Назови свое имя

Он чувствует неприятный холод на кончиках пальцев, который постепенно обволакивает все его тело. Руки начинают дрожать, появляется очевидное желание спрятать их куда-то подальше от этого холода. Оглаживая пространство вокруг себя, он понимает, что такого места нет. Вокруг совершенно ничего, кроме самого холода. Ему ничего не остается, кроме как попытаться согреть себя самому, сворачиваясь калачиком и пытаясь создать единственный теплый уголок. Но все попытки с треском проваливаются, как и он сам, в этой неизвестной холодной пустоте. Слишком темно. Некомфортно. Страшно. Хочется убежать. Но бежать он не может, как и согреть себя. Тело начинает дрожать все сильнее и вместе с этим приходит новое чувство. Отвращение. Мерзкое и грязное. Оно появляется внезапно и резко, начиная скользить по всему его телу, изучая самые интимные места. Натирает, лижет, входит и выходит, не произнося ни звука, будто все само собой разумеющееся. Будто все хорошо, нормально, отлично. Иногда отвращение становится более шершавым на коже, а иногда предполагаемое «удовольствие», что идет лишь в одну сторону, превращается в жгучую боль. Некоторые места краснеют от резких ударов, а некоторые удары трансформировались в фиолетовые отметины. Темные и страшные, напоминающие тьму вокруг. Стоит лишь немного надавать, и новая волна боли пройдется по этому месту. Отвращение любило так делать, много и долго. Надавливало, будто маленький любопытный ребенок, слушая издаваемые громкие звуки. А где-то и вовсе оставляло разрывы и порезы, которые могли представлять собой абстрактную картину. Отвращение хотело казаться чем-то большим. Отвращение хотело поглотить целиком. Но в один момент оно останавливалось, понимая, что наигралось. Его реакции надоели, однообразные и скучные. Лицо, полное боли, больше не забавило, не заставляло чувствовать что-то большее. Еще не сломано до конца, но выброшено за ненадобностью. Холод и тьма снова остались наедине друг с другом. Теперь они не казались самым страшным, что можно было испытать. Они приносили спокойствие. Кажется, тело снова слушается его, хоть и совсем немного. Он чертит руками непонятные узоры, представляя на них месте что-то яркое и красивое, что разогнало бы это тьму вокруг. Солнце, луна, звезды, да, точно. Водопад из звезд, что укутает его светом и теплом. В уголке сознания всплывает совсем крошечная, но надежда. Надежда, что когда-то он сможет вживую лицезреть этот звездный водопад, что накроет его с головой и унесет куда-то далеко. Туда, где не будет ни тьмы, ни холода, ни давящей тишины. Вокруг будет играть знакомая с детства мелодия, а под телом будет мягкий пух. Воздушный, белоснежный, такой… Ни одна из попыток найти отсюда выход не дает результатов. Время идет. Отвращение снова вернулось. Оно было немного другим, не таким склизким и влажным. Сперва оно лишь безмолвно изучало, еле касаясь его самого. Кожаные перчатки. Да, это было отличительной чертой. Оно не хотело пачкать свои руки. Поэтому избегало прямого контакта. Уже использованный, не целый, но не разбитый до конца. Скучновато, но сойдет. Потом появилась плеть, наручники, что больно натирали кожу, еще какие-то непонятные страшные приборы, что оставляли еще более мерзкие отметины поверх старых. То, что когда-то успело зажить, снова казалось чем-то безобразно испорченным. Все продлилось недолго. Отвращению не понравилось играть с потасканной игрушкой. Реакции вторичны, все слишком вторично. Тишина вернулась. Холод пропал. Кажется, он немного привык к этому. Тьма не казалась чем-то страшным. Она позволяла забыться. На время, очень короткое, ведь в какие-то моменты он чувствовал удушение. А нет. Удушение были не из-за тьмы. Новая волна отвращения. Более жесткая, давящая, еще хуже, чем были до этого. Оно не любило бездейственно наблюдать, а непосредственно участвовать во всех играх. И не одно. Кажется их было… Трое? Да. Отвращение позвало друзей. Вожделение. Ненасытность. Распутство. Непотребство. Они очень любили смеяться, играя в свои игры. Долго играть, не замечая прошедшего времени. Для них все было быстро и весело. Но у него не получалось. Слишком много. Склизкого ощущения было слишком много, как и влажности, во всех местах одновременно. Тело дрожало, выгибалось до болезненных хрустов. Ему не давали покоя, не давали ничего, что помогло бы проще пережить этот ад. Нижняя часть горела. Там играло двое одновременно. Страшно, больно. Больно. Больно. Больно. Он отключался много раз, но его все равно приводили в сознание. Иногда это были удары, иногда ледяная вода, которая снова заставила его почувствовать тот самый холод. Все слилось воедино, перемешалось. Ничего не отпускало, совершенно ничего… Он был на грани. На грани, когда у любимой плюшевой лошадки вот-вот оторвутся все копытца. И тогда на ней больше нельзя будет кататься. Лошадка станет бесполезной. Лошадку выбросят и оставят умирать, ведь она не приносит старой радости. Лошадке никто не поможет. Вожделение слишком его любило. Играло с ним даже больше отвращения. Любило подолгу гладить его по волосам и представлять, словно он не игрушка, а домашний питомец. Вожделение очень хотело быть единственным, кто может им обладать, пусть и тщательно скрывало это от своих друзей. Но в один день оно не выдержало и попросило личного разговора. Это была самая долгая пауза за последние пару месяцев. Около часа он мог спокойно лежать в беспросветной темноте, в страшном холоде, но умиротворяющей тишине. Сон наконец-то смог пробраться в сознание. Он снова увидел заветные звезды и белоснежный пух, что нежно и трепетно старался укрыть его и избавить от старой грязи. Проснуться заставил шум. Удары, крики, выстрелы. Кто-то схватил его за руки и небрежно потащил прямо по полу. Сил сопротивляться не было. — «Мерзкие и богатые идиоты готовы на все, ради подобного товара.» Это были первые и последние слова, что он отчетливо смог расслышать. Дальше шли их расплывчатые фразы, из которых он понял, что третье Отвращение умерло от рук Вожделения. Но от этой новости он не почувствовал удовлетворения, лишь снова попытался вернуться в привычную для него пустоту, пока его голова болезненно билась об каждую ступеньку на их пути. Отвращений больше не было. Страх. Похоть. Злость. Жадность. С каждым новым испытанным чувством тело ломалось все больше и больше. Левая рука была сломана два раза, правое колено, парочка пальцев. Все заживало, иногда даже с чужой помощью, но лишь для того, чтобы поиграть с ними вновь. Влажность никогда не покидала его, нижняя часть горела лишь сильнее, тело хрустело еще хуже. Десять? Двенадцать? Кажется, на четырнадцатом он сбился со счета. Все было мимолетным, коротким, быстрым, но при этом слишком долгим. Противоречия кружились вокруг него. Он постепенно забывал, что такое тьма. Ведь вместо этого в глаза ударил яркий красный водоворот. От крови? Скорее всего. А может и от всего остального. В один момент пришла агония. Все сменялось. Игрушка стала слишком затасканной. Слишком скучной. Очнулся он уже запертым в телеге. Скоро начнется дождь. Скоро начнется новый отсчет. Пока сквозь алый цвет не пробился знакомый белоснежный пух.

***

Итэр проснулся от беспокойного сна. Сердце стучало быстро, а глаза стояли на мокром месте. Волна паники накатывала с каждой секундой. Осмотревшись вокруг себя, он понял, что прямо сейчас находится в покоях своего нового господина. Мозг постепенно начал осознавать всю ситуацию. Большая мягкая кровать. Большие окна, закрытые массивными шторами. Да, через них даже самый яркий свет солнце не пройдет и не сможет потревожить чей-либо сон. Прикроватные тумбочки, на одной из которых располагались старые массивные часы. Кажется, они даже не работали, ведь Венти так и не удосужился никому об этом рассказать. А может он просто не заметил этого, это на него похоже. И даже несмотря на всю его беззаботность и великодушность, ни одна из горничных так рассказала ему эту грустную новостью и не дала совета отнести их к мастеру. Видимо, на вторую жизнь могут рассчитывать только его бесконечные рубашки. А сам господин сейчас крепко спал. Кажется, блондин не смог его разбудить своим внезапным приступом от нахлынувших неприятных воспоминаний. Дыхание нормализовалось, былой страх снова отступал. Тех страшных чувств больше нет. Они выкинули его, бросили и ушли, навсегда стерев из памяти, словно его никогда не существовало в этом мире. Словно он никто, ничего, никак. Итэр должен поступить точно также. По крайней мере, попытаться. Рука Венти крепко сжала его. Он так и не понял, что все-таки удосужился его разбудить.