i'll knock their teeth out

             санхёк обнимает колени, сидя на ступеньках. по ощущениям прошло уже больше часа, но это не имеет значения. последние несколько дней он провёл так же — в ожидании: в заполненных коридорах, на неудобных лавочках, на полу, окружённый запахом антисептика, криками, под сочувствующими взглядами врачей и полными ненависти — инсоновых приёмных родителей.       они политики не государственного уровня, а городского, но для них это сути не меняет: они готовы на всё, лишь бы не возник скандал, связанный с их именем. они сочиняют историю, очень успешно перекидывающую вину на санхёка, вот только инсон отказывается дать нужные показания.       это происходит возле кабинета адвоката, санхёк пялится на пустую стену холла, пока внутри обсуждается план действий. ни приёмные родители, ни юристы не признают его существование и не дают ему помогать, но он всё равно таскается с инсоном повсюду. очевидно, не зря: стоит им выйти из комнаты, его внимание обращается к ним, и он тут же вскакивает.       — что вы делаете?!       занесённая над инсоном рука замирает — холодные взгляды пронзают и проклинают санхёка — и всё же опускается. инсонов «отец» подходит к нему, и санхёк готовится к тому, что сейчас ударят его, но тот лишь смотрит с неприязнью и раздражением. разделяя эти чувства, но зная, что жизнь инсона сейчас зависит от них, санхёк опускает глаза в пол. он не может им возразить, осадить их или сказать, что думает по поводу их действий, но причинять боль инсону он всё равно не позволит: пусть лучше всю эту злость выплеснут на него.       — вы идёте?! — видимо, решив, что драку при камерах устраивать будет неприлично, политик рявкает, бросая взгляд назад, и, не дожидаясь, когда его жена догонит, быстрым шагом скрывается за поворотом.       — ты в порядке? — инсон подбегает и тянется к его лицу, но ладошки замирают, словно отделённые от щёк воздушной подушкой.       — да. ты?       вместо прямого ответа инсон рассказывает про предложенную адвокатом идею и свой отказ, и санхёк фыркает из-за реакции его приёмных родителей. конечно, упустить такой шанс!       если бы они хотя бы попробовали понять его, они бы никогда не стали всерьёз рассматривать подобный вариант.       другое приемлемое решение всё-таки находится, пусть и удовлетворяет их меньше, ведь выходит им в значительную сумму. у втохёка есть корейские документы, и поэтому, несмотря на то, что они узнают, что он звёздный, им не замять это дело просто так, а как членам администрации сеула связь с убийством им совсем не нужна.       смерть втохёка объявляют суицидом, а расследование нападения во время соллаля закрывают. наказание нести всё равно уже некому.       из дома неожиданно раздаются крики, и санхёк вскакивает, но не успевает сделать ни шага: на улицу вылетает инсон, еле вытягивая за собой чемодан.       с силой распахнутая, дверь громко захлопывается, и, к счастью, выходить из неё, по-видимому, никто не собирается. санхёк берётся за ручку чемодана: прежде всего им нужно уйти отсюда.       улицы сменяют друг друга, пока инсон не чувствует, что они достаточно далеко. он указывает на пустующую остановку:       — присядем?       санхёк догадывается, что произошло, но всё же ждёт, пока он сам расскажет, и, кивнув, паркует чемодан.       — они отказываются от усыновления, — инсон болтает ногами, как будто бы непринуждённо, но на самом деле просто зная, что они провалились насколько возможно глубоко. им остаётся только признать это. — они уже обратились в суд.       — но как они объяснят причину, если это раскроется? я думал, они сделают всё, чтобы избежать скандалов?.. — санхёк не предполагал, что они действительно бесповоротно выгонят его. рассматривал этот вариант как потенциальный, но в итоге отмёл его: инсон был одновременно решением их проблемы и своего рода благотворительностью, и отказ от него разве не представит их в невыгодном свете? а если они мотивируют это несоответствующим поведением, то как же они его воспитывали? и, более того, если приняться разматывать весь клубок, можно ведь дойти до втохёка.       — они не будут это афишировать. скажут, что отправили учиться за границу, придумают что-нибудь, — инсон криво улыбается: — в последнее время я для них лишь проблема и угроза, им не нужен такой риск. мне кажется, они бы и не стали отменять усыновление до моего дня рождения, если бы не опасались за наследство. они и так из-за меня уже сильно потратились.       — они не боятся, что ты решишь заработать по-другому и обратишься к журналистам? или же?.. — начав говорить, он сразу осознаёт, почему на этот счёт они точно могут не переживать. инсон подтверждает его догадку, мягко посмотрев на него. верно, куда нужно бить, чтобы он не смог оправиться, они уже поняли.       — я переведусь в твою школу?       — конечно, — в другой ситуации санхёк бы очень обрадовался этому, но с его способностями и стремлениями инсон должен учиться лучшей школе, которую в корее только можно найти, а не в самой обычной, не предлагающей никаких перспектив.       — заявление от родителей придётся подделать, — инсон рассуждает. по закону он не будет считаться совершеннолетним до июля. — и необходимо это сделать втайне и сейчас, пока судебное решение ещё не принято. чтобы школы ничего не узнали, — он ненадолго задумывается: — было бы проще всего попросить джэюна быть моим опекуном…       санхёк согласен. это решило бы сразу множество проблем, но джэюн либо ещё не пришёл в себя, либо просто не хочет их видеть.       сообщение от ёнкюна, переданное через тэяна, приходит, когда санхёк сидит, пряча лицо в руках, в коридоре больницы. родители папы кричат на него, дёргают, толкают, пытаются добиться хоть какого-то ответа, но ему нечего им сказать. они постепенно устают, вынужденно оставляют его в покое и занимают другую лавочку, но их злоба, отвращение никуда не деваются, заполняют собой пространство, и санхёк вытаскивает телефон, чтобы проверить, нет ли новостей от инсона.       вместо этого он узнаёт, что произошло, когда втохёк сбежал.       тот легко обнаружил адрес санхёка в базе данных полиции, но вот с инсоном возникла проблема. из-за неразберихи в прошлый раз часть данных за тот день была утеряна, включая информацию о нём. санхёк выдыхает, понимая, что дальше читать и не нужно. соллаль обычно проводят с семьёй, а для втохёка они с инсоном были друзьями — тот не мог быть уверен, что они оказались бы в этот день вместе. ему нужен был инсонов адрес, чтобы рассказать о произошедшем, чтобы тот был в курсе всех причин и поэтому стало бы больнее: это ведь была месть даже не ему. санхёку кажется, ненависть втохёка по инерции распространилась на инсона, пускай он ничего и не сделал. или же тот рассчитывал, что, если их создатель когда-нибудь пожелает найти их, инсон встретит его обидой и яростью. но уточнить, верно ли что-то из этого, уже невозможно.       втохёк, вероятно, заключил, что санхёк вряд ли расскажет ему хоть что-то, но домашний адрес входит в хранящуюся информацию об абонентах библиотеки.       джэюн получил несколько ранений в живот.       он погружён в медикаментозную кому, когда санхёк и инсон прибегают в больницу дома и ёнкюн ведёт их к палате.       ёнбин, уже пришедший в себя несмотря на такие же ранения, приподнимается на кровати и заставляет их замереть на пороге. он запрещает им заходить.       — пока ему не станет лучше и он не скажет, что хочет вас видеть, вы к нему не подойдёте, — он объявляет категорично и жёстко, так, что возражения даже не пытаются сформулироваться. — это не касается тебя, ёнкюн.       он переводит взгляд в сторону. отказывается смотреть на них.       санхёк плохо его знает, но, если они с джэюном настолько близки, в какой-то мере может понять его реакцию.       вот только…       он бы хотел указать, что она совершенно нерациональна, в том, что случилось с его лучшим другом, виноваты не они, а втохёк. что они сделали не так? ещё тогда, в свой второй раз в доме, пришли в библиотеку и взяли книги? или вообще были созданы? встретились? однако он молчит. лучше от этого никому не станет.       он разворачивается, становится у стены рядом с лавочкой, на которую садится инсон: лучше пусть ноги болят, чем он будет заново воспроизводить ещё слишком яркие картины. ёнкюн ступает в палату один.       — его состояние улучшается после операции. скорее всего, он будет в порядке, — он докладывает, вернувшись, и глядит на санхёка: — мы можем поговорить?       стоит тому кивнуть, он шагает к двери, ведущей на лестницу. санхёк распахивает её и пропускает его на пустующую площадку.       — почему он здесь? — без каких-либо предисловий ёнкюн жёстко требует. — ты же знаешь, что он сделал.       — он сделал это, чтобы нас защитить.       — тебя защитить, — он отрезает. — ты видел его. его больше ничего не волновало, — он мгновение молчит, прежде чем воскликнуть: — и дело же не в этом! какая бы мотивация у него ни была… санхёк, он убил человека.       это правда, факт, но, если бы не он, могло произойти что угодно.       — у него не было выбо…       — был! — голубые глаза наполняются негодованием. ёнкюн наверняка ощущает, что санхёк и сам понимает, что это просто отговорки. — он мог выстрелить в руку или ногу, чтобы втохёк выронил пистолет или не смог двигаться из-за боли. у него был выбор, и ты это знаешь!       — ёнкюн…       — тебе было так страшно после того, что случилось в участке… ты пытался не показывать, но это было заметно. а теперь ты пытаешься оправдать убийство!       санхёку нечем парировать.       в памяти всплывает инсонов одноклассник, разговор про тюрьму в свете фонаря, словно заменившего полицейский прожектор. он сам чуть не совершил подобное, и из-за его слов инсон решился на это. нейтрализовал критический параметр.       санхёк виноват не меньше.       поймёт ли ёнкюн, если он попытается всё это ему объяснить, или просто разочаруется ещё больше? хочется усмехнуться: санхёк подвёл его везде, где только мог.       — неужели ты настолько сильно его любишь?       ёнкюн спрашивает ровным голосом, осаживает внимательным, сдержанным взглядом, как если бы давая последний шанс, и санхёк может предугадать, что тот скажет, если он предпримет попытку. ёнкюн напомнит, что он всё же остановился, что это было непреднамеренно и он испугался и раскаялся и что он не контролирует действия инсона и не несёт за них ответственность.       санхёк улыбается: ёнкюн останется собой, что бы ни случилось.       он им гордится.       но ответить ему он может всё же лишь одно. и не то, на что тот надеется.       — да.       ёнкюн опускает голову. он как будто съёживается, и санхёк намеревается коснуться, успокоить, но рука замирает в воздухе, когда тот поднимает взгляд. голубые глаза кажутся грязно-серыми в тяжёлом больничном освещении, словно высохшие океаны. выросшие там водоросли и кораллы хотели бы вновь цепляться за жизнь, но санхёк молчит, чувствуя, что вмешиваться сейчас будет слишком эгоистично, а ёнкюн не знает, позволить ли им остаться. ему слишком больно.       — я не могу тебя сейчас видеть, — он шепчет спустя несколько мгновений. — я… мне нужно подумать.       санхёку остаётся только мягко ему улыбнуться. что бы ёнкюн ни решил, главное, чтобы это было хорошо для него самого.       по тихой просьбе он касается пластиковой ручки, секунду медлит, зажмурившись, но всё же открывает дверь в коридор. ёнкюн тут же убегает.       он хотел бы сделать для него больше, хотя бы сказать, что любит его, но он запрещает себе. это лишило бы ёнкюна объективности, землетрясением прошлось бы по его убеждениям и вызвало сомнения.       ёнкюн не может помиловать инсона, санхёк не может инсона обвинить.       если бы он всё-таки коснулся, подобрал правильные слова, озвучил то, что пытался показать, но никогда не говорил, ёнкюн бы остался. смирился, свыкся. но повлиять на него в такой момент — всё равно что разрушить его самостоятельно, и санхёк ни за что на свете не пожелал бы совершить такое.       ёнкюн сказал, что ему нужно время, но санхёк догадывается, каким будет конец. и предположения его редко оказываются неправильными.       прощание, в котором они даже не попрощались.       он чувствует себя отвратительно.              санхёк затаскивает чемодан в гостиную. инсон сразу же садится на пол и открывает его, чтобы проверить, не забыл ли он какие-либо необходимые документы. он не слишком много смог забрать: осколок звезды и сувениры из других домов, листы с рисунками и блокноты, металлическую коробку карандашей, упаковку линеров, «стеснённые небеса», несколько томов манги и других книг, карточки с покемонами, старые кеды и совсем немного одежды — видимо, только то, на что он сам откладывал деньги. ноутбук ему ожидаемо никто не позволил взять, но, к счастью, он всегда загружает свои работы в облако. его рассказы не должны были пропасть.       он открывает сайт школы и примеры заявлений, пока санхёк возвращается к одолженным у хозяйки магазинчика и пылящимся посреди комнаты коробкам. осталась всего пара дней, ему нужно это сделать. как бы больно ни было.       заставляя себя, санхёк подходит к стеллажу, заполненному книгами, и забирает половину: самые потрёпанные, исписанные, с разноцветными клейкими закладками на любимых моментах. он аккуратно складывает их и затем добавляет к ним лежащую на тумбочке у кресла, новую, недочитанную. он не знает, какое место она заняла бы среди остальных, но она всё же была почему-то выбрана, а страницы покрывают карандашные заметки, и санхёк не может не взять её. на плотно стоящие тома опускается старый фотоальбом, и приходится сдерживаться, чтобы не начать листать его. там фотографии папы со студенчества, его путешествия и друзья — разные места, но те же лица, разве что постаревшие за года, пока к ним не присоединяется ещё одно — санхёка.       он замечает настольные игры, в которые обожал вместе играть, когда был младше, в папиной комнате. он осматривается: все вещи заботливо и аккуратно расставлены, словно красивая и уютная стоковая фотография. если он что-то тронет, ощущение замершего времени тут же растворится, и он так и стоит, не решаясь.       слишком короткую вечность спустя, помимо рвущихся упаковок с играми, он уносит с собой лишь дипломат, важную часть почти каждого его утра, верного папиного спутника, и мягко закрывает за собой дверь.       инсон, уже закончивший с заявлением, поднимает на него взгляд, и санхёк усмехается, кладя кейс и игры к остальным собранным вещам:       — я знаю, что это всё хлам, который будет просто занимать место, но я хочу это забрать.       инсон встаёт и заглядывает в коробку — выражение его лица тут же расклеивается, расслаивается, дрожит.       — это не хлам, — он едва слышно, но твёрдо говорит.       санхёк тяжело улыбается. они оба правы. от этих вещей нет никакого толка, кроме памяти, они своеобразные капсулы времени, не подразумевавшиеся и не оставленные, и хранители того, что у него не получилось уберечь.       — …я хочу взять всё, что делало его собой. я не оставлю это им. он больше любил быть моим папой, чем их сыном.       слёзы подступают, и он не может их сдерживать. он выплакал за несколько дней больше, чем за все года жизни, но они всё не заканчиваются. они заполняют образовавшуюся после сожалеющего взгляда врача, принёсшего новости, дыру и обнажают её, стоит им пролиться, и затем стекаются вновь, пока не переливаются за край.       практически любое напоминание становится для них штормом.       инсон немедля крепко обнимает его, прижимает, как будто пытается впитать его боль. санхёк утыкается в его плечо.       папы больше нет.       его нет.       это кажется неправдой. если санхёк напишет ему сообщение или позвонит, как он может ему не ответить? разве он не придёт скоро с работы, не устроится в своём кресле? разве с улыбкой не растреплет волосы, не выслушает, как прошёл день санхёка, не расскажет про свой? разве не отведёт его на футбольный матч на следующей неделе и на бесконечное число матчей потом? разве он может просто больше не существовать? он всегда был рядом, фактически с того момента как санхёк появился, его не может теперь не быть. это невозможно, неправильно, разрывающе и больно до такой степени, что хочется разодрать себя, чтобы иссушить штормящие воды, собрать все воспоминания, все моменты, даже если они будут совершенно обычными, и поместить их туда, где они никогда не исчезнут, не сотрутся, сколько бы лет ни прошло.       можно было бы понадеяться на вселенную, на то, что этернализм окажется верен и проведённое вместе время не закончится, но санхёк, помимо себя, привык полагаться только на двух людей.       он не винит инсона в произошедшем. тот пытался сделать как лучше, боялся за него. слишком спешил, был неосторожен, и получилось, как получилось. инсон ошибся, но курок ведь спустил втохёк.       шторм наконец стихает, и санхёк отстраняется, чтобы пойти за бумажными полотенцами на кухню.       когда он возвращается, инсон стоит так же, как он его оставил. неподвижно смотрит в одну точку, будто пытается сковать себя и всё, что рвётся наружу, удержать в себе, втайне и не пролить на санхёка, пока не ломается, крошится из-за атрофированных мышц. роняет голову и закрывает лицо ладонью. содрогается:       — я во всём виноват.       санхёк закусывает губу, ощущая, как волны вновь начинают усиливаться. он только что был окружён папиными вещами, и самые главные из них сейчас прямо перед глазами, неумолимые напоминания, вымытый десяток раз пол слишком близко, заставляет комнату словно сжиматься и давить, и инсон толкает к теме, которую они до этого негласно избегали.       но, оба знают, это не могло продолжаться бесконечно.       — давай уйдём в другую комнату? пожалуйста? — он просит, чувствуя, что больше не в состоянии здесь находиться.       инсон, не поднимая взгляда, кивает.       он, всхлипывая, следует за санхёком и, усаженный на кровать, трёт глаза и пусто смотрит вниз, ища в карманах салфетки.       — держи, — санхёк подаёт рулон и опускается рядом. тянется к инсоновой ладони, но тот машет головой.       — ты не должен меня утешать. это всё из-за меня. у меня не права плакать.       — инсон…       — это моя вина. я должен был тогда остановиться, подумать, но мне было слишком страшно.       — я знаю, но я понимаю, почему ты так поступил, — санхёк смотрит на него, уткнувшегося взглядом в пустоту. — я не виню тебя. его убил втохёк, а не ты.       — ты не винишь меня, потому что ты обвинил себя, — инсон отрезает, так и не поднимая голову. — чтобы оправдать меня, ты объявил виноватым себя. пожалуйста, не делай так.       — я… — санхёк запинается: он не может не признать правду. молчит несколько секунд, осмысливая всё, и легонько улыбается: — тогда как насчёт «я прощаю тебя»?       услышав его, инсон шмыгает носом. обращает к нему красное, заплаканное, опухшее лицо, и, когда санхёк продолжает, на нём мелькает надежда, крохотная и боязливая, но всё же позволяющая себе задержаться и становящаяся отчётливее с каждым словом:       — так что ты тоже можешь простить себя.       инсон отвечает не сразу, даёт возможность передумать, но санхёк уверен в своём решении. он терпеливо ждёт.       — это твоё желание?       интонация, как будто это шутка, но сосредоточенный взгляд, попытка поверить в напряжённо замерших чертах — тёплая улыбка появляется сама собой, санхёк кивает, успокаивающе скользит пальцем по тыльной стороне ладони. инсон смотрит на него внимательно.       — тогда можно мне тоже одно желание? я знаю, ты победил, но…       санхёк хихикает.       — конечно.       — если ты правда меня прощаешь, больше не перекладывай вину на себя.       инсон выглядит предельно серьёзным, и санхёк протягивает ему руку и, когда тот пожимает её, подтверждает вербально:       — договорились.       на какое-то время в комнате устанавливается тишина. они не расцепляют руки, санхёку кажется, они впервые с соллаля действительно друг друга касаются, и, несмотря на то, что им столько всего ещё нужно обсудить и сделать, он чувствует спокойствие.       — мы хотели посмотреть квартиры, — инсон произносит, зная, что у них осталось не так много времени. санхёк, кивнув, встаёт за ноутбуком. он заключил с родителями папы договор: те становятся его опекунами и получают все соответствующие пособия, он в течение десяти дней забирает свои вещи из квартиры и дальше обеспечивает себя сам. не слишком честно, но лучше, чем если бы его забрали в детский дом. в данной ситуации он добился всего, чего мог.       сев обратно на край кровати, санхёк устраивает ноутбук на коленях и сначала открывает чистый вордовский файл. он озаглавливает его «бюджет» и создаёт таблицу.       — с января у меня осталось около пятисот тысяч, — он записывает в столбик с доходами. повезло, что он решил взять себе совсем мало выходных и почти не тратил зарплату.       — у меня есть двести, — инсон понуро бормочет, но спустя мгновение решительно обещает санхёку: — я завтра же найду работу. я могу быть репетитором. и тоже устроюсь в какой-нибудь магазин или кафе.       — хорошо. я попрошу хозяйку дать мне ещё одну смену.       — ещё одну смену? — выражение лица инсона становится взволнованным, мрачным, но они оба знают, что у них нет выбора. сейчас им просто нужно как-то выжить.       — ага, — санхёк искренне улыбается. — возьму ещё одну смену, ты найдёшь работу, снимем квартиру, ты поступишь в университет, купим телескоп.       — а потом поедем за границу? — инсон тихо смеётся, и санхёк кивает.       план на будущее составлен, осталось только справиться со всем, чтобы его воплотить.       заработать достаточно, чтобы пока что хватало на аренду жилья и бытовые расходы. после добавится третья цель: инсон хочет поступить в университет, и санхёк не допустит, чтобы ему пришлось отказаться от этого, если он не получит стипендии или они не сумеют покрыть оплату учёбы. возможно, инсону придётся подождать год, но санхёк готов поклясться, что он сделает всё, чтобы помочь.       — зайдёшь на сайт? — он ставит ноутбук рядом с инсоном и забирается с ногами на кровать, обнимает его со спины, наклоняя голову, чтобы было видно экран.       наверняка указанные цены не будут соответствовать действительности, да и найти им нужно того, кто не станет задавать лишние вопросы, но всё же необходимо сперва всё исследовать и получить чёткое представление о ценообразовании, потенциально подходящих вариантах, арендодателях. им ни в коем случае сейчас нельзя быть обманутыми.       выполнив просьбу, инсон бросает взгляд назад и через секунду полностью разворачивается. оказавшись с санхёком лицом к лицу, он закидывает ноги поверх его бёдер, придвигается ближе. он останавливается, неуверенный, что ему позволительно делать, и санхёк аккуратно берёт его руки и кладёт себе на плечи. он улыбается, когда чувствует, как пальцы неловко касаются шеи, совсем легонько, едва заметно, но постепенно набираются смелости, скользят к лицу, и он сам наклоняет голову к ним навстречу и прижимается щекой.       — я люблю тебя больше всего на свете, — инсон произносит, ловит его взгляд, и санхёк подаётся вперёд, ладони опускаются на инсонову талию, и шепчет, когда остаётся всего нескольких световых пикосекунд до поцелуя, прежде чем преодолеть их:       — я буду любить тебя, что бы ни случилось.