𝐀𝐍𝐆𝐄𝐋 𝐎𝐅 𝐌𝐔𝐒𝐈𝐂

Ницца. Конец мая.

— Джинни! Джинни! Детка, иди скорее! — экономка мадам Берта стояла на скалистом уступе, глядя вниз.       Она могла бы спуститься по узкой петляющей тропинке на пляж, но ей не хотелось выходить из тени густых раскидистых каштанов, растущих тут, на берегу. Солнце нещадно палило, а ведь лето еще даже не началось, да и полдень не скоро. Мадам Берта, невысокая пухлая дама почтенного возраста, весьма хозяйственная и добрая.       Пока не ударила полуденная жара, ей нужно было срочно сходить на рынок, а слепого старого проходимца оставить не с кем. Всю кровь ей выпил пень плешивый.       Из моря быстро выходил высокий парень. Он махнул тетушке рукой и пошел подобрать свою одежду, которую бросил тут же на камнях. Мадам Берта только качала головой. Она не одобряла эти утренние купания в одиночестве. Сама она была бетой, но прекрасно понимала, что омегам лучше не разгуливать где попало одним. К тому же таким красивым омегам. Женщина, улыбаясь, смотрела, как к ней по крутой тропинке быстро и ловко поднимается ее любимчик, воспитанник и ученик старика Галаниса, омега по имени Хёнджин. Красивый мальчик с внешностью, характером и голосом ангела. Глядя на него, все невольно умилялись. На лицах людей сами собой расцветали улыбки. Красота приносит радость тем, кто чист душой. — Детка, я пойду на рынок, иди домой. Старик уже наверняка шатается по саду. Не случилось бы чего. Я вернусь быстро. — Мадам Берта протянула руку, помогая парню запрыгнуть на уступ и выйти, наконец, на ровное место. — Спасибо, тетушка, — Хёнджин легко запрыгнул наверх и, смеясь, остановился перед женщиной. Светлые глаза парня сияли. Он быстро обнял пухлую невысокую даму, и та пискнула в крепких объятиях омеги. — Джинни, у тебя и одежда, и волосы в песке! В доме есть ванна. Какого дьявола ты плещешься в море? У тебя вся кожа в соли. Да еще и загорает. Скоро станешь черным, как араб! — Экономка отчитывала парня, но глаза её выдавали. В уголках складывались смешливые морщинки, делая взгляд добрее и мягче. — Я почернею и сразу стану некрасивым. Ни один альфа не обратит на меня внимание. — Хёнджин скорчил моську и надул губы. — И вы перестанете так сильно беспокоиться за меня.       Омега смешно поигрывал бровями и строил рожицы. Мадам Берта только вздохнула. Хёнджин еще молод, но уже не ребенок. Этой весной ему исполнилось восемнадцать. Он так красив, что даже если его сплошь покрыть сажей, это абсолютно ничего не изменит. — Беги домой, детка, — женщина погладила омегу по обнаженному предплечью. — Только будь осторожен.       Хёнджин кивнул. Его черные смоляные волосы упали на лоб. Они уже порядком отросли, и надо бы было постричься. Мадам Берта не удержалась и, протянув руку, погладила парня по голове. Тот послушно наклонился, чтобы ей было удобно.

***

      Старый грек Галанис жил в небольшом доме на скалистом берегу у самого моря. Он не мог видеть красоты, которая окружала его. Цветовой палитры окружающего мира. Вопиющее буйство природы в ее безумном разнообразии. Море, небо, скалы. Лазурь и кобальтовая цафра. Ультрамарин и бирюза. Ясным солнечным днем оттенки моря и неба менялись от утренней нежности к полуденной сочности. Глазам бывало больно от красоты, и они сами собой наполнялись слезами.       На скалах росли кипарисы, а чуть ниже, у берега, были высажены аллеи каштанов. В конце мая они цвели яркими белыми свечками. Перед самым домом пышно распускались акации. Такие красивые. Такие нежные. И столь недолговечные. Их майское цветение практически мгновенно. Но как же чудесен их сладкий аромат.       Хёнджин открывал ночью окна спальни и не мог надышаться. Старик Галанис ворчал, что у него аллергия на эти жуткие кусты, и он скоро задохнется от их сладострастной вони. Однако дальше ворчания дело не продвигалось. Кусты разрастались с каждым годом всё пышнее, но их никто не вырубал. Они нравились мальчику. Остальное не имело значения. — Дядюшка? — Хёнджин вбежал во двор. Распахнутая настежь дверь дома означала лишь одно. Старый непоседа опять выбрался наружу, как только экономка вышла за порог. — Дядя!!! — Хёнджин старался придать голосу строгости. Но это было крайне трудно.       Он уже увидел испуганное лицо старика, застывшего в саду посреди зарослей розовых кустов. Тот опять шел по тропинке, но свернул не туда и влез в кусты. Как обычно бывало. — Насадили тут всякого! — кряхтел старик. — Не поймешь, куда идти. Словно ребенок, он крутил головой в поисках помощи. На ощупь впереди были одни колючие розовые ветви кустарника. — А что вам тетушка говорила? — Хёнджин шел по дорожке, специально шурша гравием. — Сидите дома. Незачем выходить в сад одному. Если не видите, куда идете. Старик навострил уши. Теперь он понял, в каком направлении находится дорожка, и, ловко выбравшись из кустов, вышел на гравий. — Я, может, и не вижу, но прекрасно ориентируюсь и так, — гордо вскинулся грек, уже собираясь шагнуть на грядку с клубникой. — Конечно, — Хёнджин вовремя поймал старика под локоток и развернул в сторону дома. — Но мадам Берта всегда преувеличивает. Слишком заботливая. Ей невдомек, что вы сами способны о себе позаботиться. — Ещё бы, — старик улыбнулся, сияя словно медный таз. — Зрение мое утрачено, но у меня великолепный слух. Это профессиональное, малыш. Тут мадам может не беспокоиться. Старик Галанис по-прежнему первый среди равных. — Да, дядюшка, — Хёнджин уверенно вел старика в дом. — Нам, кстати, пора заниматься. Вы ведь не забыли об этом? — Нет, мой мальчик, — вздохнул грек, перешагивая через порог дома. — Только ведь мне давно уже нечему тебя учить. Ты перестал совершать даже малейшие ошибки еще три года назад. Теперь, слушая тебя, я плачу от счастья и задыхаюсь от зависти. Ибо даже некогда великий Титос Галанис не смог бы сравниться с тобой. — О, я уверен, — Хёнджин провел старика в просторный зал на первом этаже дома и усадил на его обычное место в углу. — Вы бы заткнули меня за пояс в два счета. И я никогда бы не смог стать вашим соперником. Старик усмехнулся и покачал головой. — Твоя лесть так сладка, детка. Ты не знаешь, о чем говоришь. Но я знаю. Поверь мне. Твой голос уникален. Это дар. Талант. Божественная шутка природы. Одними лишь занятиями вокалом, даже с признанным мастером, коим является твой покорный слуга, невозможно добиться такого звучания. Запомни это и никогда не забывай. Каждый дар судьбы бесценен. А что это значит, малыш? — Его цена высока, — машинально ответил Хёнджин. Старик много раз повторял ему это. Предостережение о зависти и злости к великому. О том, что сам Галанис знал не понаслышке. — Вот именно, мой мальчик! — старик назидательно поднял вверх крючковатый палец. — Я и близко не был так хорош, как ты. А меня лишили всего только за то, что я посмел приблизиться к вершине. Не солнце ослепило меня, словно Икара, возомнившего себя богоподобным. Это сделали люди. Всегда помни, что сердца людей черны как сажа… — Да, дядюшка, — Хёнджин остановился посреди зала напротив распахнутых окон, выходящих на море. — Начну с Амариллис? Она моя любимая. Вы не возражаете? — Прекрасный выбор, — старик откинулся в кресле, сцепив суховатые дрожащие руки в замок.       В тишине, нарушаемой только далеким шумом волн, сладкий голос запел красивую песню о нимфе, столь прекрасной, что каждый, кто хоть раз видел ее, уже не мог полюбить другую и умирал от тоски по неземной девушке. В этом голосе не было фальши и слабости. Он был силен и прекрасен. Высокий, чистый, свободный. Он тёк легко, подобно воде и ветру. Без преград, без нажима. Так, словно рождался сам по себе из музыки эфира, воздушного потока, пронизанного электричеством скорой грозы.       Старик Галанис боялся дышать. Бессмертная душа, коленопреклоненная перед гением, умывалась слезами, которыми ее щедро орошали пустые невидящие глаза…

***

— Вы только посмотрите, кто здесь! — красивый высокий омега, снисходительно улыбаясь, кивнул своим спутникам.       Все тут же, как по команде, обернулись. По широкой мраморной лестнице наверх вприпрыжку бежал невысокий широкоплечий альфа в строгом костюме. Тот был ему немного маловат в груди, и это выглядело нелепо. Впрочем, все знали, что одеваться у столичных кутюрье этот альфа себе позволить не может. — Зачем он пришел? — совсем молоденький омега с лисьими глазами взглянул на первого и сразу же отвел взгляд. Непозволительная наглость. Но ему это простят. Он не сомневался. — Ну, это понятно, Чонин. Наверняка очередная «находка», — высокий омега усмехнулся и зевнул, выражая явную скуку и равнодушие. — Вроде той швали, что он притащил в прошлом сезоне. Тихий смех собравшихся омежек привлек внимание поднявшегося наверх альфы. Его широкое доброе лицо сразу расплылось в улыбке. — Добрый день, Сынмин, — альфа остановился на почтительном расстоянии и сразу поклонился. — Добрый день, — высокий омега слегка улыбнулся.       Взгляд его карих глаз лучился презрением, но альфа этого не замечал. Он благоговейно кланялся звезде парижской оперы, блестящему тенору и просто красивому парню с безупречным вкусом. Ким Сынмину. Здесь его знали, обожали и боялись все без исключения. Ким – премьер театра Опера Гарнье. И у него в ногах валялись все, кого он удостаивал хотя бы взглядом. — Я как раз иду к Крису по поводу прослушивания, — альфа заливался краской, разглядывая прекрасного омегу. — Мне кажется, на этот раз я смогу быть полезен вашей труппе. — Ох, Чанбин, — Сынмин расплылся в сладкой улыбке. Омега закатил глаза и приложил ладонь к груди. — Неужели? И чем же, милый? Очередным альтом? Поросячий визг в этих стенах – кощунство. Но ты, похоже, нас не пожалеешь.       Стайка омежек вокруг Кима разразилась смехом, который прекратился сразу же, как Сынмин поднял руку. Он легко управлял толпой. Огромными залами, рукоплескавшими ему в едином порыве. Или маленькими кучками своих шавок, внимающих каждому его слову. — Если это не редчайший контртенор, которого нам не хватает для репертуара, то я не думаю, что тебе стоит беспокоить директора по мелочам. Крис и так занят. Открытие сезона через месяц. А вы ведь знаете, кто будет на премьере? — продолжил Сынмин, обводя взглядом собравшихся.       Все зашептались. Премьера и открытие сезона – всегда знаменательное событие. Главная ложа непременно будет занята. А это значит, что у труппы нет права на ошибку. Все премьеры посещает человек, который полностью финансирует театр вот уже не первый год. И перед Ним оплошать невозможно. Одно его слово, да что там, одно движение головы и труппу расформируют. А после мигом найдут им на смену тех, кто умеет петь. Тут не станут кормить бездарностей. Здесь элита. Лучшие голоса мирового уровня. Некоторых выписывали из-за границы, выкупали у других театров. Как, например, лучший бас-профундо Сиднейской оперы, за которого Крис лично отдал целое состояние. — Да вот как раз об этом я и говорю! — радостно хрюкнул Чанбин.       Его довольное лицо и горящие глаза были такими уморительными. Сынмин не сдержался. Мелодичный смех разнесся под сводами старинного здания. Звучал, отражаясь от стен, эхом перекликаясь в переходах между мраморных колонн и бумерангом возвращаясь обратно. — Спасибо, дорогой, — успокоившись, произнес Сынмин. Омега смахнул слезу в уголке глаза и тряхнул идеально уложенными каштановыми волосами. — Ты всегда знаешь, как рассмешить омегу. Для альфы это очень ценное качество.       Не дожидаясь ответа, парень развернулся и пошел по коридору вдоль панорамных арочных окон, заливавших главную лестницу солнечным светом. Омеги молча двинулись за ним. Чанбин смотрел им вслед, глуповато улыбаясь. Альфа млел от красоты. А в этих стенах уродству и посредственности не было места.

***

      Кристофер Бан Чан альфа тридцати двух лет вот уже пятый год руководил самым знаменитым театром Парижа. В Опера Гарнье он пришел по протекции своего отца – Министра Культуры. Эта должность досталась ему с огромным трудом. Несмотря на высокое положение, блестящее образование и весьма незаурядные умственные способности, Крис буквально зубами вырвал себе это место. И решающим в том, что альфа всё-таки стал тут директором, было слово известного мецената, человека, спонсировавшего труппу театра. Ли Минхо. Это о нем с придыханием говорил даже Сынмин, пугая омег предстоящей премьерой.       Кабинет директора – сакральное место, где уже в коридоре, на подходе к нему царила торжественная тишина. Чанбин поправил пиджак и, вздохнув, схватился за ручку двери. Рванул со всей дури на себя, легко распахивая тяжелые дубовые створки. — Привет, Крис! — Чанбин вошел, стараясь сохранять непринужденный вид и улыбаясь слегка натужной улыбкой.       Бан Чан стоял у окна, о чем-то крепко задумавшись. Он резко вздрогнул от грохота, который производил Чанбин, врываясь, как к себе домой. Ему никогда не нравилось отсутствие манер у альфы. Однако сам Крис держал лицо безупречно. А потому не позволял себе лишнего. Он улыбнулся и кивнул Чанбину, жестом разрешая присесть. — Здравствуй, Чанбин, — томный взгляд Криса, холодный и бесстрастный не оставлял полета для фантазии. Понять настроение мужчины или уловить малейшие нюансы его чувств было невозможно. Люди видели в Крисе лишь то, что он желал им показать. — Я ненадолго, — Чанбин присел на краешек стула и расстегнул опасно натянувшийся на груди пиджак. Пуговица, на которой тот держался, была из вибраниума, не иначе. — Что-то случилось? — Крис вежливо пытался подвести Чанбина к разговору. Тот явно не знал, с чего начать.       Впрочем, Крис отлично знал, зачем приперся этот неудачник. Со Чанбин, альфа двадцати девяти лет, добряк и бесполезный малый. Однажды он с чего-то вдруг решил уйти с головой в искусство и стать импресарио. Занялся поиском талантов. Но до сих пор не нашел ни одного. Крис искренне считал, что Чанбин в силу отсутствия хоть каких-то талантов, а также вкуса, ума и такта, просто пытается быть ближе к миру богемы. Благо его происхождение тому благоволило. Чанбин был представителем весьма древнего и титулованного рода. Давно обнищавшего, но от того не менее славного. По старой привычке держаться своих, элита принимала его и терпела, снисходительно закрывая глаза на глупые попытки альфы быть там, где ему совершенно не место. Словно слон в посудной лавке, неуклюжий и большой, он не вписывался в эфемерный мир прекрасного. Тонкие материи не для грубых рук солдафона и неумехи. Ему бы рыбой на рынке торговать. С таким-то лицом.       Крис вздохнул. Как тяжела иной раз доля культурного человека. Быть самим собой альфа мог лишь за закрытыми дверьми, наедине со своим отражением в зеркале. — Случилось! Именно что случилось! — Чанбин был так воодушевлен, что Крис невольно заинтересовался. — Начну, пожалуй, с самого начала. — Альфа осмелел и сел на стуле поудобнее. — Две недели тому назад я был в Ницце. Решил отдохнуть и расслабиться на побережье. Знаешь, все эти неудачи последних лет. Я совершенно вымотан. Ужасно устал. Мне хотелось уехать прочь от столичной суеты. Если честно, скажу тебе как другу, — при этих словах Чанбина Крис едва не поперхнулся. Этот поц считает его другом? Да он выжил из ума. — Я уже хотел было бросить карьеру импресарио. Возможно, это не мое. Но господь не дал мне этого сделать! Клянусь! В тот самый момент, когда все мои надежды рухнули, пошли прахом. Когда свет погас и кроме разочарования в моем сердце не осталось ничего!… — Меньше патетики, Чанбин, — Крис усиленно тер переносицу. — Ближе к делу! — Так вот, — слегка смутившись, продолжал Чанбин. — Напившись вечером в местном баре, я не смог найти дорогу к своему отелю, и в связи с тем, что ночь была лунная, теплая, а море шумело так успокаивающе, я, идя по берегу во мраке, набрел на лодки рыбаков, что были вытащены на камни, ну и уснул в одной из них. — Как интригующе, — Крис вздохнул. Альфа сел за свой стол и подпер ладонью подбородок. Надо бы вытолкать взашей этого пьянчугу. А не слушать его бредни. — Во сне я видел ангела, — Чанбин сложил ладони на груди и закатил глаза. Крис едва не прыснул со смеху, увидев эту благоговейную картину. — Ангел пел чудесным голосом: 𝓒𝓻𝓮𝓭𝓲𝓵𝓸 𝓹𝓾𝓻: 𝓮 𝓼𝓮 𝓽𝓲𝓶𝓸𝓻 𝓽'𝓪𝓼𝓼𝓪𝓵𝓮, 𝓓𝓾𝓫𝓲𝓽𝓪𝓻 𝓷𝓸𝓷 𝓽𝓲 𝓿𝓪𝓵𝓮. 𝓐𝓹𝓻𝓲𝓶𝓲 𝓲𝓵 𝓹𝓮𝓽𝓽𝓸 𝓔 𝓿𝓮𝓭𝓻𝓪𝓲 𝓼𝓬𝓻𝓲𝓽𝓽𝓸 𝓲𝓵 𝓬𝓸𝓻𝓮: 𝓐𝓶𝓪𝓻𝓲𝓵𝓵𝓲 𝓮 '| 𝓶𝓲𝓸 𝓪𝓶𝓸𝓻𝓮.       Чанбин ужасно пел чудесные строчки старой итальянской песни Джулио Каччини. Крис не выдержал и прервал его. — Если этот ангел пел вот так, то это явно сатана шутил с тобою, — Крис нахмурился и откинулся в кресле. Надо было сворачивать этот глупый бесполезный разговор. — О нет! — Чанбин отчаянно замотал головой. — Нет, мой друг. Я просто передал слова. Передать тот голос я не в силах. Я глупый бездарный осел рядом с неземным созданием, которого я привез тебе из захолустья. Чтобы он украсил твою труппу. Стал поистине бриллиантом в твоей короне. Осветил и возвысил своим даром это место, в котором я испытываю душевный трепет каждый раз… Крис резко встал из-за стола. Его терпение лопнуло. — Только не говори, что ты притащил на прослушивание очередную свою шлюху и желаешь выдать его за юное дарование из глубинки? — у Криса сдали нервы, и альфу понесло.       У него на носу открытие сезона, а весь барочный репертуар: Бах, Гендель, Вивальди и столь любимый их меценатом Пёрселл год за годом не обновляется. Высоких голосов в труппе мало, и они такого низкого качества, что премьерная постановка Королевы Фей была под угрозой, а партию Зибеля в Фаусте Гуно с трудом пел молодой и красивый, но абсолютно безголосый парень, вчерашний стажер. Кому-то может и зайдет эта халтура. Богатым нуворишам с юга – самое оно. Но кто-то вроде Ли Минхо просто встанет и уйдет. А этого Крис допустить никак не мог. В последние дни альфа был взмыленным как лошадь и весь на нервах. И вот теперь была последняя капля. Чанбин со своими глупостями пришел тратить его драгоценное время! — Не смей так говорить о нем! — Чанбин взревел.       Альфа резко подпрыгнул на стуле, его фигура мигом напряглась. Выглядело это устрашающе. Глаза доброго глуповатого Чанбина налились кровью. Он напоминал быка, бьющего копытом землю. Готового броситься на врага. Крис провел руками по волосам. Этот градус накала пора снижать, иначе скандал неминуем. — Успокойся. Я не хотел никого обидеть. У меня сейчас тяжелые времена… — Я знаю. Я и пришел помочь тебе, — неожиданно улыбнулся Чанбин. — Просто послушай его. И ты поймешь. Услышишь.       Крис смотрел на альфу в недоумении. Чанбин весь светился. Каким обухом его огрело в Ницце, пока он пил и шлялся, неизвестно. Но башкой он поехал конкретно. Уже ангелы ему поют. Ну что ж, бывает. — Хорошо, — внезапно согласился Крис, отлично понимая, что так просто он от Чанбина не отвяжется. — Приводи его. Послушаем.       Чанбин опешил. Он приготовился брать эту крепость штурмом. Доказывать свою правоту. Упрашивать, умолять и даже запугивать. А Крис вдруг взял и согласился. Вот так запросто? Наивный Чанбин не почуял подвоха. Никого Крис слушать не собирался. Он всего лишь хотел выпроводить альфу и запретить пускать его как минимум до начала сезона. Чтобы не мешался со своими бредовыми идеями. — Ох! Ты не пожалеешь, Крис, — альфа выдохнул. — Ты не представляешь, с каким трудом я уговорил Галаниса отпустить его. Ты ведь знал, что старик ненавидит это место? Услышав имя знаменитого на весь мир оперного певца, Крис подумал, что ослышался. — Ты сейчас кого имеешь в виду, Чанбин? Какого Галаниса? — осторожно спросил Крис. — Как же! Ты ведь должен знать! — Чанбин округлил глаза. — Титос Галанис. Двойной Марс. Самый высокий и самый низкий регистр. Виртуоз широчайшего диапазона. Его пытались отравить, но он выжил. Правда ослеп, и у него сгорели связки. Это было давно. Однако все об этом знают.       Крис знал. Эта жуткая история уже стала легендой. Галанис ушел со сцены в зените славы. Преданный своим ближайшим другом и соратником. Тем, кто, подобно Сальери и протянул ни о чем не подозревающему юному гению отравленную чашу дружбы. С тех пор никто больше не слышал о некогда великом греке. Ходили слухи, что он живет в глуши и перебивается редкими заработками, преподавая вокал тем, кто еще помнит его славное имя. — Я думал, он давно мертв, — задумчиво произнес Крис. — Ему девяносто, но он жив. Его воспитанник-омега поет как ангел и прекрасен, словно бог. Клянусь, увидев и услышав его, ты не сможешь упрекнуть меня в склонности к преувеличениям. — Чанбин гордо ухмыльнулся, победоносно глядя на Криса. Директор парижской оперы не был глупцом. Слушать такого, как Чанбин – пустая трата времени. Но мнение такого человека, как Титос Галанис. Нет. Оно однозначно того стоило. — Я жду вас завтра к двенадцати на малой сцене. — Крис двинулся к дверям, выпроваживая Чанбина. — Даю вам один шанс. Сносно исполнит партию Зибеля, подумаю о том, чтобы рассмотреть его стажером в труппу. Большего обещать не могу. — Стажером! — Чанбин рассмеялся. Его черные глаза вспыхнули. — Этот парень затмит всех твоих звезд. Они просто стекляшки рядом с бриллиантом. Чанбин гордо вышел, хлопнув дверью. Оставив Криса думать о том, что настоящие бриллианты не блестят на сцене. Ведь сцена не переносит ничего настоящего…

***

      Старик Галанис и правда ненавидел парижскую оперу. Он был здесь премьером много лет назад. Его стремительный взлет на вершину музыкального Олимпа превзошло лишь столь же быстрое и ужасное падение.       Чанбин нисколько не соврал, когда говорил, что с трудом уломал старика отпустить Хёнджина в столицу. Да и вся эта нелепая история, в общем-то, была правдой. Чанбин действительно проснулся ранним утром, лежа в лодке под палящим солнцем на прибрежной отмели. И услышал ангельское пение, которое альфа сперва принял за бред своего воспаленного мозга. Однако, немного придя в себя, он понял, что это не сон и не бред, а звук доносится из открытых окон небольшого дома на скале, у подножья которой Чанбин и провел ночь.       Быстренько встав и отряхнувшись, альфа рванул наверх по крутому склону. Запутался в репейнике, ободрал руки и явился в дом старика, столкнувшись у калитки с мадам Бертой. Экономка только что вернулась с рынка, купив там утиную тушку, чтобы запечь ее к вечеру с яблоками. Мадам приняла Чанбина за вора или проходимца. Местного пьянчугу, который пришел побираться на опохмел во двор к честным людям. И подняла такой крик, что у альфы чуть сердце не остановилось. Дородная женщина уже избивала альфу, который лишь закрывал голову руками, пытаясь спасти хотя бы лицо от побоев, когда из дома на крики выбежал красивый высокий омега, молоденький мальчик с глазами прозрачного льда. Чанбин сразу подумал, что чарующий голос, звенящий и чистый, наполненный и глубокий, не может принадлежать никому другому. Бриллианту полагается драгоценная оправа, и никак иначе. Такой талант, божья искра, заключенная в сосуде столь прекрасном, что если и сердце этого омеги окажется добрым, то, стало быть, не лгут легенды о том, что и ангелы иногда живут среди нас. Они спускаются с неба, посланные нам, чтобы являть примеры истинной любви и красоты.       Хёнджин спас от разгневанной женщины несчастного Чанбина. На альфу уже замахнулись сырой утиной тушкой. И ему бы однозначно не поздоровилось, если бы омега не увел мадам Берту в дом. Чанбин, как завороженный, тут же встал и пошел вслед за ними. Никто его не приглашал, но альфа внаглую прошел и с порога заявил на голубом глазу, что он импресарио из Парижа и желает знать, кто пел буквально несколько минут назад вот в этом доме.       На шум выполз старик и начал докапываться, откуда Чанбин и кто таков. Альфа не растерялся и, гордо поправив усеянные репейником полы драного пиджака, рассказал о себе и своем роде всё, начиная с пятого колена. Генеалогию альфа знал отлично. История его семьи у него от зубов отскакивала. Пока в холле шел допрос, Хёнджин и мадам Берта накрывали на стол в кухне. Омега слегка погрел уши и понял, что Чанбин не врет и знает даже, кто такой старик Галанис. Альфа, услышав его имя, начал рассыпаться в любезностях и явил отличное знание оперных партий, некогда исполняемых знаменитым греком. Тот расчувствовался и, естественно, пригласил Чанбина к столу. Хорошо, что слепой старик не видел, как альфа выглядит. Иначе, скорее всего, Чанбина не пустили бы на порог, а вытолкали взашей и прогнали с позором… — Хёнджин, к тебе можно? — Чанбин, затаив дыхание, стучался в дверь своей спальни.       Он теперь сам спал в кладовке на матрасе среди полок с продуктами и вином. А свои скромные апартаменты наверху отдал омеге, чтобы тот чувствовал себя в безопасности. Альфа наплел, что живет в шикарном доме в центре столицы. Что было правдой в какой-то степени. Дом на улице Риволи когда-то давно принадлежал его семье. Теперь же тут были элитные квартиры и офисы, а в собственности потомка известной фамилии остался лишь флигель с убогой двухуровневой квартиркой, в которую было стыдно привести гостей. Но Чанбин пошел ва-банк. И дороги назад уже не было. — Да! Там открыто, заходите! — парень кричал откуда-то издалека.       Чанбин открыл дверь и вошел. Его глазам открылась странная картина. В комнате кипела уборка. Вся мебель была перевернута. Поставлена друг на друга. Стулья эпохи Людовика XV были аккуратно воздвигнуты на комод эпохи реформации. Огромное венецианское зеркало, подаренное бабушке Чанбина на свадьбу, было отодвинуто от стены, тяжелые шторы сняты с окон, а сами окна высотой в человеческий рост распахнуты на шумную улицу и тщательно вымыты. Быть может, впервые за много лет.       Альфа застыл, открыв рот от неожиданности. Омега стоял на подоконнике снаружи и без всякой страховки натирал стекло сухой тряпкой.       Чанбин схватился за сердце. Его юный протеже, рискуя жизнью, моет окна, убирается в комнате, двигает мебель! Да ему надо нести себя, как хрустальную вазу, а он занят ерундой. — Хёнджин, детка, слезай оттуда! — Чанбин рванул к окну и, высунувшись, протянул руки. — Иди сюда, я тебе помогу.       Омега рассмеялся. Страх был написан на широком добром лице альфы. Хёнджину сразу, еще там, в Ницце, понравилось то, что этот человек, простоватый и неуклюжий, был словно открытая книга. Никакого камня за пазухой. Весь как на ладони. Это подкупало. Чанбину можно было доверять.       Хёнджин ухватился за горячую ладонь альфы и позволил ему втащить себя в комнату. Едва лишь они оказались в безопасности, Чанбин покраснел и отпрыгнул от парня на почтительное расстояние. Все эмоции альфы легко читались омегой. Чанбин был сражен с первого взгляда и навсегда. Он уже строил матримониальные планы и мечтал подарить Хёнджину кольцо своей матери с огромным бриллиантом. Единственную ценность, которая осталась у Чанбина от его предков. Кольцо стоило целое состояние. Альфа давно мог продать его, купить домик в пригороде и жить припеваючи всю оставшуюся жизнь. Но как бы тяжело Чанбину не было, он никогда об этом не помышлял. Он всегда знал, что однажды встретит омегу своей мечты и, встав на одно колено, подарит ему самое дорогое, что у него есть. Вместе с рукой и сердцем, естественно. Но пока это были лишь планы и мечты. Чанбин знал, что такие серьезные вопросы с кондачка не решаются. Тут надо было проявить такт, чтобы, не дай Бог, не обидеть прекрасное создание. — Не нужно этого делать, Хёнджин, — после недолгого молчания произнес альфа. — Это опасно. Не пугай меня так. Я несу за тебя ответственность. У меня чуть сердце не разорвалось. В подтверждение своих слов Чанбин приложил руку к груди и закатил глаза. Хёнджин не мог сдержать улыбки. Невозможно было смотреть на Чанбина и оставаться серьезным. — Хорошо, господин Со, — омега поклонился. — Я, в принципе, уже все вымыл. Больше туда лазить пока что не нужно. Чанбин расплылся в улыбке. — Я договорился о прослушивании. На завтра. Ты готов? Я, собственно, и пришел спросить, знаком ли ты с партией Зибеля? — Фауст Гуно? — Хёнджин пожал плечами. — Конечно, господин Со. Это классический репертуар. Я знаю его весь. Барочная музыка мне дается легко. Она ведь написана для высоких голосов.       Парень так легко и непринужденно говорил о крайне сложных партиях, которые далеко не каждый мог осилить. Но Чанбин уже слышал возможности голоса омеги и нисколько не сомневался в том, что завтра Крис уронит челюсть на пол и будет умолять этого парня принять их щедрые предложения о работе. Хёнджин мог бы петь Тайну в Королеве Фей. Партию, написанную специально для очень высокого мужского голоса. Контртенор омеги сюда ложился идеально. Если бы мальчика допустили до премьеры, это был бы огромный успех. Самый значительный в карьере импресарио неудачника Со Чанбина, которому удалось-таки найти алмаз среди камней. — Что ж, хорошо. — Чанбин оглядел парня. Тот был высок ростом и отлично сложен. Слегка худощав, но это его не портило. — Нам бы надо купить тебе приличный костюм для прослушивания. Чтобы все там упали, увидев тебя. Хёнджин покачал головой. — Мне хотелось бы просто петь. Привлекать взгляды – тяжелая ноша. Хотя я знаю, что таков закон сцены. Нужно быть привлекательным. Чтобы не только слушали, но и смотрели. — Да уж! — хохотнул Чанбин. — Но у тебя с этим проблем не будет. Ты красив как бог. Тебе, пожалуй, даже не нужны костюмы. Просто не идти же нам в лохмотьях в оперу – обитель красоты и одухотворенности. Оденемся как подобает. Не будем нарушать традиции. — Да. Вы правы, господин Со, — Хёнджин снова попытался поклониться, но Чанбин остановил его. — Хёнджин, детка, я понимаю, что старше тебя и довольно прилично, но ты не мог бы обращаться ко мне не столь официально? Не надо называть меня господин Со, — Чанбин замялся, опустив глаза в пол. — А как же мне вас называть? — Хёнджин удивленно поднял брови. — Бинни, — просиял альфа. — Называй меня Бинни. Так звала меня мама. И так я разрешаю звать себя только тем, кто мне дорог.       Хёнджин на секунду опешил, а потом звонко рассмеялся. Бинни, словно огромный страшный пес ужасающего вида, но слишком добрый, чтобы кого-то покусать. Бесполезная собака. Охранять дом не может, в сумочку хозяйки не поместится. Ошибка природы. Но до чего милая. — Хорошо, гос… Бинни, — Хёнджин смотрел, как альфа заливается краской, и думал о том, что там, наверху, кто-то ошибся или пошутил, вложив столь трепетную, ранимую душу в такое крепкое, грубое тело, снабдив пудовыми кулаками того, кто не способен обидеть и мухи…

***

      Невысокий миловидный парень стоял у двери в кабинет и никак не мог заставить себя войти. Его тошнило. Эта тошнота преследовала его каждый раз, когда нужно было делать то, чего он не хотел. Феликс – альфа. Его голос – редкий бас-профундо. У Генделя он пел Клавдия, а у Моцарта – Командора. Их дуэт с Сынмином, который пел Дон Жуана, был образцовым. На постановку, в которой они были задействованы оба, билеты продавались моментально. Несколько лет назад Крис посещал Сиднейскую оперу, где и нашел тогда еще совсем молоденького глупого альфу, который повелся на уговоры и позволил заманить себя в рабство. Крис фактически купил парня, навязав ему кабальный контракт с непомерными отступными в случае, если тот надумает уйти. Феликс не предполагал, что в принципе захочет покидать Опера Гарнье. Лучший театр оперы в мире. Его зарплата, содержание, апартаменты в центре – всё было в точности, как указано в контракте. Феликс быстро стал богат и знаменит. Альфу обожали, носили на руках, ему откровенно завидовали. Такой молодой, всего двадцать один год, а уже на вершине мира. Никто не догадывался, что голос – отнюдь не главное, почему Крис обратил внимание на слишком мелкого и смазливого для альфы парня. Феликс был таким с детства. Недоросток с лицом девчонки, басящий как пропитой матрос. Крис же всегда предпочитал альф. Ни с одним омегой директор парижской оперы не развлекался в постели. Он выводил омег в свет, показывая обществу свою новую пассию на сезон. А после того, как все газеты напишут о том, кому благоволит в этом году один из самых знаменитых и богатых альф Парижа, Крис возвращался в свою квартиру на улице Ришелье и вызывал к себе Феликса, которого сделал своим любовником в тот самый день, когда привез в этот город, и сообщил, что теперь тот должен будет делать, будучи связан по рукам и ногам, буквально и фигурально. Феликсу некуда было деваться. Первые месяцы он рыдал, поскольку трахаться с альфой даже не планировал. Парню нравились омеги. И уж никак не альфа старше себя более чем на десять лет. Спустя год пытался вскрыть себе вены. Теперь же, когда Крис немного подостыл к нему и больше не тащил в кровать каждый день, а лишь иногда вызывал в свою квартиру или в кабинет, Феликс уже не обращал на это внимание. Просто терпел и старался отключать голову. Но тошнота по-прежнему не проходила…       Крис ненавидел ждать, а Феликс всегда опаздывал, пытался отсрочить неизбежное или вовсе соскочить. Крису сперва нравилось, что парень настолько несгибаемый. Никак не может расслабиться и начать подмахивать. Всё верно, ведь он не омега. Он сам желает трахать других, а не раздвигать ноги под тем, кто сильнее. Первые года два Крис сходил по Феликсу с ума. Тот так сильно зацепил его своим твердым характером в сочетании с детским личиком. Но со временем Крис устал от постоянной борьбы. Он долго надеялся, что Феликс не сможет сопротивляться вдолгую. Когда-нибудь да сломается. Но чуда не произошло. Парень раздвигал ноги, потому что не мог иначе. Но Крис отлично видел, что стоит лишь ослабить хватку, как Феликс упорхнет в тот же миг. Забудет этот ужас, в который его втянули против воли, найдет себе какого-нибудь послушного омежку и сразу закрутит с ним любовь без промедления.       Крис очнулся, когда сломал в руке карандаш. Он сидел за столом в своем кабинете и ждал Феликса, которого вызвал больше пятнадцати минут назад. Но мелкий гаденыш, как водится, не спешил являться. Заставлял себя ждать и мучиться в раздумьях о том, что не нравится этому парню, у ног которого теперь весь мир. Где бы он был, если бы не Крис. Так и сидел бы в Австралии, на отшибе, местечковой звездочкой, малоизвестной, тусклой и пустой… — Можно? — дверь почти бесшумно отворилась.       На пороге стоял невысокий светловолосый парень с большими ореховыми глазами. Его бледная кожа была вся усыпана розоватыми веснушками. Они были у него и на плечах, и на спине. Крису безумно нравилось целовать хрупкие плечи этого мальчика. Узор из хаотичных точек на коже альфа знал уже наизусть. — Иди сюда. И дверь закрой.       Крис старался по привычке сдерживать дрожь во всем теле, которая пронзала его, как только этот малыш-альфа оказывался рядом, от кончиков пальцев до самого сердца. Крис понимал, что с ним происходит. И ненавидел себя и Феликса за то, что всё вышло именно так, а не иначе.       Феликс за последние годы научился распознавать настроение Криса. Тот часто был в ярости сначала, но потом успокаивался. Когда они только начали заниматься сексом, Феликс ужасно страдал от причиненной боли, но впоследствии понял, как играть на садистских наклонностях директора. Стоило тому выйти из себя и немного переборщить, как сразу после альфа изводил себя жутким комплексом вины. Откаты у Криса бывали настолько впечатляющие, что он задаривал своего любовника баснословно дорогими подарками. В основном драгоценностями. Одной шкатулки, коих у парня набралось уже несколько штук, с лихвой хватило бы, чтобы безбедно прожить остаток жизни. Но деньги и бриллианты Феликса не особо прельщали. Самое главное, что после срывов Крис надолго оставлял его в покое. Ходил, боясь приближаться и даже смотреть в глаза. И этого иной раз хватало, чтобы почувствовать, что жизнь не так плоха, как кажется. Когда никто не домогается тебя и не принуждает делать то, от чего тебя тошнит.       Феликс запер дверь нарочито медленно, приблизился, также еле переставляя ноги. Лицо Криса багровело на глазах. Взгляд был влажным. Феликс знал своего босса как облупленного. Крису уже давно жмет в брюках, он с трудом держится. Все эти игры в невинность и ‘не хочу, не буду’ его жутко раздражают. От срыва альфу отделяет пара дерзких слов и небольшое сопротивление.       Крис был выше Феликса на голову, не говоря уже о том, что физически альфа был сильнее. С равным себе Крис бы не стал связываться. Трахать течных омег, мягких и сладких, ему никогда не хотелось. А вот насиловать альфу, который терпит, сцепив зубы – слишком острое удовольствие. И Крис подсел на него давно. Его привычки сложились и уже не изменятся. Он резко схватил Феликса за плечо. Дернул на себя, не рассчитав силы. Их тела столкнулись. Это больше походило на драку, чем на секс. Крис молча, остервенело нагибал парня, пытаясь уложить его животом на стол. Феликс весь сжался в комок. Скрипел зубами, не желая издавать ни звука. Раньше он просил Криса и даже умолял оставить его в покое, не трогать, отпустить. Но это ни к чему не привело. Только к большему раздражению и, соответственно, к большей страсти. У Криса полыхало так, что Феликс ничего не мог сделать, чтобы это потушить. Что бы он не предпринимал, Крис разгорался только сильнее. В конце концов, Феликс решил просто плыть, отдаваясь потоку, пытаясь управлять своим хлипким плотом, подхваченным стихией, с которой бороться было бесполезно. — Дрянь! — шипел Крис, сдергивая с парня брюки и спуская их ему до колен. — У меня нет времени возиться с тобой. А ты вечно мнешься, словно девственник. Сколько можно?       Феликс только охнул от боли, когда Крис вставил ему сразу два пальца и начал прокручивать, грубо растягивая. Надо было подготовиться, но Феликс элементарно не успел. Крис выцепил его с утра перед прослушиванием и велел прийти в кабинет.       Крис задрал парню кофту, чтобы видеть, как напрягаются мышцы на спине. По желобку вдоль позвоночника бежали капельки пота. Феликс вздрагивал от боли, и эту дрожь Крис уже тоже выучил наизусть. Она была ему привычна и вызывала еще большее возбуждение. — Иногда мне кажется, — Крис перестал трахать парня пальцами и расстегнул ширинку. — Что ты делаешь это специально. Тебе просто нравится боль. Ты не жалеешь себя и даже не готовишься. Мне всё приходится делать самому.       Альфа смачно сплюнул себе на член, собственно этим подготовка и закончилась. Когда он вставлял, Феликс непроизвольно заплакал. Потому что к этой боли привыкнуть невозможно. Она каждый раз ощущалась так, будто тебя разрывали надвое. Трахать альфу подобным образом противоестественно. Ужасно больно и совсем не заводит того, кто снизу. У парня даже не вставал, пока Крис драл его, сходя с ума от удовольствия. Почему тот не хотел пользовать омег, Феликс не понимал. Прелесть жестко насиловать альфу была ему не ясна. Он лишь кусал губы и сдерживал рыдания до тех пор, пока мог. А потом начинал плакать в голос. И от этих слез, а иной раз истерики, Крис заводился еще больше и вообще не мог остановиться. Готов бы засаживать парню, казалось, бесконечно. Снова и снова. Кончая и вставляя сразу же по новому кругу. — Ты такой узкий, так затягиваешь, — Крис шептал в горячке, ощущая приближение оргазма. — Если бы ты использовал смазку, тебе было бы легче. — Хочешь, чтобы было приятно и влажно, еби омег, — сквозь зубы процедил Феликс. Его красивое лицо было все залито слезами ярости и боли. — Я хочу только тебя, — выдохнул Крис.       Он уже не злился на альфу. Его тело сгорало от сладкой истомы, тягучего исступления. Ему хотелось целовать непослушного мальчишку и трахать глубоко и сильно. Он схватил парня за волосы и развернул его лицо к себе. Поцеловал, насильно проникая языком в рот. Феликс прикрыл глаза и слегка постанывал, отлично зная, что это почти сразу заставит Криса кончить. Так и случилось. Задыхаясь в поцелуе, альфа спускал, едва успев вытащить. Ему так мало было нужно, когда Феликс был под ним. Этот парень выворачивал его наизнанку одним своим существованием. Просто потому, что он вот такой. Красивый, слабый, похож на омегу, но со стальным стержнем внутри. Неспособный подчиняться, даже если загнан в угол. Не изменяющий себе. Крис, тяжело дыша, отстранился, глядя, как Феликс лежит на столе, морщась от боли. У них еще было немного времени. Еще только одиннадцать. — Перевернись, — Крис, не дожидаясь, схватил альфу за плечи и развернул.       Феликс откинулся на спину, позволяя Крису снять с себя брюки окончательно и уложить на столе. Крис развел альфе ноги и осторожно ласкал его член, наблюдая, как тот увеличивается в размерах и становится самым большим, который он вообще когда-либо видел у альф. Крис и сам не был обделен природой, но этот веснушчатый парень, которого многие по незнанию принимали за омегу, имел просто огромный. — Каждый раз удивляюсь, — хмыкнул Крис, надрачивая Феликсу уже двумя руками. — За что тебе такое добро и каким образом досталось. — От дедушки, — съязвил Феликс и отвернулся. Крис наклонился, чтобы взять в рот. Он делал это отлично. Управлялся даже с размерами альфы и очень скоро заставил Феликса биться в конвульсиях оргазма на своем рабочем столе.

***

— Да быть того не может! — платиновый блондин с лисьими глазами рвано выдохнул и вытянул вперед руку. — Вы только посмотрите!       На балконе малого зала собрались несколько омег из труппы. Им хотелось глянуть на тех, кого сегодня приведут их агенты на прослушивание. Всего было заявлено пятьдесят человек. Но Крис сказал, что прослушает десятерых, которых отберет сам, и, если не найдет нужного тембра, назначит дату еще одного прослушивания. Тогда уже и другие желающие смогут попытать удачу. — Чонин, чего ты паникуешь? Увидел призрака? — на балкон вышел Феликс. Идти к себе альфе не хотелось. Ему было больно даже сидеть. Поэтому он пришел тоже постоять послушать новеньких вместе с омегами. — Тсс! — на альфу тут же зашикали.       Среди омежек Феликс был своим в доску парнем. Из-за его милой, совсем не характерной для альфы внешности, его любили и тискали, словно котенка. Он спокойно заходил в общую гримерку к омегам и разглядывал их, переодевающихся или наносящих макияж. Омеги всегда были ласковы с ним, а ему этого так сильно не хватало. Феликс вырос в семье музыкантов. Родители воспитывали его в строгости и дали сыну блестящее образование. В Сиднейской опере альфа пел с четырнадцати лет. В семнадцать его уже забрал Крис. И с тех пор его жизнь стала адом. Редкие объятия своих коллег слабого пола, их тонкие пальцы, ласкающие светлые волосы альфы, смеющиеся губы, так близко, такие теплые, сладкие… Все эти крупицы нежности были ценны для Феликса, как ничто другое. Поэтому он вечно жался к омегам, сбивавшимся в стайки, и пытался быть среди них своим. — Если бы, — красивое лицо Чонина побледнело от ужаса. — Ты только глянь, кто здесь!       Он схватил Феликса за руку и притянул к себе. Теперь они всей кучкой стояли, практически обнявшись, выпихнув альфу вперед и словно спрятавшись за ним. Феликс ухмыльнулся. Вот глупенькие. Нашли кого бояться. Внизу в партере, на третьем ряду скромно и тихо сидел омега в элегантном бежевом костюме. Его каштановые волосы были убраны назад. Лицо сосредоточено и строго. В руках он держал планшет. Этот омега редко делал заметки, но если делал, все знали, что это означает. А точнее для кого этот парень делает записи. На прослушивании совершенно неожиданно появился личный секретарь господина Ли – Хан Джисон.       Феликс знал, что Хана все боятся, но сам он никогда не испытывал страха перед ним. Омега нравился альфе. Внешностью, манерами, характером. Но было кое-что в Джисоне, что заставляло сердце альфы сжиматься от боли и страдать от желания. Хан обладал чертой, которую Феликс ценил превыше красоты, доброты или мягкости. А именно Верность.       Феликс разглядывал омегу, скользил взглядом по фигуре парня, отмечал детали. Джисон словно почувствовал обжигающий взгляд ореховых глаз и повернул лицо в сторону балкона. Сердце альфы забилось чаще, а живот свело от сладкой боли. Смотря Хану прямо в глаза, альфа отчетливо осознавал, какую бурю этот омега рождает в его душе. Между ними ничего не может быть. Такой, как Хан, никогда не снизойдет до Феликса. Умом альфа всё понимал, но надежда теплилась в нем, несмотря ни на что.       Альфа улыбнулся и кивнул Хану. Омега не растерялся и слегка кивнул ему в ответ. После чего отвернулся и больше на балкон не смотрел.       Прослушивание было достаточно скучным. Первые девять отобранных Крисом претендентов были посредственными вокалистами. Их отлично поставленные голоса звучали наполненно и сильно. Ощущалась рука мастера. Но природными они не были. Да и диапазон был весьма узок. Ни высоких, ни низких партий эти люди петь не могли. В конце омеги, скучающие на балконе, уже собрались уходить. Слушать было некого. Оставался один участник. Все знали, что это какой-то деревенский лопух, которого притащил Чанбин. Феликс лениво опирался на обитую алым бархатом спинку кресла, глядя вниз, на освещенную приглушенным светом сцену. — Следующий! — голос Криса разнесся под сводами зала.       В полной тишине на сцену вышел высокий, стройный омега, одного взгляда на которого хватило, чтобы забыть, как дышать. Все мгновенно лишились дара речи. Повисла гробовая тишина. Крис, равнодушный к слабому полу, пожирал парня глазами, пытаясь найти в его внешности хоть какой-то изъян. Но нет. Парень был богоподобен. Идеален. Прекрасен и чист. Черные волосы цвета воронова крыла, глаза прозрачные как лед, кожа смугловата, но это лишь морской загар, он быстро смоется. Губы, изогнутые как лук, пухлые и сладкие. Этот мальчик был красив. И точка. Не к чему придраться. Его ангельское лицо приковывало взгляд. На сцене он будет сиять. Публика полюбит его. — Ваше имя и возраст? — Крис с трудом взял себя в руки. Сидевший до этого совершенно недвижимо, Хан тапнул пальчиком по планшету. — Хван Хёнджин. Восемнадцать лет. Голос, дикция, манера говорить… У Криса пересохло в глотке. Даже когда этот омега просто говорил, его сладкий голос тек как ручеек. Альфа не мог поверить в то, что Чанбин в этот раз не облажался. — Что будете исполнять? — Крис не выдержал и откашлялся. — Куплеты Зибеля. Гуно. Фауст. — Хёнджин улыбнулся. — Хорошо, — Крис коротко кивнул. — Будьте любезны.       Секундный вдох и почти не наполняя легкие воздухом, парень начал петь… В этом зале собрались искушенные люди. Многие с детства росли в музыкальных или около музыкальных кругах. Чутье на таланты у кого-то было, у кого-то нет. Однако восхищение и восторг испытали все. Красота ослепляет. Иногда сбивает с ног. Завораживает. Но покоряет абсолютно каждого.       Крису было с чем сравнивать. По долгу службы он слушал и слышал очень многих. Прекрасные голоса гениальных исполнителей, талантливых вокалистов, оперных гениев ласкали его слух столь часто, что теперь, при малейшей халтуре, альфа с трудом держал себя в руках. Не мог терпеть. Сразу же прерывал или просто уходил. Поэтому он так хорошо понимал их мецената и ценителя оперы господина Ли. Тот также не станет слушать то, что хоть на йоту не дотягивает до идеала.       С первых же нот Крис готов был взять этого омегу в труппу. Предложить ему первые партии. Бросить к его ногам весь мир. Его редчайший контртенор, мощный и чистый, околдовал слушателей. Когда Хёнджин говорил, нельзя было понять, что парень способен брать настолько высокие ноты. Такая разница в голосе при разговоре и пении имела только одно объяснение: у этого омеги врожденная мутация – уникальное устройство мышц горла и голосовых связок. Звук, производимый на такой недосягаемой высоте, достигался их совместным усилием. Они были устроены подобным образом, чтобы воздух, проходящий через голосовые связки, вибрировал лишь на тонком внешнем их слое. Отличить контртеноров от прочих обладателей высоких голосов – альтов или фальцетов не составляет труда тому, кто достаточно слышал и тех, и других. Контртеноры поют легко, без напряжения. Они всегда способны пользоваться самой высокой тональностью своего голоса. У Хёнджина она была недосягаема. Никого равного или даже подобного ему Крис не знал. К тому моменту, как омега закончил свою партию, директор Опера Гарнье был настроен вцепиться в Хёнджина и уже не выпускать. Любой оперный театр мира захочет заполучить его себе. Но Крис, естественно, этого не позволит. Была бы его воля, альфа не дал бы этому омеге возможности даже выйти из этих стен. Закрыл бы здесь и спрятал от чужих завистливых глаз.       Хёнджин взглянул на тех немногих, кто слушал его в этом зале, и тишина первого момента была так приятна его слуху. Ибо она была благоговейная. Неожиданно первыми прорвало балкон. Все слушавшие его омеги труппы, а также Феликс разразились овациями. Хлопали стоя, а альфа даже свистел. Хёнджин удивленно посмотрел наверх, где бесновались в полном восторге его будущие коллеги, и лицо омеги залилось краской.       Крис открыл было рот, как подал голос всегда молчавший Хан. Омега встал, и на балконе тут же все притихли. — У кого вы учились? — Джисон говорил тихо, но его слышали все. — Мой единственный преподаватель – старик Галанис, — Хёнджин поклонился. — Старик? — Хан улыбнулся. — Если Титос Галанис учил вас вокалу, должно быть, вы знаете основные партии, к примеру, Генделя? — Да, — просто ответил Хёнджин. — Хорошо, — Джисон провел рукой по волосам. — Ваш голос уникален. Уверен, вас захотят видеть здесь и везде, где вы пожелаете выступать. — При этих словах омеги Крис, сидевший неподалеку, готов был придушить Хана. Тот слишком много болтает. Даром, что всегда молчал, слова не вытянешь. А сейчас соловьем заливается, гад. — Могу я попросить вас кое о чем? Хёнджин удивленно поднял брови. — Конечно. О чем же? — У вас наверняка есть любимая песня. Либо партия. Исполните. Я хочу послушать.       Хан опустился на свое место и отложил свой планшет, собираясь целиком погрузиться в прослушивание. Такого отродясь не бывало. Все, кто это наблюдал, были в шоке.       Хёнджин тихо рассмеялся. У него была любимая песня. Он с удовольствием пел ее постоянно. И сегодняшний день не будет исключением.

***

      В кабинете директора ощущалось явное напряжение. Крис пригласил к себе Хёнджина и с ним, естественно, пришел его представитель. А именно Чанбин. Эти двое были настолько колоритной парочкой, что у Криса ломались все шаблоны. Похожий на качка-бандита импресарио и ангел музыки, эфемерный мальчик, прекрасный лицом, сердцем и голосом. Талантливый и юный. — Вы уверены, что своим агентом желаете видеть господина Со? — Крис пошел с козырей. Хёнджина он желал заполучить любой ценой. А вот Чанбин ему был как собаке пятая нога. — Да, — Хёнджин уверенно кивнул. — Как давно вы его знаете? Почему вы так уверены, что вам стоит его нанять? — Крис давил на больное, и Чанбин не выдержал. — Как это понимать, Крис? — альфа багровел от злости. — Я вообще-то тоже здесь. Твои слова меня откровенно ранят. Хёнджин неожиданно накрыл ладонью большую горячую руку Чанбина. Альфа сразу же растаял. Замолчал и перестал злиться. Даже опустил глаза в пол. На его широком лице непроизвольно расцветала улыбка. — Да, — Хёнджин повернулся к Крису. Ясный взгляд омеги был тверже стали, и это удивляло. Парень был мягким только снаружи. Внутри угадывался характер. Железобетонные принципы. Этот мальчик вовсе не гибкий. Его легче сломать, чем прогнуть. — Господин Со – мой агент. Вы можете с ним обо всем договориться.       При этих словах Чанбин поднял глаза, и Крис увидел на обычно добродушном лице альфы жуткую ухмылку Пеннивайза. Договориться с Чанбином, естественно, можно. Но требования альфы для своего протеже будут космическими. Крис хоть и культурный человек, но всё же жопой чуял, что дело пахнет керосином.