они неспешно бредут вдоль залива. День клонится к закату, завтра работать, но пока складывается ощущение, как будто утро никогда не наступит. Влад это любит едва ли не больше всего на свете. Просто как Костя щурится из-за порывов ветра, шуршит его куртка. Остаются следы на песке — один, второй, пятый. На всякий случай, Влад оглядывается, чтоб посмотреть. В кармане он нащупывает веточку сирени. Песок золотом переливается на выглянувшем солнце, по нему ступать интересно: чуть проваливаешься, но будто по сокровищнице раджи шагаешь. Вид ещё этот, совсем не в реалиях России, а словно Дубайский. Есть в этом что-то мажорское, пафосное, что КиШ никогда не любили. Костя тоже, поэтому, хоть и ведёт Влада на фуд-корт, но предупреждает: рассчитывать на мороженное с золотом не стоит. У него всё ещё зарплата дворника, хоть и с приятными бонусами от актёрства. — Сядем здесь? — предлагает Плотников, прикасаясь к плечу Влада. Костя и правда, как псина, подвох будто чует, к настроению принюхивается. В какой-то момент Владу становится интересно, насколько крепко Костя затянул на себе ошейник. В самый первый — и единственный — раз Влад сделал это сам, и сделал на своё усмотрение. — Так ты платишь? — Спрашивает Влад, когда Костя кладёт ладонь ему на плечо. — Ну это, Мих, точно программа — максимум. Буду картошку и колу. Пока Костя стоит и выбирает, Влад суёт ему за поднятый воротник пальцы. Оттуда — под ремешок, которым обёрнута шея. И получает ответ на свой вопрос: не было сильно туго; Косте нравится, когда воздуха слегка не хватает. У Влада с ним рядом иногда такое ощущение и безо всякого ошейника. Как будто его кто-то ударил в живот. Собираешься сделать вдох, а никак. Только с оговоркой, что это ещё и приятно. Местами. Это всего-то секунда, но и секунды хватает, чтоб стало душно. Будь они сейчас друг с другом наедине, дома, например, или в гримёрке, и Влад бы непременно потянул посильнее. Когда они садятся (спиной к Лахте, и её сияющие бока так и тонут в полумраке, никем не замеченные), Влад пластмассовой ложкой вылавливает из своего стакана кусочек льда и забирает его себе в рот. Холодно, аж зубы сводит. Но, почему-то, одновременно приятно. Откинувшись на спинку стула, он вытягивает под столик ноги. Вроде, на свидания люди ходят, чтобы друг с другом общаться. И Владу, по-честному, хочется что-нибудь эдакое у Кости спросить, но дельного ничего в голову не приходит. Одно желание всё за секунду испортить. Херовый он, всё-таки, человек. Костя, вон, старался. Сирень притащил. Людей тут и правда много. Так что никому до них дела нет. Влад опирается двумя локтями о столик, шуршит пакетом картошки. Одновременно с этим, носком одного из ботинок он под столом упирается точно Косте в колено. Был бы кто-то другой — возмутился бы. Но Костя не возмутится, Влад в этом уверен. — Руку под стол, — невозмутимо поясняет он Косте, — и под штанину. — По выходке, что творит Влад, Плотников уже начинает догадываться, к чему всё идёт. И своих желаний боится, поскольку держать невозмутимое лицо дальше — невозможно. — Так вёл хорошо или нет? — В конце концов, переспрашивает Влад. Сейчас у Кости будет стимул ответить правильно. Его пальцы осторожно касаются щиколоток, идут по незамысловатому узору сетки вверх, сжимают до скрипа зубами голень. Разжимают тиски, напоследок царапая кожу ногтями. Костя разводит локти на столе, чтобы шире на него опереться, а взгляда не отводит. Адамово яблоко у него на шее дёргается вверх-вниз, но из-за ошейника сложно проглотить вязкий ком, образовавшейся слюны. Плотников так сосредоточен, а ведь слоняющиеся туда-сюда люди и не подозревают, чем они здесь заняты. Наверняка и не слышат, как Костя оттягивает капрон, который сразу же возвращается и ложится снова на стройную ногу, разглаживается точно по коже. Наверное, хотя бы для разнообразия Влад мог бы поступить иначе. Например, не дразнить Костю до последнего, рискуя, что тот сорвётся в самый неподходящий момент. Ведь тогда они были в спальне, а сейчас — на людях. Тогда у Кости была возможность чуть меньше себя контролировать, тогда как сейчас ему нужно держать себя в руках на все сто процентов. Влад это знает. Но всё равно намеренно ступает на свою любимую, пока ещё не проторенную, зато до крайности привлекательную дорожку. И в тот момент, когда Костя интенсивно реагирует, Влад только убеждается в том, что продолжит. Никто не знает. Никто не видит. А у Кости учащается дыхание и становится шире зрачок. А ещё Костя плотно сжимает горячую ладонь на его щиколотке. Тогда Влад, подняв уголки рта, раскусывает подтаявший лёд. И хрустит, представляя, что так же мог бы сейчас укусить Костю за шею, точно под ошейником. Резко, больно. Мог бы оставить след. Вместо этого, отстранившись, Влад закидывает ногу на ногу и принимается все-таки есть свою картошку. В конце концов, удочку он закинул — и Костя сразу попался. Этого они оба, на самом деле, и хотели. Теперь оба не смогут думать ни о чем другом, кроме возможного продолжения. Подперев подбородок раскрытой ладонью, Влад предлагает: — Поешь? Это и логично, и издевательски. Но не было бы никакого удовольствия, если бы Костя сразу получал, что хочет. Да и Влад в курсе, что ему нравится доводить их обоих до предела, когда держаться уже не то, что невозможно, а буквально весь остальной мир меркнет на фоне желания друг в друга вцепиться. …кроме того, Косте безумно идёт, когда у него такой взгляд. Тяжёлый, многообещающий и, пока ещё, сосредоточенный. Владу же тоже сложно держаться. Но он собирается пройтись по лезвию ножа в очередной раз и дождаться, пока Костя будет в его, в общем, самом любимом состоянии. На грани. В эти моменты есть в Плотникове что-то такое… Влад смотрит на него и видит, что ни о чем другом, ни о ком другом в этот момент Костя не вспоминает. До жути эгоистично, но что поделать. У всех есть свои минусы. Пока они не разбираются со своей едой и не поднимаются из-за стола. Владу хочется вымыть руки. И, наверное, брызнуть в лицо холодной водой. Но, когда они оказываются в туалете вдвоём, он, обернувшись, замирает в некоторой неопределённости. Как обычно, есть выбор: сделать ситуацию хуже или оставить, как есть? — Так что, Мих, — спрашивает Влад и в шутку, и нет, — засосемся в кабинке, раз это свидание? И снова — гребаный пинок от Коноплева прямиком со скалы разумности и попыток уцепиться как-то за реальность. Косте плохо, он уже в таком ахуе от происходящего, что просто не соображает, что происходит. Влад говорит — «поешь». Он так и делает. Медленно, абсолютно не чувствуя вкус еды, врезается зубами, откусывает почти половину куска от порции и часто-часто дышит. Должно быть, вид у него точно измученного наркомана сейчас, ведь ему пакетом с дозой чуть ли не по губам проводят. Дают прикоснуться, а затем забирают зиплок обратно, но обещают: потом, всё потом. Костя пытается слушать. Влад на редкость разговорчив сегодня, даже спрашивать ни о чем не приходится, тот сам всё выпаливает, а Плотникову хоть на диктофон записывай — всё мимо пролетает. Ни за одну извилину мозга не цепляется. — Конечно, Княже, — Плотников улыбается глазами, наступает на Влада опасно, и прижимает к стенке кабинки. Вся постройка дрожит, не рассчитанная на то, чтобы в неё впечатывались. Костя ставит колено к паху, разводит ноги Влада чуть шире, заставляя поднять одну и закинуть себе на поясницу. Ему очень душно. Главное во всех этих играх — вовремя остановиться и Костя берёт на себя ответственность поставить точку в их встрече. Он проникает рукой под штанину Влада, неестественно нежно касается его кожи, ровно до тех пор, пока не нащупывает резинку кружева. В нём сейчас ликует дьявол. Костя оттягивает капрон на приличное расстояние, а сам касается коротко, целомудренно губ Влада. И отпускает резинку, которая наверняка больно бьёт по коже, оставляя красный след. — Лучшее свидание. На втором платишь ты. — Плотников сразу же выходит, моет руки и даже не вытирает, уходя прочь, чувствуя, как Коноплев жжет ему спину мыслями. В конце концов, кто-то из них ведь должен однажды отыграться, так? А дома становится не до размышлений. Едва за ними обоими закрывается дверь, Влад стаскивает ботинки и идёт мыть руки, но делает всё на автомате, лишь бы быстрей. И, когда Костя выходит из ванной тоже, Влад сразу, в ту же секунду, суёт ему под ошейник пальцы и больно дёргает за собой. Сперва они целуются снова, и это не сравнить с произошедшим в кабинке: когда знаешь, что никто не вовремя не ворвётся, действовать уверенней намного проще. И Владу, наконец, удаётся притиснуть Костю к стенке самостоятельно, вжаться в него всем телом и напомнить ему, что не только он едва от нетерпения не закончился. Но поцелуй этот заканчивается тем, что, скинув с себя костины руки, Влад первым уходит в комнату. Кровать они утром, в спешке, так и не заправили… Поэтому Костю Влад подталкивает на собравшееся складками одеяло и сбившиеся подушки. Сам он до сих пор в уличной куртке. Едва Костя ложится на спину, Влад размашисто садится точно ему на бёдра. И вот тогда замирает какой-то странный, одновременно заведённый и, будто, чуть-чуть сомневающийся. Из уважения к тому, что Костя ему рассказал в первый вечер, сейчас он действует осторожней. Вытянув руку, Влад кладёт её Косте на щеку, оттуда съезжает к его подбородку и несильно толкает между его губ большой палец. — У меня кое-что есть, — сообщает он прямо. И свободной рукой вынимает из внутреннего кармана куртки зиплок. Стоило ли упоминать, что Марк не одним своим флегматизмом славится… Зиплок Влад поднимает на уровень костиных глаз. Внутри — два обычных белых кружочка. Один он тут же вынимает и, на раскрытой ладони, снова демонстрирует Косте. — Это экстази, — не дожидаясь вопроса, поясняет он. Когда Костя под ним, очевидно, сильно напрягается, Влад вынимает из его рта палец и крепко сжимает чужой подбородок. — Всё будет нормально, я обещаю. Ты мне в этом доверишься? Влад демонстрирует таблетку, а Костя уже догадывается, что это — наркотик. В голове сразу возникают сотни образов и воспоминания одной ужасной, тупой и далёкой ночи, которую Плотников помнит до обидного хорошо. Тогда он потерял друга. Тогда он замкнулся. Тогда он хотел выкинуть, блин, из окна свой комп, чтобы хоть на минуту стало легче. Вдруг это всё перезапустило бы кнопку сохранения и он мог повлиять тогда на решение Лехи. В его глазах появляется страх. Он итак подсел на Влада, словно на хмурого, а теперь ещё это, непонятно чем обернется. «Ты мне доверишься?» Доверишьсядоверишьсядоверишьсядоверишься? У Кости сердце колотится так, что дробь идёт по ребрам, отдаваясь холодной дрожью в позвоночнике. Потеют нервно ладони и капля со лба медленно стекает по скуле. У него есть выбор. Да и это — не выход из Матрицы. Д о в е р и ш ь с я? — Хорошо, — звучит сипло Плотников. Ему кажется, он делает ошибку. У него дохера сомнений, что всё будет хорошо. Не словить бы паничку — вот будет успехом. Костя внимательно смотрит на Коноплева сверху на себе и ставит условие: — Если пообещаешь, что это — первый и последний раз. Доверится, блять. На зло всей фобии, что сковывает его тело раз за разом. Он думает, клин должен вышибаться клином. Смотреть Влад старается Косте прямо в глаза: заставлять его было бы неправильно, что Костя решит, то и будет. — Не бойся, — тем не менее, добавляет Коноплев. — Я же здесь. Сглатывая ком в горле, Костя открывает пересохшие и обветренные после сегодняшнего дня губы. Влад же здесь. А от этого ведь ещё страшнее. Будь они в сериале, сейчас Шут точно танцевал на заднем фоне, подстегивая Горшка. Вертел бы головой на 360 градусов, словно безумный шляпник, танцевал бы с тростью, выщелкивая похоронный марш каблуками и ходил, ерничая, по потолку. Должно быть, сказочного мира Плотникову более, чем достаточно, раз он в моменте Ткачука в гриме представляет, но таблетка уже на языке. Растворяется реактивно в слизистой рта, жадно распространяется по телу с циркулирующей по венам кровью. Владу даже не нужно прикладывать ко грудной клетке Кости ладонь, чтоб почувствовать, насколько у него учащается сердцебиение. Это очевидно: сперва теряется, потом — мешается, пугается; не Владу его в этом обвинять. Поэтому он терпеливо ждёт. Проходит, может, секунд тридцать. И Костя озвучивает: хорошо. Влад ему ничего не обещает. Не хочет врать: он не знает, последний это раз или нет. Но если следующий раз состоится, то Костя, конечно, всегда сможет отказаться. А пока Коноплев кладёт кружочек экстази ему на язык, вытряхивает из зиплока второй и делает для себя то же самое. У экстази нет никакого вкуса. И цвета нет; бывают цветные таблетки, жёлтые или синие, красные или зелёные. Эти — белые. Если не знать, перепутаешь с чем угодно. Хотя Влад бы уже не перепутал. — Влад, — тихо зовёт Костя, находясь ещё в полной здравости. — Что ты ко мне чувствуешь? Если без всего этого. Когда закончатся съёмки, наступит ровная жизнь, я могу надеяться… — Плотникову становится душно, — что ты будешь рядом? Обещаю, я больше никогда не спрошу, но мне надо знать. С щемящей сердце преданностью, Костя смотрит Владу в лицо. Это важно. Нельзя же вечно молчать в ответ, Коноплев это понимает, хотя от понимания ему тревожно и душно, и он далеко не такой спокойный, как кажется внешне. — Я буду рядом, — поэтому отвечает Влад без подробностей. Подробности придут. Разумеется, придут. Это ещё одна причина, почему ему хочется закинуться вместе с Костей. В отличие от всего остального, экстази — это всегда про лёгкость и откровенность. Тебя размазывает и несёт. И не это ли им обоим, в конце концов, надо? — Слышал, от наркотиков снижается потенция. Если мы будем просто лежать, смотря в потолок, ты ведь не ебнешь меня на утро? — в конце концов, спрашивает кое-как переводящий всё в нейтральное русло Костя. Посмеивается. — Так не хочется испортить этот вечер. — Зависит от конкретного наркотика, — поясняет Влад. — С экстази наоборот… И это правда. Экстази всегда заводит. Поэтому его часто юзают в клубах. Но им с Костей и никакой клуб прямо сейчас не нужен. У Влада и без битов сердце стучит в самом горле. Выдохнув, он, наконец, Костю целует снова. И, в отличие от двух предыдущих раз, делает это медленно. Толкает язык в чужой рот, задевает кромку зубов. Пальцы одной руки Влад просовывает Косте под ошейник (ему не то, что нравится: он без ума от давления, с которым ремешок соприкасается с кожей), а пальцами другой сжимает чужое запястье. Вставлять будет медленно. По крайней мере, покажется, что медленно. Зато потом станет быстро и хорошо. Самое главное — станет тихо. Влад обожает, что становится тихо. Никакой больше тревоги, никаких лишних мыслях. На отходах — да, но им с Костей до этого момента ещё далеко. Как будто до другой жизни. Он вспоминает тот кадр, который Костя снимал с подружкой Горшка. Как они возились в постели под рваным подобием настоящего балдахина. Анфиса Горшку сказала: хочу побывать в твоём мире. У неё, решил тогда Влад, не получилось. Но какого-то удовольствия они вдвоём отхватили. В самом начале, по крайней мере. Ему нравится, что для того, чтоб побывать в костином мире, героином колоться необязательно. Он и так может Костю увидеть. Узнать его, угадать и понять. Потому что они в своём мире всё время. Ко съемкам это имеет отношение только отчасти. Видимо, Влад точно знает, что делает, раз рассказывает. Отчасти Костю это успокаивает, отчасти — беспокоит. Обычный мир Плотникова настолько уже далёк от всех клубов, толпы и битов, ничем не отличающихся друг от друга сэмплов. Он прошёл этот этап ещё в студенчестве, но даже там не вкидывался ничем тяжелее водки, а тем более — наркотиками. Максимум, Костя мог покурить травку с одним дуриком из другого потока, когда совсем от жизни тошнило. И то, раза два — три за всё время. Намеренно или бессознательно Плотников бежал от всего этого, как от огня и совсем не ожидал, что его Влад тут так хитро словит. Рассуждать об ответственности или внушаемости Кости можно было бы долго, вряд-ли в своей первой жизни (а вторую, безусловно, в него вдохнул Коноплев) решился сам на такую авантюру, но для себя уже принял четкий вердикт: если понравится, если будет заоблачно хорошо — он не притронется. Влад пусть делает, что хочет, перевоспитывать Костя не в праве и не собирается, на самом деле, а Плотников итак рамки своей реальности расширил. Больше, чем когда-либо мог бы себе представить: не вышел из зоны комфорта, а выпрыгнул, нахер. Чужой язык горячий, по зубам Кости мажет, шарится по-хозяйски во рту. Костю сжимают, выдают всё меньше воздуха пальцы под ремнём на шее. Внутренне, Плотников захлебывается и закрывает глаза, всё больше в себя погружаясь. Влада он не видит, зато отлично чувствует его крепкую (открытие вечера) хватку на своём запястье. Как весь день и хотел, Влад целует Костю в шею. Вжимается ртом точно под линией ремешка и прикусывает раз, другой, третий. Укусы не сильные — до сих пор нельзя, чтоб остались следы, — но ощутимые. Губы пропадают, что-то падает с грохотом, а Косте как-то уже плевать. Однако, Плотникова всё же заставляют веки раскрыть, чтобы убедиться в чем-то. Образ Коноплева очень расплывчат и рассыпается, словно кубиками в старом телевизоре, такая черно-белая противная рябь. Костя понимает, что сидеть ему очень-очень тяжело, поэтому откидывается на кровать, а вместе с ним падает ниже Влад, оттягивая кожу на шее. — Я чувствую, — начинает Влад, уже когда, вскинув голову, ведёт языком вдоль раскрытой костиной ладони, лежащей на постели, — что… Ты меня с ума сводишь. Что это пиздец, как неправильно, но я не могу перестать о тебе думать. Чувствую, что боюсь, что всё закончится. Чувствую, что не могу тебя не хотеть. Чувствую, что каждый раз, когда ты смотришь на меня через площадку… или в метро… или сидя рядом в салоне машины… мне становится плохо и хорошо одновременно. Чувствую, что хочу, чтобы ты смотрел. И чтобы ты меня тоже хотел. И чтобы ты хотел хотеть. От костиной ладони Влад съезжает губами к запястью, где под тонкой кожей — голубоватые венки, и снова несильно кусает кожу. — Чувствую, что всё, что ты делаешь, действует так, будто на мне нет кожи. Иногда это страшно. Иногда нет. На белом потолке отражается проникающий лунный свет и теперь Плотников наконец может хоть немного различить эмоции Влада, который с упоением облизывает палец за пальцем его руки. Надо же, чтобы добиться этого результата, всего-то стоило закинуться вдвоем экстази. Костя понимает, что это давно за гранью нормы. Но сделать ничего не может, дрейфует своим сознанием рядом с чужим. Своей ладонью Плотников хватает очаровательную мордочку Влада, чтобы сжать вдоль скул. Наверное, он немного злится на него за сегодня. Костя понимает это только сейчас, когда на них наконец-то никто не смотрит, не надо себя сдерживать и почему-то пробуждается теневая сторона всей доброты, понимания, доверия, свойственной Плотникову. Та сущность, с которой Костя привык справляться в одиночку, дрессировать, пока никто не видит, а иногда — сдаваться ей полностью, чтобы саморазрушиться. И вновь собраться, словно ебучему птице фениксу восстать из пепла. Костя чувствует, как подавленная ярость, жестокость и бескомпромиссность тянут его на свою сторону, а сопротивляться нет сил. В голове и правда тихо, словно на кладбище. Костя сдавливает сильнее пальцы на щеках Коноплева и отпускает, но лишь затем, чтобы хорошенько снова встряхнуть. Плотников избавляется от одежды стремительно, причем от чужой тоже. Ошейник и чулки остаются при них — разумеется, они ведь гребаные фетишисты. Сетка на стройных подсушенных ногах Влада выглядит великолепно, и Костя вновь прикасается к резинке, обводит её края. Капрон, очевидно, давит, не приспособленный к такого рода играм, оставляет свои следы на коже, ромбические временные татуировки. Плотников не медлит, но специально устанавливает контакт глазами с Владом прежде, чем укусить за внутреннее бедро. Снова. И снова. Поднимаясь губами выше, ногтями — тоже, царапая сквозь. Костя слышит, как трещит чулок и зарождается стрелка. Обидно, должно быть, вещица красивая. Только Плотникову так больше нравится, он возвращается и проводит по ней языком. Влад чувствует себя, без оговорок, хорошо. Расслабленно и на взводе одновременно. Как за секунду перед прыжком. Как среди леса, где слишком много кислорода. Как когда ложишься затылком на мягкую перьевую подушку. Всё разом. Влажным оказывается, кстати, ещё и требующий внимания стояк. Чувствуя, что сегодня Костя не в состоянии ни взять в рот, ни хорошенько трахнуть, он предлагает интересную и занимательную позицию Владу: — Трахнешь меня как следует? — На удивление, Плотников не нервничает. Возможно, всё дело в наркотике, но он даже горит спонтанной идеей и подначивает Влада. Ему вообще, блять, не страшно, а наоборот — пиздец как возбуждающе. Чтобы подтвердить полной намерение своей выходки, Плотников тянется за смазкой и резинками, а затем прогибается в спине. — Как ты говорил там… Попробуй не кончить в первую минуту, малыш. Чулки Коноплев снимает. Оба. И, когда Костя прогибается, над ним нависает. Не говоря ни слова, Влад неласково давит коленом в центр его спины, прижимая к постели вплотную. Поймав сперва одно, а потом и другое костино запястье, он крепко стягивает их вместе на пару узлов. И тогда, убедившись, что руки Косте не вырвать, другим чулком затыкает ему рот. Крепкую полоску ткани Влад пропускает между чужих зубов, раз — и связывает сзади, у затылка. Костя же сам захотел всё? Пусть берёт всё. В какой-то мере, это облегчение. Влад по себе помнит: когда сам Костя держал его так, что не пошевелиться, было легко. Страшно, но легко. Ничего не нужно решать. Вот и Косте сейчас — не нужно. Ладонью в смазке Влад скользит между его ягодиц. Сейчас, если Костя и соберётся дёргаться, слушать он всё равно не станет. Таблетка сделала происходящее в три раза ярче. Для Кости тоже сделает. Его тоже прошибет. По очереди Влад толкает в него пальцы: один, два… На третьем уже идёт туго, болезненно. И всё равно он толкает до костяшек, сгибает и поворачивает их внутри. Может быть, хочется посмотреть, что будет, если Костя хотя бы раз до самого конца отпустит контроль. Ещё толчок — ладонь Влад отнимает. Но только для того, чтоб взяться за Костин ошейник и затянуть его ещё на одно деление потуже. За резинкой приходится тянуться, пачка упала куда-то за одеяло. Облизнув сухие губы, Влад вместо того, чтоб сделать что-то другое, снова давит рукой, но мягче. В этот раз — опять три пальца целиком. — Ну, — обещает Влад, и голос у него низкий, хриплый, — я тебя трахну. Но сначала ты мне покажешь, как сильно ты этого хочешь. Без слов. Давай, сожмись. У Кости не получается вести в этот раз совершенно, его руки перехватывают и связывают. К тому же, ещё и затыкают. Что чувствует он при этом, кроме страха? Иронично, но расслабление. Словно вся ответственность, контроль за ситуацию, за себя, за чужое удовольствие, переходит в руки Влада. Под чужим коленом хрустят позвонки и выгибаются сильней лопатки. Костя теряет последнюю каплю того, что у него из стабильности осталось — власть над собой. И это крах. Плотников рассыпается внутри, словно карточный домик, растворяясь в ощущениях своей плоти. Чувство заполненности — странное, непривычное, слишком яркое, а вместе с тем — полная тишина в голове. В кои-то веки. Плотников сжимается уже на двух. Ему и этого, на самом деле, много, а привыкнуть не дают. Не успевает даже вдохнуть, как третья фаланга наскоро разрабатывает его задницу. Плотников жмурится и чувствует, как мокро ему лежать на простыни. Удивительным осознанием становится, что влага — его слезы. Должно быть, крошка сломленных границ и истоптанных принципов. Освобождение, которое пока не имеет никакого окраса. Оценку потом придумает разум в силу своей искушëнности. В моменте — Костя захватывает губами простынь вместе с заткнутым кляпом и мычит в матрас. Гребаная дрожь везде, словно на земле — двенадцати балльная тряска, но на деле — просто иллюзия, реакция тела на действия, которыми руководил не он. А ведь ошейник снова давит. Уже совсем не наивно врезается в кожу, точно оставляя опоясывающий красный след. И Костя сжимается по команде. Плотно и вообще так сильно, насколько вообще может, но всё также не издаёт стонов. Лишь всхлипы, которые помогают прямо сейчас не отключиться от кислородного голодания. Воткнутый в рот чулок — уже полностью мокрый от впитанной слюны. Запястья зудят с непривычки, словно Костя натягался за день тяжёлого. Так оно и есть. Груз, который он сегодня решил осилить, слишком огромный для одного раза, но Влад ведь рядом. Он пообещал. Под рёбрами щимится наружу тёмное. Неизведанное. Рвёт грудь изнутри острыми зубами и когтями, намереваясь сегодня обязательно Владу показаться, только позже. Костя насаживается глубже. Его током пронизывает, совершенно точно молнией пробивает всем телом, но не останавливает нихуя, идёт дальше. Кольцо мышц жадно обхватывает фаланги и Плотников качается назад: прижимается к Владу вплотную. Он трётся без стыда и совести, рассудок утратив окончательно. Если в бездну, то вместе и до конца. Оказывается, разорвать узел на руках — проще простого. Капрон трещит и летит к чертям, точно также, как и выплюнутый изо рта кляп. Костя сам ошейник расстегивает, наконец ощущая свободу поступления воздуха в лёгкие, зато зверем рассматривает Коноплёва. Хватит с Плотникова подчинения. В его взгляде, позе, виде, — воет угрожающе разлютовавшийся волк. Кольцо чокера он прижимает к губам Влада и, не особо его разрешением интересуясь, фиксирует сзади. Металл кольца не даст Коноплёву сомкнуть рот, а ремень — избавит он необходимости держать кляп полностью. Недолго думая, Костя сам придавливает Влада к постели, а затем подхватывает член, направляет в себя и садится. Медленно, поскольку всё нутро будто разрывает изнутри и головка члена утыкается прямиком в простату. Сжимается, хотя самому от этого не легче и видит, как его низ живота выпячивается от наполненности. Это срывает крышу. Влад внутри. Это классно и резко. А ещё — ярко. Костя привстает, затем опускается. И так несколько раз подряд. Снова и снова. Пока не решает дёрнуть за ремень на затылке Влада и сильнее голову прижать к матрасу. Там, где недавно Костя сам зубами за простынь цеплялся. Этот незнакомый Коноплёву зверь совершенно несговорчивый. Он видит только путь к собственному эгоистичному наслаждению, а то, что удовольствие получает ещё и Влад — так, случайное стечение обстоятельств. Внутренний волк рычит, стоит тому сдвинуться как-то не так и подпускает к себе только когда сам захочет. А он хочет кусаться за плечи, не щадя, ускоряться в темпе, туго сжимаясь, когтями царапать спину Влада. Зверь Кости не разговаривает: только берёт то, что хочет и до хруста костей сжимает пальцами рёбра, алчно насаживаясь на член. Плотников хрипит, а из его губ сочатся капли крови из-за вечных закусываний, но это совсем не отвлекает волка в нём следить, чтобы с ним обошлись правильно, не дай дьявол сделать что-то против его воли — перегрызет глотку, не задумываясь. Ну, может, Коноплёва ещё на последок оближет. От того, как Костя умеет принимать — и принимает — Влад остаётся в восторге. Говорить Косте, действительно, ничего не приходится. Невозможно не понять, что он происходящего хочет. И Влад, шумно потянув носом воздух, в первую минуту старается себя успокоить. Ещё немного, чтоб окончательно привык, а потом… Но этого потом, по крайней мере, Владом задуманного, между ними так и не наступает. Костя выпутывается из чулок, расстёгивает ошейник, успевший оставить на его шее алый след, и вскидывается, оказываясь напротив. Влад, всем собой замерев, смотрит на него, почти не моргая. Если их с Костей вставило по-разному, то сейчас это и решится. Но есть в Косте что-то такое, что Влада одновременно заинтриговывает и заставляет напрячься. Костя дёргается вперёд, Влад, невольно, назад. И сделать он всё равно ни черта не успевает: валится, с подачи Кости, обратно на спину, и металлическое кольцо врезается в зубы уже через секунду. Твою мать, думает Влад смазано, какой пиздец. Ладонью он хватается за костино бедро, но его руку Костя сбрасывает, потому что в этот момент решает самостоятельно сесть на его член. …а ведь эту картину ещё пять минут назад Влад представлял себе совсем по-другому. Это Костя должен был лежать под ним и ждать следующего шага, не наоборот. Но Влада всё равно происходящим выносит: зажмурившись, он издаёт какой-то невнятный звук и дёргает головой. Неудобно с этим кольцом; потянуться и снять Влад не успевает, потому что Костя, дёрнув его за волосы, жмёт голову ближе к подушке. И они сразу подхватывают какой-то совершенно чокнутый темп. Точно так же, как в прошлый раз Влад вскрикивал, боясь получить от этого разрыв сердца, от переизбытка всего разом он трясётся сейчас. Вывернуться не пытается, но, когда хрипло не стонет и не сгребает в кулак одеяло, пялится Косте в лицо. Оно у Кости… Если бы Влад сейчас соображал внятно, логически, он бы предположил, что сам этого хотел: о чём он там рассуждал, что Косте нужно окончательно прекратить зажиматься? Вот он и прекратил. Но внятно Влад не соображает, поэтому старается хотя бы не кончить за две минуты. Это слишком, как и, опять же, в прошлый раз, много. Только тогда Костя его трахал, а сейчас… А сейчас он делает ровно то же самое, разве что в другом положении. Кто тут кого на деле трахает — это же не вопрос, получается. Пока, до боли прогнувшись в пояснице, он всё же цепляет ладонью ремень. Костя держит его у рёбер, значит, есть секунда, чтоб содрать с себя это кольцо. Что Влад и делает; ему тут же приходится сглатывать скопившуюся во рту слюну. Сердце опять где-то у самого горла. Это удивительно, сколько в Косте, оказывается, всего. Каждый следующий раз он как будто немного другой, вот и нынешнего Костю Влад видит впервые. Настанет утро, он будет стоять на кухне и делать какой-нибудь омлет, а пока это… А пока Влад, кое-как приподнявшись на локтях, хватает Костю за плечи и тянет его к себе. Костя в руки не пойдёт. Наверное, не пойдёт. Но Влад всё равно, быстро ткнувшись носом в костину скулу, толкает язык в уголок его рта, где солоно от выступившей крови. — Давай, — выдыхает он прерывисто, — вместе? Нет, погоди… Обещал же быть рядом. Если Костя сейчас упрётся — пусть упирается. Влад всё равно пробует его поцеловать: давит губами на губы и, когда Костя приоткрывает немного рот, целует его глубже, схватившись ладонью за горячий затылок. Слюна на вкус металлическая. Нет такой сказки. Князь и Горшок всегда сражаются с монстрами, но что было бы, если б один из них таким стал. Князь бы тогда согласился: да, я убью тебя? А Горшок? Влад не знает, но это и не история Короля и Шута, это их с Костей; и в их общей истории точно никто не погибнет. Лбом он упирается в костин и, дрогнув, сводит лопатки. Костя там недавно цеплялся за спину — где-то оставил ногтями следы. Влад некрепко держит его двумя руками под челюстью. Его уже страшно дёргает: максимум, полминуты. Хотя он бы многое отдал, чтоб в таком бешеном темпе зафиксироваться на целую вечность, и чтоб голову стреляло бесконечным удовольствием. — Кость, — шепчет Влад, дёргая его к себе ближе. Гладкая спина, выступающие позвонки, по которым он проходится, смазывая выступившую влагу. Глаза он не раскрывает. — Кость, я, кажется, тебя тоже. Тоже тебя люблю. Им многого не надо, сами ведь весь день друг друга мариновали в вожделении. Проходит минут десять их совместной неги, где Костя — оседает с завидной скоростью, сжимает тазовые косточки Влада, чтобы удержаться и прогибается блядски прекрасно в спине, а Коноплев — жадно ловит все открывшиеся эмоции. Плотников умеет красиво выражать их, чувствовать и показывать изнанку чужих, а в своих — он сдержан, всегда был, но вот Влад открыл ему новый мир, где оба соприкоснулись голыми не только телами, но и душами. Костя — дикий, на деле, необузданный. Коноплев — чувственный, разговорчивый, настоящий. На том сошлись, на том и дальше будут свой фундамент отношений строить. К слову, только кажется, что десять минут для полноценного секса мало. Под колесами, так вообще кажется, что каждая секунда сойдёт за маленькую вечность, так что оба ощущают, насколько в пространстве безграничны, одновременно: всё и ничего. Полые и пустые. Влад проворачивает ровно тоже самое, что как-то Джек Лондон описывал в «Белый клык»: костиного первобытного зверя в к себе осторожно приучает, берётся кормить с рук и осторожно гладить. Сам Костя думает огрызнуться в моменте, но только любопытство пересиливает: он рискует и идёт в это. Позволяет себя целовать, перехватить свои губы, соприкоснуться словно по-новому языками. Конечно, это не может не понравится и оттого зверь продолжает гнаться дальше: руки запускает в волосы Влада, взлохмачивает прическу безалаберно сильно и, не без помощи чужих рук на пояснице, бешено ускоряется в прыжках на члене. Зверь рычит по-собственнически, забирает с собой Коноплева в свою тёмную чащу, чтобы заигрывать и облизывать его, когда вздумается, потому что эта игрушка ему нравится, с ним будет весело. А ещё он знает, что волку нужно. — Люблю, — выдыхает в ответ Плотников. Ещё через минуту Костя крупно вздрагивает и крепко прижимает Влада к своей груди, где на минуту теряется связь с сердцем, оно останавливается, чтобы побежать ещё скорей. Его тело колотит в сладкой судороге, похоже, накрывая множественным оргазмом, а сам он сжимается крепко-крепко, в угоду наслаждению Коноплева. Плотников чувствует тепло внутри и становится очевидно: им удалось вместе кончить.

***

После проделанной колоссальной работы сериал приобретает широкую огласку не только среди фанатов Короля и Шута. Старые песни группы взлетают в топы прослушиваний на многих медиа платформах. Актёры, сыгравшие главные роли, завоёвывают множественные зрительские симпатии и узнаваемость. Костя возвращается на прежнюю работу дворником, ведёт свой блог и умудряется сочетать всё это с театром. Владу поступает множество новых предложений по участию в проектах. Он продолжает готовиться к новым ролям в своём кабинете, репетируя сценарий вместе с Костей. Их совместная личная жизнь остаётся по-прежнему в тайне, продолжая является далеко не однообразной.

Когда-нибудь я сдохну, и это случится не позднее шестидесяти, потому что я молод душой и не хочу разлагаться морально и физически. И Вы все будете выть и бухать по моему уходу, а я буду сидеть на мокром парапете около Тверской-Ямской и курить какую-нибудь сигарету. И Вы все будете кричать: «Горшок, мудила! Ну как же так…» А я буду пускать слезу и считать Ваши победы. Потому что мы победим в этой ситуации. Я уйду в тот момент, когда не успею Вам надоесть. А Вы будете помнить меня добрым словом за то, что я не надоел и не стал мудаком, зарабатывающим на Вас деньги. Ну, это я про тех позеров с эстрады. Воюющих за морду лица с пластикой, — лишь бы проторчать побольше на сцене за мешок зелёных. Я всё делал для Вас. И Вы со мной всегда. Мы ж одна большая семья, и это логично и естественно, что Вы будете ныть по мне. Да не надо, ребят. Мы же ещё увидимся. Только живите. А я подожду… (с) Михаил Горшенёв Вечная память