𝐀𝐍𝐆𝐄𝐋 𝐎𝐅 𝐌𝐔𝐒𝐈𝐂

— У этого парня талант! Я ему в подметки не гожусь. Завтра прогон. Уже каждый ткнул меня носом в то, что партию Зибеля отдадут ему. Это стопроцентно.       Чонин совсем юный, всего девятнадцать лет, омега из хорошей семьи. Не слишком богатой, но интеллигентной. В парижскую оперу его никогда бы не взяли, если бы не один счастливый случай. Два года назад, еще будучи несовершеннолетним, омега попал в один закрытый клуб для омег в центре Парижа. Специфика данного заведения состояла в том, что альф там не было принципиально. Омеги тусовались тайно и подспудно искали себе пару на одну ночь. Собственно говоря, тот же гей-клуб, но определенной направленности. И в первый же вечер Чонину повезло. Его снял шикарный омега, старше на восемь лет и по всем признакам очень богатый. Лицо этого взрослого омеги Чонину показалось знакомым. Но в полумраке парень толком не разобрал, к тому же был прилично пьян. Будучи совсем молодым и неосторожным, Чонин запросто согласился поехать к этому взрослому омеге на квартиру, чего было делать категорически нельзя. Даже правила клуба это запрещали.       Они начали целоваться уже в автомобиле, а к тому времени, как оказались в постели, им обоим было уже наплевать на правила не то что клуба, да вообще любые. Секс у них случился восхитительный. Обоим всё понравилось настолько, что к утру они не разбежались, чтоб не сгореть со стыда при свете дня, а уснули в обнимку на широкой кровати.       Проснувшись после полудня, Чонин сразу же узнал звезду парижской оперы и одного из самых титулованных и богатых оперных певцов мира. Ким Сынмина. Чонин и сам с детства пробовался на прослушиваниях в оперу, но его родители не имели достаточно средств, чтобы нанять парню лучших специалистов по вокалу и обучить как следует. Засим все попытки омеги попасть на хлебное место проваливались год за годом. Исходные данные у Чонина были неплохими. Однако по-настоящему талантлив он был только в постели. В семнадцать он стал любовником премьера Опера Гарнье. А в девятнадцать уже был зачислен в труппу и пел специально переработанные для него партии. Ибо нужного голоса не имел. Сынмин сам занимался с ним и нанял ему лучших учителей, которые смогли-таки сделать Чонина относительно пригодным для труппы парижской оперы. Но сравнить его возможности с истинным талантом природного вокала, естественно, было нельзя. — Меня вчера не было на прослушивании, — Сынмин осторожно обнял омегу сзади. Положил голову ему на плечо. — Но я уже сегодня с утра слышал разговоры о контртеноре, которого привел Чанбин. Что, настолько хорош? Чонин кивнул, кусая губы. — Он гениален. Я рядом с ним – пустое место. Как бы сильно я не завидовал. Но это чистая правда. — Мда, кто бы вообще мог подумать, что Чанбин в кои-то веки найдет что-то путное. Он же неудачник и идиот. Клинический. — Сынмин тихо рассмеялся.       Омега обнимал своего парня и дышал его сладковатым ароматом. Чонин был восхитительно юн, но вовсе не наивен. Гремучая смесь невинности в лице и чистоты во взгляде с ужасной, дикой, глубоко порочной и развратной сущностью этого омеги сводили Кима с ума. Они были вместе уже достаточно давно, но Ким всё не мог насытиться. Его трясло в непосредственной близости от своего любовника. Они тщательно скрывались. Но, оказываясь наедине, не могли сдержать свои порывы. — Тебе то что, — Чонин нервно дернул плечами. — Тебе ничего не грозит! Ты – звезда. Лучший тенор десятилетия. Премьер. Тебя никто не сместит. Твоё положение прочно. А моя карьера с сегодняшнего дня, считай, закончена, толком не начавшись. Крис выпихнет меня, и дело с концом.       Чонин был зол. Но и обижен. Судьба к нему неимоверно жестока. Разве его вина, что он лишен таланта? Омега всё прекрасно понимал. Он и раньше знал, что занимает чужое место, что не дотягивает, что все его достоинства лишь в том, что он вовремя дал кому надо. Если Сынмин охладеет к нему, то ему не удержаться на плаву, как бы сильно он не старался. Положение Чонина в труппе было хлипким и до появления новенького. А теперь вообще всё пошло прахом.       Ким развернул омегу за плечи и заглянул в глаза. У Чонина дрожали губы. Он едва не плакал. Во влажной прекрасной черноте его миндалевидных глаз было столько детской обиды и боли, что у Кима разрывалось сердце. — Если он посмеет это сделать, я уйду с тобой. — Сынмин мягко улыбнулся. Коснулся теплой ладонью щеки омеги. Чонин замер. Распахнул глаза и даже не смог сдержаться. Слезы потоком хлынули по щекам. Слова Сынмина попали в самое сердце. Сразили наповал. Скрепили верой и высекли пламя. — Не говори так, — жарко зашептал Чонин. В силу молодости и горячности он был слишком пылким и часто пересекал черту. Он прижался к омеге всем телом, схватил его лицо в ладони и стал целовать хаотично, не разбирая куда. Губы, щеки, глаза… — Ты великий. Тебе нет равных. А я никто. И никогда никем не стану. Всё, что я могу, на что способен – это лишь быть тебе полезным. Надо было сразу это признать, а не рваться к тому, что мне не по силам.       Чонин настойчиво целовал омегу, увлекая в свои объятия. Опутывая руками, завораживая сладкими речами. Его слезы были так искренни, а слова полны горечи. Ким запрещал ему демонстрировать чувства на рабочем месте. Они находились в личной гримерке Сынмина, и хотя та была заперта, их всегда могли подслушать. Дураков тут не было. Многие и так догадывались, что омеги симпатизируют друг другу. Покровительство Сынмина не было тайной. Но сейчас отказать Чонину Ким просто не смог. Он давно стал рабом своего сердца. Он полюбил и, как всякий влюбленный, желал бы бросить к ногам объекта своих желаний весь мир. Слезы омеги для Кима были невыносимы. Чонин резал по живому, страдая так явно и сильно. Его боль, увеличенная стократно, стала болью того, кто его любит. Парень этого не понимал, но был близок к тому, чтобы узнать сердечные секреты своего покровителя. Сынмин не то что не бросит, но приложит все усилия, чтобы Чонин не страдал из-за пустяка. Отсутствие таланта? Чушь. Толпа превозносит посредственность сплошь и рядом. Это совершенно не стоит слез его мальчика. Ким толкнул парня к кушетке и заставил лечь на спину. Навис над ним сверху и стал осторожно расстегивать ему рубашку. — Всякий, кто посмеет причинить тебе вред, будет иметь дело со мной, — спокойно произнес Сынмин. — Забудь о Крисе. Он ничего тебе не сделает. Новичок заберет твои партии? Не страшно. Я заставлю поставить тебя на другие. Хочешь петь в этом театре? Значит, будешь. Мне наплевать, сколько это будет стоить. Я куплю тебе всех преподавателей и любую партию в любой постановке. Какую пожелаешь. Сынмин уже не пытался держать лицо. Ему было на всё плевать. Он раздевал рыдающего омегу и утешал, как мог. Если бы кто-то сейчас постучался к ним, Ким послал бы любого. Велел бы не сметь его беспокоить, когда он занят с любовником. — Я не желаю быть обузой! — Чонин сладко всхлипывал.       Он заводился мгновенно, был горячим и никогда ничего не стеснялся. Сынмин стянул с парня брюки, раздел его полностью. Гладил его живот, ноги. Наклонился, чтобы поцеловать. Бархат кожи, аромат юности, нежный розовый цвет интимных мест. Ким давно продал душу. К чему эти разговоры о бренности бытия? Чонин волнуется о мелочах. Таких нелепых, таких несущественных. — Ты не обуза, детка, — Сынмин целовал парня в живот, спускаясь к паху. Чонин развел ноги, послушно открываясь. Внизу у него было уже всё мокро, смазка текла по ногам, блестела на коже бедер. — Я люблю тебя…       Эти слова стали последней каплей. Дальше омеги уже не разговаривали. Чонин рыдал навзрыд от разрывающих его сердце и тело чувств. Настолько сильных, что омега совершенно перестал управлять собой. Сынмин ласкал его, вылизывал так сладко, что омега терял голову, срываясь в омут наслаждения. Им всегда было хорошо вдвоем. Они могли утопить друг друга в нежности и при этом не задохнуться. Им обоим не было нужды всплывать на поверхность, чтобы отдышаться или глотнуть воздуха. Они оба были монстрами глубин, неповоротливыми на суше, но всесильными в своей привычной стихии. Чонин всегда кончал быстро в первый раз. Но Ким никогда не оставлял его в покое и не отстранялся. Он ласкал парня до тех пор, пока тот снова не задрожит от похоти и не начнет просить еще и еще… Так им нравилось, и так они играли постоянно.       До прогона, на который должна была явиться вся труппа в полном составе, оставалось не больше часа, когда Сынмин и Чонин, наконец, оторвались друг от друга. Омеги лежали на кушетке, обнимаясь и сладко целуя друг друга. — Я знаю, кто может решить все проблемы одним своим словом, — шептал Сынмин в поцелуе. — Только не говори, что пойдешь на подобное! Я сгорю от ревности! — Чонин сдавил омегу в объятиях, намеренно причиняя боль. Сынмин рассмеялся. — Боже! Тебе ли не знать, что мне не нужен ни один альфа. — Ким закатил глаза. Его красивое лицо выражало столь чистое презрение, что усомниться в его словах было невозможно. — После каждого выступления в моей гримерке мне элементарно некуда положить перчатки. Всё завалено цветами. Даже коридор, прости господи! И все они от одного человека. — Не смей! — Чонин вцепился ноготками в руку Кима. На бледной коже выступила кровь. Омега ногтями разодрал кожу своему любовнику. Но тот даже не поморщился. — Ли Минхо всесилен. Он мой поклонник. И он альфа. Я знаю, что если приду к нему в ложу, то он исполнит любое мое желание. Захочу я, чтобы Криса повесили на главных воротах, и знаешь что? Он будет там висеть! Хочешь? — теплые карие глаза Сынмина лучились. Он действительно мог сделать это для Чонина. — Не хочу! Не хочу! — Чонин слизывал кровь с руки омеги, целовал царапины, которые сам же и оставил, и вновь намеревался расплакаться. — Глупенький, — Ким гладил омегу по волосам. — Я всё сделаю ради тебя.       Если бы время не поджимало, они бы занялись любовью снова. Была веская причина для того, чтобы не трогать друг друга на работе. И Ким ее отлично знал. Едва лишь они сближались, оторваться друг от друга им было весьма сложно. Почти нереально.

***

      Чанбин был горд собой и весь сиял. Он выбил для Хёнджина сумасшедший трехлетний контракт с прекрасными условиями. Омегу сразу зачисляли в труппу в связи с необходимостью задействовать в постановке его уникальные вокальные данные. Такая формулировка в контракте оправдывала тот факт, что парень, минуя стадию стажировки, сразу был нанят на первые партии. Крис в спешном порядке велел подготовить костюмы и репертуар. Хёнджину выделили отдельную гримерку и столик в общей огромной гримерке для омег, которая использовалась во время постановок, требовавших быстрой смены образа. Там артистам некогда было самим смывать грим и переодеваться. Их, словно на Формуле Один, тюнинговали гримеры и костюмеры, кружившие вокруг.       Первый прогон Фауста был назначен на следующий же день. Труппа в срочном порядке собиралась на большой сцене, чтобы полностью отрепетировать спектакль, который по классике идет весь сезон. По сути, с одной лишь партией Зибеля Хёнджин был обеспечен работой на полную. Однако Крис раздумывал поставить парня и в другие постановки. А в частности в крайне сложную, красивую, премьерную Королеву Фей. Единственное, что его сдерживало, это то, что альфа еще не видел парня в работе. Если Хёнджин справится, он предложит ему партию Тайны, прекрасную в своем звучании, но безумно трудную для исполнения. Исполнить ее мог только профессионал. Хёнджин имел роскошный голос, но Крис медлил. Ведь Королеву Фей, одну из любимейших опер их мецената, тот однозначно посетит. К тому же тут была еще одна весьма пикантная загвоздка. Тайну пел Сынмин. Омега исполнял в опере роль короля Оберона. И пел также за аллегорического персонажа, известного как Тайна. Ее Ария называлась Чарующая Ночь и была сложна и своеобразна. Ее немного переделали для голоса омеги, но Сынмин мог передать главное – настроение, саму суть арии. Хоть высоты голоса ему явно не хватало. Крис не сомневался, что замену главной звезды даже на одну единственную арию заметят все. И это будет либо скандал, либо триумф. Альфа терзался раздумьями. Тут либо пан, либо пропал. Усидеть на двух стульях не получится. — Хёнджин, детка, ты готов? — Чанбин стоял на пороге небольшой отдельной гримерки омеги. В руках у него были листы текста, но они Хёнджину был не нужны. Парень знал слова наизусть.       Омега, скромно одетый в мягкие темные брюки и серую водолазку, встал со стула и коротко кивнул. Он волновался. Всё так быстро закрутилось. Еще вчера он шел сюда с Чанбином и ни на что особенное не рассчитывал. Едва лишь он ступил под эти своды, как парижская опера околдовала и покорила его. Омега был не просто в смятении, он был шокирован. Красотой, размахом, мощью. Старинное здание Опера Гарнье – выдающийся памятник архитектуры. Чистейший образец стиля Второго ампира. Петь здесь, в этих стенах, никогда не было мечтой Хёнджина, ровно до тех пор, пока он тут не оказался. Теперь же он не желал покидать это место с первого взгляда и навеки влюбленный в атмосферу торжества красоты и вкуса. — Волнуешься? — тихо спросил Чанбин. И, не дожидаясь ответа, вытянул вперед руку, демонстрируя тремор. — Я был тут сотни раз, и всё равно взгляни. Мои руки дрожат. Не представляю, как ты так спокоен, малыш. Хёнджин схватил обеими ладонями горячую руку альфы. — Я просто в ужасе! — рассмеялся омега.       Этот звонкий смех разнесся по коридорам, достигая даже самых темных уголков, пробуждая силы, что спали здесь в ожидании истинного таланта. Проблеска света, искрящегося божьего огня.       Перед прогоном Хёнджин был официально представлен труппе. На главной сцене собрались все. За кулисами и в зрительном зале, казалось, сбежались посмотреть на новенького даже уборщицы и гардеробщики. Крис, осторожно приобняв Хёнджина за плечи, лично знакомил омегу с главными звездами театра. — Феликс – наш главный бас-профундо в Фаусте исполняет Мефистофеля, — Крис внимательно смотрел, как альфа солнечно улыбается омеге, жмет парню руку, не может удержаться от лишних прикосновений. Хёнджин красив, а Феликс, несмотря ни на что, всё же предпочитает омег. Его интерес был очевиден, и это разрывало сердце Криса. Он постарался побыстрее увести Хёнджина в сторону, не желая больше видеть, как Феликс залипает на красивое лицо и пухлые губы омеги. — Ким Сынмин, — Крис слегка понизил голос и наклонил голову. Перед Кимом вольно или невольно склонялись все. — Исполняет доктора Фауста. Премьер Опера Гарнье.       Лицо Сынмина было бесстрастно, спокойно. Он еще не слышал Хёнджина, но, увидев его, уже занервничал. Красота этого омеги ошеломляла. Невозможно было оторвать глаз. Сынмин не мог не признать очевидного. Хёнджин неотразим. Высокий, широкоплечий, с узкой талией, длинными ногами, суховатой, подтянутой фигурой пловца. Даже простая одежда – водолазка и брюки сидели на нем безупречно. В роскошных сценических костюмах с ярким макияжем Хёнджин сразит наповал всех. Без всякой жалости. Сердца зрителей будут им завоеваны мгновенно. Иссиня-черные волосы омеги так ярко контрастировали с практически прозрачным льдом его глаз. Это делало внешность парня цепляющей, заметной, бросающейся в глаза. Мгновенно привлекающей внимание. — Мне очень приятно познакомиться с вами, — Хёнджин пожал протянутую руку Кима. Тот встрепенулся, словно очнувшись ото сна. — Простите, — Сынмин тряхнул каштановыми волосами. — Я засмотрелся. Вы потрясающе красивы. Вы украсите нашу труппу, я уверен. Хёнджин при этих словах вспыхнул. Рукопожатие омег невольно затянулось, они оба это заметили и расцепили руки. — И вы меня простите, — пролепетал Хёнджин. — Я немного нервничаю. Робею перед гением. Мне… — Перестаньте, — Ким сладко улыбнулся. — Теперь мы в одной лодке. К тому же мне сказали, вы обладаете шикарным контртенором? — Шикарным, — встрял Крис. — Роскошным. Сейчас ты в этом убедишься! — Что ж. Я только за, — Сынмин не удостоил Криса взглядом, продолжая смотреть на Хёнджина. — Хёнджин, мы можем перейти на ты? У нас в коллективе простые порядки. Особенных авторитетов нет. Сынмин лгал. Авторитет был. Единственный и неоспоримый. Но Ким, следуя старому правилу, друзей держал близко, а врагов еще ближе. — Если вы… ты так хочешь, то да, конечно, можем. — Хёнджин просиял.       Премьер театра, главная звезда оперы принимал его как равного. Это было удивительно. Омега сразу ощутил прилив сил и настроения. Работать в коллективе, где тебя поддерживают, это совсем не то, что ощущать себя в банке с пауками. Хёнджин был молод, наивен и чист. Он верил словам и по опыту еще не знал, что милое лицо всегда успешно скроет лживое сердце.       После соблюдения всех формальностей прогон спектакля прошел на ура. Все старались, выкладываясь на полную. В сцене, когда Хёнджин пел куплеты Зибеля, омега должен был собирать заколдованные дьяволом цветы. Они высыхали у него в руках, и он их отбрасывал, тут же срывая новые. После, омыв руки святой водой, герой снимает проклятье и собирает заветный букет для своей любимой. Он еще не знает, что рядом с букетом дьявол оставит ларец с драгоценностями, и девушка выберет его. Букет выпадет из ее рук, символизируя тем самым отказ в любви.       Во время этой сцены каждый, затаив дыхание, смотрел и слушал. Игра и исполнение было великолепным. Несмотря на то, что омега явно нервничал под взглядами людей, он прекрасно справился со своей небольшой ролью, а его голос был просто выше всяких похвал. Сынмин, слушая его, ощущал, как у него кровь стучит в висках. Он не рассчитывал в этой жизни встретить равного себе. И встретил того, кто его во всем превосходит. Парень одарен безмерно. Это его первые шаги, но за ними уже угадывается тяжелая поступь… нет, не прокуратора Иудеи, но фигуры не менее величественной и грозной. Избранника фортуны, способного налегке покорить любые вершины мастерства.       Закончили репетицию достаточно поздно. Труппа не спешила расходиться, обсуждая грядущую постановку. Хёнджину необходимо было пошить костюмы, чтобы он смог выходить на генеральную репетицию уже полностью одетым для спектакля, как и прочие артисты. — Меня вот что интересует, — Феликс сидел на одной из перекладин декорации и болтал ногами. — Какого дьявола мы репетируем Фауста, если премьерная у нас Королева Фей? Все взгляды обратились к Крису. Альфа вздохнул. Феликс вскрыл гнойник. Сейчас польется. И отнюдь не патока. — Потому что я хотел послушать и увидеть Хёнджина в работе. — Крис метнул быстрый взгляд на Сынмина.       Омега поймал взгляд директора. Он и без всяких намеков понимал, что для контртенора, каким обладает Хёнджин, есть идеальная партия в предстоящем спектакле. Но Крис, очевидно, боится ставить этот вопрос ребром. Сынмин решил приблизить врага настолько, насколько это в принципе возможно. Иными словами, сделать своим другом. — Феликс прав, — Сынмин откинул волосы со лба. Его теплый карий взгляд был устремлен на Хёнджина. — Нужно задействовать Хёнджина в Королеве Фей. Партия Тайны подойдет идеально. А еще я бы рекомендовал поставить его в Волшебную Флейту. В роли Царицы Ночи он будет блистать. Мы сорвем такие аншлаги, что это войдет в историю. Конечно, если мои рекомендации что-то значат для тебя. Сынмин улыбнулся Крису. Тот едва не подпрыгнул на месте. Он не знал, как подступиться с этим к омеге, а Сынмин сам это предложил. Всё разрешилось как нельзя лучше. — Хёнджин, — Крис на пятках круто развернулся к омеге. — Ты знаешь арию Тайны Чарующая Ночь? — Конечно, — кивнул Хёнджин. — И арию Царицы Ночи тоже. Это классика. Я разучивал их еще в детстве. — Отлично. — Крис поднял руки. — Расходимся. Послезавтра прогон Королевы Фей. — Да вы издеваетесь! — Феликс округлил глаза. — Мы только Фауста отпели. После этих слов омеги, стоявшие поблизости, разразились звонким смехом. — Отпевают в церкви, дурень, — смеялся Сынмин.       Крис приблизился к Хёнджину, чтобы попросить его прийти завтра пораньше и посвятить день работе с костюмерами. Слишком многое нужно было сделать. До премьеры всего ничего, времени совсем нет. Нужно было всё успеть.

***

      Чанбин ждал омегу у служебного входа. Теплый летний вечер в городе – самое то для небольшой прогулки. Париж – город любви. Тут каждая улица дышит чувством. Красота на каждом шагу. Альфа вырос здесь. Всё детство он провел на этих мостовых, гоняя мяч с соседскими мальчишками или дерясь с альфами из соседнего двора. Чанбин хмыкнул. Когда его дорога свернула не туда, и он вдруг оказался там, где он сейчас? Тот момент остался в его памяти навечно. Альфа помнил его так, словно это было вчера. Он сопровождал свою стареющую и тяжело больную маму в оперу. В тот вечер давали Травиату. Спустя три месяца мать Чанбина умерла. И в сердце альфы остался лишь тот последний их совместный вечер, когда уже уставшая бороться с болезнью женщина плакала, слушая пронзительную арию несчастной, умирающей от чахотки Виолетты.       Со стороны служебного входа вышли Феликс и Хёнджин. Парень увязался за омегой, и Чанбину это не понравилось. Глазом не успел моргнуть, а возле его протеже уже вертится этот мелкий альфа. Феликс был на голову ниже Хёнджина. Они рядом смотрелись комично, и Чанбин сразу слегка поостыл. Всё-таки на пару эти двое не были похожи. Они смеялись и пихали друг друга в бок по-дружески. Романтикой тут и не пахло. — Привет, Бинни! — Хёнджин радостно замахал руками, завидев своего агента. Вдвоем с Феликсом они приблизились к Чанбину. — Оу, ты зовешь его Бинни? — альфа поднял брови. — Однако. — А что такого? — Чанбин улыбнулся. Он обнял омегу и похлопал по плечу. — У нас неформальные отношения. Я человек простой.       Хёнджин только кивнул. Его уже не смущали объятия Чанбина. Альфа не позволял себе лишнего и не касался омегу ниже плеч. Воспитание у него было отменным. Чанбин вел себя рыцарски, не считая Хёнджина обязанным хоть чем-то. Скорее наоборот. Это омега – его счастливый билет в мир искусства. — Вы сейчас куда? — спросил Феликс. Ему хотелось прогуляться, но не хотелось идти одному. — На улицу Риволи, — улыбнулся Хёнджин. — Идем вместе до метро? — Феликс взглянул на Чанбина и тот не смог отказать. Феликс выглядел слишком безобидным, он и на альфу то не особо был похож. — Ладно, идем, — Чанбин взял Хёнджина за руку и встрял акурат между ним и Феликсом, разбивая их веселый союз. Втроем они пошли по улице, болтая и смеясь. — Я даже не думал, что среди таких именитых артистов большинство – открытые милые люди. Без пафоса. — Хёнджин рассуждал вслух. — Ну, допустим, я без пафоса, — пожал плечами Феликс. — Но вот Сынмин – навряд ли. Ты ведь его совсем не знаешь. — Мне показалось, он был добр ко мне, — омега пожал плечами. — Вот это-то и настораживает, — рассмеялся альфа. Феликс не хотел пугать омегу, но нетипичное поведение Кима заметили все. — Королева Фей – важная постановка? Почему она премьерная? Это какой-то каприз нашего директора? — Хёнджин внимательно смотрел на своего нового друга. Феликс понравился ему. Как человек. С ним действительно легко было сблизиться. — Ты знаешь, кто такой господин Ли? — Феликс задал вопрос в лоб. — Я ему не рассказывал, — тут же встрял Чанбин. Хёнджин только хлопал ресницами. Понятное дело, он не знает. — Что ж, мой мальчик, — ухмыльнулся Феликс. — Я расскажу тебе, чьи капризы в нашем театре исполняются мгновенно. Несколько лет назад театр был полностью реформирован. Отец нашего директора, если ты не знаешь, Министр культуры. Так вот, он решил скинуть с баланса муниципалитета содержание труппы театра. Очень большие расходы, да и бюджет в последние лет десять стабильно уходит в дефицит. Он нашел человека, которому, по сути, продал оперу. Если можно так выразиться. — Как можно продать парижскую оперу? Это ведь культурное достояние? Разве нет? — Хёнджин округлил глаза. — Всё можно, милый, — Феликс повел плечами. — Людей продают, а ты – культурное достояние. Деньги решают всё. Господин Ли, проще говоря, наш владелец. И ты, и я, и вон Чанбин теперь принадлежим ему. — В смысле? — Чанбин напрягся. — Я ничего подобного в контракте не увидел. Даже намека. — А ты хотел, чтоб там крупными буквами черным по белому написали, кому ты теперь служишь? — Феликс рассмеялся. — Хёнджин – твой наниматель. Ты имеешь определенные права. Например, представлять его интересы и требовать для своего клиента оговоренных условий работы. Содержание, апартаменты, выплаты, даже участие в постановках и партии, которые он исполняет, ты можешь обсудить и просить для него именно те, которые считаешь нужным. Но, помимо прочего, ты разделишь его обязательства. Ты знал, каковы отступные в случае, если Хёнджин захочет уйти из труппы до окончания контракта? Если сорвет спектакль? Или заболеет и умрет? Ты до конца жизни не расплатишься. И поэтому волей-неволей, а вы оба будете делать, что скажут. — Но ведь я не собираюсь уходить, — улыбнулся Хёнджин. — Я не хотел бы покидать это место ни за что на свете. И я еще достаточно молод для того, чтобы заболеть и умереть.       Феликс смотрел на омегу и видел в нем себя. Четыре года назад он так же был счастлив и воодушевлен. Не помышлял об уходе и был безмерно рад тому, что Крис привез его в этот город, вывел на одну из лучших мировых оперных сцен, сделал знаменитым и любимым миллионами. Очень быстро его наивные мечты разбились о реальность. Тебе не нужно ничего, если ты несвободен. Если даже не можешь выбирать, с кем тебе спать и кого любить. Феликс имел десятилетний контракт и отлично знал, что Крис просто так его не выпустит. Тот слишком часто говорил об этом в процессе их болезненного секса, который нравился только одному из них. — Надеюсь, что так и будет, — Феликс тряхнул светлыми волосами. Наверное, он слишком увлекся размышлениями о плохом. Быть может, этого мальчика никто не станет принуждать делать то, чего он не хочет. Они свернули на улицу Риволи. До дома Чанбина оставалось полквартала. Впереди мигал указатель спуска в подземку. — Не забудь, что у тебя завтра костюмеры. А послезавтра прогон премьерного спектакля. — Феликс остановился у входа в метро. Тут они должны разойтись. — Если честно, я в шоке, что Сынмин добровольно отдал тебе хоть и небольшую, но свою партию. — Свою? — Хёнджин нахмурился. — Разве в постановке у Сынмина несколько ролей? — В этом нет ничего необычного, — кивнул Феликс. — Партия Тайны сложна. Ее некому было доверить. Пока не появился ты, ее пел Сынмин. Но она была переработана под возможности его голоса. Теперь же ты сможешь спеть ее, как изначально задумано автором. Уверяю тебя, настоящий ценитель будет в восторге. Королева Фей премьерная вовсе не по капризу нашего директора. А потому, что господин Ли – большой поклонник Пёрселла. И Королева Фей – его любимица. Феликс подмигнул омеге и махнул рукой Чанбину. Альфа скрылся в глубине подземки, а Хёнджин со своим агентом всё продолжали стоять посреди улицы. — Сынмин был добр ко мне, — наконец нарушил тишину омега. — Думаешь, за всем этим скрыто злое намерение? Хёнджин взглянул на альфу. Чанбин хмурился. Но ничего страшного пока что в этой ситуации не видел. — Всё возможно, — альфа осторожно взял омегу за руку. — Но ты не должен бояться. Я защищу тебя. Никому не дам в обиду. Запомни это. Ведь я несу за тебя ответственность. Хёнджин кивнул и улыбнулся.

***

      Хан Джисон – невысокий красивый шатен. Ему двадцать семь лет и он омега. Его родители богаты, они очень любят своего единственного сына и во всем поддерживают. В последние лет пять ему частенько намекают на то, что хотели бы увидеть внуков. Ну или хотя бы какое-то подобие устроенной личной жизни. Хан всегда вежливо отвечает, что на данный момент он женат на работе и никакой личной жизни у него быть не может.       Всё это так, но Хан не был в рабстве, и никто его не принуждал оставаться одиноким. Его работодатель прекрасно относился к парню. Всячески опекал омегу, платил огромные деньги и даже подарил квартиру на улице Розье, вблизи еврейского квартала. Весьма престижный район, я вам скажу.       Джисон был личным секретарем и доверенным лицом господина Ли Минхо. Омега вел дела своего нанимателя, но, естественно, не все, а только те, что касались культурной части, а именно парижской оперы. Хан отвечал за финансирование и полностью отслеживал все дела в труппе театра. Поэтому он частенько посещал прослушивания и прогоны спектаклей. Джисон желал бы знать и видеть собственными глазами то, что собираются представить на суд его начальника. Ли Минхо человек занятой. Потратить несколько часов на просмотр того, что ему изначально не понравится, он себе позволить не мог. Поэтому Джисон тщательно следил за тем, что ставят на сцене вверенного им театра. Кто поет, какие партии и как меняется репертуар.       После последнего прослушивания Джисон был в полном и абсолютном восторге. Крис умудрился найти гениального контртенора – мальчика-омегу, да еще и красивого как ангел. Хан запросил расписание новичка сразу же, как труппа определится с тем, на какие партии его поставят. С таким голосом парень, скорее всего, будет петь барочный репертуар. Классику, столь сильно любимую его начальником. При одной только мысли об этом Хан невольно улыбнулся. Всё, что могло бы доставить удовольствие господину Ли, было крайне важно для омеги, поскольку Джисон вот уже несколько лет был безнадежно влюблен в своего работодателя.       В конце Итальянского бульвара был особняк, некогда принадлежавший префектуре. Когда Ли Минхо выкупил его, он не стал менять название и переделывать что-то на свой вкус. Отель Субиз, по сути, являлся небольшим дворцом. Он имел парадный вход через курдонёр с эффектной полуциркульной колоннадой. Слово «отель» в названии указывает на особый тип городского особняка с собственным садом. Минхо нравилось, что, несмотря на центр города, здесь всегда тихо. А внутренний двор и вовсе кажется полностью отрезанным от шумных улиц Парижа. Он часто проводил тут время и летом даже вел дела или обедал в огромной летней беседке у фонтана. Джисон постоянно смеялся, что попытки хозяина слиться с природой в столице вполне увенчались успехом. Но всё же стоило бы выезжать загород, если уж так хочется насладиться видами молодой листвы или пышно цветущих акаций. Хан к этим чрезмерно сладко пахнущим кустам был равнодушен, но Минхо велел засадить ими все свободные пространства под окнами дома. И в конце мая, в начале июня медовый приторный запах их белых цветов преследовал Джисона в этом доме везде, куда бы он не пошел.       Сегодня Хан приехал, как обычно, в первой половине дня и сразу прошел во внутренний дворик. Там он рассчитывал найти своего начальника.       Ли Минхо – альфа. Ему тридцать и он очень богат. Нет не так. Он действительно богат. Очень. Семья Ли переехала во Францию в середине девятнадцатого века. В самый разгар опиумных войн. Здесь беглые родственники одной из ветвей императорской династии спрятались от преследований Английского правительства и прочно обосновались надолго. Отец Минхо состоял в совете федерации. Мать была известной художницей. Альфа почти не общался с семьей, примерно с возраста двадцати лет.       Джисон хотел бы знать, что произошло и спровоцировало резкий разрыв Минхо с родными. Но он никогда не спрашивал альфу об этом. Возможно, когда-нибудь Минхо расскажет сам. — Доброе утро, Ханни, — по дорожке из мягкого гравия к омеге шел высокий крепкий альфа.       Каждый раз, когда Джисон его видел, сердце омеги замирало. Минхо ему нравился. Его темные волосы, черные глаза, аристократическая бледность кожи, правильные черты лица и капризные выдернутые губы, так резко контрастирующие с общим, всегда серьезным выражением лица. Было что-то милое и даже игривое в том, как этот взрослый солидный альфа, иногда задумавшись, размыкал губы, и верхняя слегка оттопыривалась. Так бывает у детей, когда они уходят с головой в свои мысли и их лица расслабляются. — Доброе утро, Минхо, — Джисон не кланялся. Минхо не считал нужными поклоны от омег. Все представители слабого пола, работающие на него, практически никогда не соблюдали формальностей. Альфа этого не любил. И Хану, близкому себе по возрасту, разрешал обращение по имени. — Ты вчера прислал мне документы, но я ничего не посмотрел, — Минхо приблизился вплотную и обнял парня за плечи.       Похлопал слегка и тут же отстранился. Джисон хотел бы, чтобы его начальник был менее воспитанным и хоть немного дольше, чем положено, сжимал ладонь омеги или обнимал его. Но, увы. Минхо никогда не позволял себе лишнего. Сдержанный и холодный, хоть и доброжелательный с омегами, альфа не переходил черту и, казалось, вообще никем не интересовался. Многие желали привлечь его внимание, но Минхо интересовали только деньги, власть и пару раз в сезон опера. На этом всё. — Да, там новая смета на содержание труппы, организация гастролей и ремонт. К тому же Кристофер опять сменил флориста. Не знаю, что он с ними делает. Ест на завтрак, что ли. — Джисон тайком разглядывал Минхо, пока они медленно шли по дорожке к беседке. Собственно, беседкой это роскошное сооружение в центре двора назвать можно было с большой натяжкой. Скорее это был летний павильон, утопающий в зелени на открытом воздухе.       Минхо был одет в строгий костюм и светлую рубашку. Спустя час ему нужно было ехать в банк, и Хан поедет с ним. Под белыми сводами беседки они присели за маленьким столиком в центре и смотрели, как в массивном фонтане разлетаются бриллиантовые брызги воды. — Крис следует традиции. Парадную лестницу всегда украшают цветами. Если его что-то не устраивает, он волен менять что угодно и кого угодно. — Минхо знал, что этот сезон будет белым. Цвет был выбран еще в прошлом году, и интерьеры театра, скорее всего, будут утопать в белых пионах, пышных и торжественных. — Ммм, — Джисон хитро сощурился. — Кроме главной звезды? Или Ким также подлежит замене, если Кристофер того пожелает? — Крис не похож на безумца. Зачем ему менять премьера? Сынмин – прекрасный тенор. Очень одаренный. Это было бы как минимум глупо. — Минхо, казалось, не понимает, к чему клонит Хан. — Ну да. Талант и красота. Такое редкое сочетание. Легко влюбиться в человека столь явных достоинств. — Джисон умолк. В саду было слышно лишь шум воды и шорох листьев. Черные глаза Минхо искрились смехом, но он не хотел бы обижать омегу шутками или пренебрежением. Поэтому не стал язвить и насмехаться. А просто сказал: — Я поклонник лишь его таланта. А не красоты. Сынмин волен принимать ухаживания от кого пожелает. Меня это не тронет до тех пор, пока он соблюдает мой контракт. — Кстати, насчет контрактов, — Джисон резко сменил тему. Сынмин, конечно, красивый омега и талантливый певец. Но ему уже наступает на пятки кто-то куда красивее и талантливее. Джисон не сомневался, что, увидев их новое дарование на сцене, Минхо будет в восторге. — Крис умудрился найти контртенора, уже прослушал его и взял в труппу. Интересы этого парня представляет некто Со Чанбин. Ты должен знать его. Его семья весьма родовита. — Контртенора? — Минхо вскинул брови. В труппе давно искали подобные голоса. Однако это редкость, которую ни за какие деньги не купишь. — Где ему ставили голос? В Венецианской академии?       Хан понял, что альфа имеет в виду. Он решил, что голос новенького парня – результат специальной многолетней тренировки. Такое возможно, но звучание сильно разнится, и истинным контртенором такие голоса считать нельзя. — У него природный голос, Минхо, — произнес Джисон. — Самый красивый из тех, что я слышал. Он поет как ангел.

***

      Чанбина костюмеры выгнали из общей гримерки омег, и альфа сидел под дверью грустный, слушая веселый гомон и звонкие взрывы хохота. С противоположной стороны коридора выплыл свежий как майская роза Сынмин в сопровождении своего молоденького протеже. За ними шел вальяжной походкой, сунув руки в карманы, Феликс. Омеги о чем-то перешептывались, хихикая, а альфа нагло грел уши и улыбался. Чонин постоянно оглядывался на него и строил ему глазки. Сынмин, словно ревнуя, тут же сжимал руку парня и одергивал омегу. Чанбин в очередной раз отметил про себя, что эти двое вечно трутся вместе. Их отношения как минимум странные. Если это дружба, то уж слишком нежная. Даже страстная. — Доброе утро, — Сынмин вежливо улыбнулся Чанбину.       Альфа встал и поклонился. С тех пор, как он стал агентом Хёнджина, его воспринимают как равного, и это сильно бросается в глаза. Как быстро всё меняется в иллюзорном мире прекрасного. Лицемерном и лживом насквозь. — Доброе утро, Сынмин, — Чанбин поклонился, как обычно, чуть ниже положенного. С омегами он никогда не позволял себе дерзости и не выказывал неуважения даже в мелочах. — Прости, не знаю имени твоего протеже. Представишь нас?       Теплые карие глаза омеги резко стали холодным твердым янтарем. Даже простак Чанбин прекрасно понял, что это значит. Да. Дружбой тут и не пахнет. Этот юный омега – собственность Кима. Ни больше, ни меньше. Будь его воля, Сынмин бы выкалывал альфам глаза за лишний взгляд на Чонина. — Конечно, — улыбка Кима, безупречная в своей лицемерной сладости, могла бы обмануть кого угодно. — Это Чонин, мой воспитанник и друг.       Чонин скромно улыбался, опустив глаза. Он едва коснулся ладонью руки альфы, имитируя осторожное рукопожатие, и тут же убрал свою руку, словно за лишнюю секунду прикосновения его распнут немедля. Чанбин не мог сдержать улыбку, наблюдая эту безмолвную драму. — Привет, Чанбин! — Феликс нарушил неловкое молчание. — А ты чего тут сидишь, не заходишь?       Двери гримерки распахнулись. Сынмин с Чонином вошли внутрь, встреченные сладкими голосками радостных омежек. Там уже вовсю шла примерка, и в коридор ворвалось ароматное облачко духов и пудры. Феликс шагнул было по привычке следом за омегами, но его на пороге встретил один из подручных главного костюмера Опера Гарнье господина Поля. Без лишних слов альфу выпихнули обратно в коридор и захлопнули двери.       Феликс недоуменно хлопал ресницами и смотрел на Чанбина. Его ни разу не выгоняли из общей гримерки. Чего он там не видел? Все омеги труппы щеголяли перед ним полуголыми и совершенно не стеснялись. А тут вдруг такая строгость. — Господин Поль сегодня не в настроении, — вздохнул Чанбин. Он похлопал ладонью по бархатному сиденью стула, приглашая Феликса присесть рядом. — Его внеурочно вызвали и велели полностью обшить Хёнджина до премьеры. — Чего там обшивать? — Феликс фыркнул. Альфа плюхнулся на стул рядом с Чанбином и вытянул ноги. — У Хёнджина идеальная фигура. Господин Поль может просто замотать его в отрез органзы и смело выпускать на сцену. Чанбин покачал головой. — Ну, мы бы с тобой так и поступили. Мы ведь альфы. Во что еще мы сможем одеть омегу? В полупрозрачную блестяшку. Слава Богу, господин Поль – омега. И мастер своего дела. — Да уж, — Феликс рассмеялся. — Хорошо, что наше мнение в этих вопросах никому не интересно.       Альфы сидели рядом в комфортной тишине, иногда переговариваясь и тихо смеясь. Феликс ощущал себя странно. Чанбин был старше, у них было мало общего, и раньше они почти не разговаривали. Но сейчас Феликсу было так тепло и спокойно. Чанбин был первым альфой, с которым Феликс общался вот так легко, по-дружески. Подсознательно, парень сторонился представителей своего пола. Ему казалось, большинство альф будут воспринимать его так же как Крис. Как кого-то слабого, похожего на омегу. Кого можно прогнуть или поиметь. Чанбин был абсолютно лишен подобных предрассудков. Он, без сомнения, считал Феликса безобидным, но видел в нем такого же альфу, каким был сам. Выросший с холодными родителями и рано вырванный из семьи, Феликс желал бы обрести в каком-то альфе друга, отцовскую фигуру. Но его отношения с сильным полом уже были навсегда испорчены травмой насилия. Из-за этого реально близких друзей-альф у Феликса никогда не будет…

***

      До открытия сезона оставалось две недели. В суматохе последних дней Хёнджину было некогда заниматься повседневными делами вроде прогулок или чтения. Он полностью погрузился в мир театра, где его мгновенно приняли и, как ему казалось, полюбили. Омега был по-настоящему талантлив. И это смогли оценить те, кто в этом понимал. Он был красив. И это также превозносилось ценителями. Главный костюмер труппы, увидев новенького, разошелся не на шутку. Идеальная внешность и фигура омеги давали огромный простор для творчества. Если костюм Зибеля для оперы Фауст был регламентирован и строг, то на образе Тайны господин Поль проявил недюжинную фантазию. А уж для Царицы Ночи из Волшебной флейты Моцарта костюмер вообще не видел границ и рамок. Эскизы, которые он предъявил Хёнджину, шокировали всех. Тут даже Чанбин с Феликсом настолько прозрачной блестяшки не придумали бы. Впрочем, этот спорный образ был делом далеко не первой важности. Самым основным был, конечно костюм, и маска Тайны для премьерной Королевы Фей. Опера Пёрселла – весьма сложное представление, которое также называют полуопера. Английская традиция полуопер требует, чтобы большая часть музыки была представлена через сверхъестественных существ. Таких как Ночь, Сон или Тайна. Полуопера или семиопера – это опера и спектакль, в котором актеры и певцы поют и играют отдельно. Аллегорические персонажи скрыты под масками, и это делает внешние данные исполнителя, по сути, неважными. Важным остается только голос. Поэтому в Королеве Фей, по праву считающейся самой красивой оперой Генри Пёрселла, главным героем всегда была и останется музыка. И голоса тех, кто ее исполняет.       Хёнджин понимал, почему все в труппе так добры к нему. Он не был глуп и прекрасно видел, что умами всех и каждого в коллективе полноправно владеет один человек. Премьер театра Ким Сынмин. Одной лишь его благосклонности было достаточно, чтобы Хёнджина приняли как родного. С парнем норовил пообщаться каждый. Ему настойчиво заглядывали в глаза и улыбались. Отчего Сынмин так добр к нему, Хёнджин не знал. Ему хотелось бы думать, что блестящий тенор видит в нем талант и, возможно, воспринимает как свою смену или соратника. Истина была далека от наивных размышлений юного омеги. Хёнджин много слышал от старика Галаниса историй о людской зависти и подлости. Однако опыт других никогда не идет нам впрок. Пока мы молоды и чисты, пока не набили шишек и не познали вкус предательства, мы так или иначе верим всем, любим весь мир и желаем объять необъятное. Счастлив тот, кто сквозь годы жизни сохранил огонь души и веру юности. Это настолько редкое явление, что многим оно кажется умственной отсталостью. Когда взрослый, умудренный сединами человек доверчив как ребенок. Или же просто добр и честен, как например Чанбин.       Хёнджин теперь соблюдал режим. Ел по часам и строго то, что ему положено. Меню было выслано Чанбину и утверждено директором. Спал омега также по режиму. Не менее восьми часов. Никаких ночных загулов и поздних подъемов. Жесткий регламент требовал от актеров и певцов всегда оставаться в форме. Следить за здоровьем и имиджем. Список мест, где Хёнджину запрещалось показываться официально, был огромен. Даже порядок принятия цветов и подарков от поклонников был четко прописан в контракте. А об этом Хёнджин еще даже не помышлял. Зато у Чанбина голова теперь болела от любой мелочи. Но альфа был искренне счастлив. Он был при деле, востребован, и все с ним разговаривали как с равным. Это на самом деле дорогого стоило.       Время бежало быстро. По ночам, устав от долгого, насыщенного событиями дня, Хёнджин возвращался в квартиру Чанбина и засыпал, едва добравшись до постели. Альфа укрывал омегу тонким одеялом и закрывал на ночь балкон в спальне. Хёнджин спал как ребенок, обнимая подушку, иногда разговаривая во сне. Чанбину было так жаль его. Парень много работал и очень переживал. Его кожа стала бледной, даже светилась. Загар солнечной Ниццы почти сошел с его лица. Чанбин хотел бы погладить омегу по волосам, но не стал. Он вышел из спальни, тихонько прикрыв за собой дверь.       Сны омеги были полны тревожных образов и звуков. Солнечное побережье, теплое море, лодки рыбаков, брошенные на берегу, и плачущий в одиночестве слепой старик, который неслышно шептал чье-то имя, но Хёнджин никак не мог разобрать, чьё. Зовет ли он кого-то или предупреждает…       Генеральная репетиция спектакля была назначена за неделю до премьеры. Это очень поздно. Практически нарушало все сроки. Однако Крис пошел ва-банк. Он ставил всё на карту, рисковал своим именем и репутацией. Многое зависело от того, как впишется в постановку Хёнджин. Омеге в спешном порядке пошили костюмы и вместо маски Тайны решили использовать грим. У парня было открытое лицо, широкие скулы и красивые прозрачные глаза. Гример придумал сыграть на контрасте черного и белого, сделав кожу совсем бледной, но при этом затемнив верхнюю часть лица вместе с разрезом глаз и бровями. Чернота переходила в волосы, там добавлялись блестки и стразы. Губы же выбеливали до полного слияния с кожей. Образ получался яркий, но пугающий. И, как ни странно, совершенно не скрывающий истинных черт лица. Что, впрочем, смотрелось сногсшибательно. Работу гримеров оценили все. Аллегорическая Тайна в исполнении Хёнджина была воздушной, яркой и абсолютно неземной. Каждый, кто увидит ее, не сможет усомниться в том, что от человека из плоти и крови тут почти ничего не осталось. Даже голос, волшебный и прекрасный, будет совсем не человеческим…       Генеральная репетиция – это полноценный спектакль, только зрителями были немногие ответственные лица. Джисон, как водится, приехал загодя и занял свое обычное место в партере на третьем ряду. Крис сидел тут же с режиссером, а также постановщики и костюмеры.       Всё происходит в непривычной тишине и без оваций. Однако для удобства артистов зрительный зал и балконы затемнены. Чтобы не бросалось в глаза, что они пустые. Иногда это отвлекает. Всё остальное полностью соответствует тому, что будет на премьере. И волнение перед генеральной репетицией порою ничуть не меньше, чем перед непосредственно спектаклем.       Чанбин крутился за кулисами. Хотя ему и нечего было там делать. Он пытался поддержать Хёнджина, но ему не разрешали даже трогать омегу. Тот был полностью готов для выхода на сцену и его руки были в гриме, в черной блестящей пудре. — Не нервничай, — заливаясь потом от перенапряжения, увещевал Чанбин. Казалось, ему самому нужна поддержка. Альфа давно уже перенервничал и был на грани обморока. Что с ним будет на премьере, трудно представить. — Да, Бинни. Спасибо тебе. — Хёнджин улыбнулся бледными губами. Маска грима на его красивом лице выдала странное выражение. Усмешку дьявола. Пугающе прекрасную.       Чанбин с замиранием сердца смотрел, как его юный подопечный, спокойно развернувшись, шагает на сцену в тяжелом роскошном костюме, расшитом тысячами сияющих черных камней.       Альфа не мог отвести взор. Музыка полилась отовсюду. Оркестр играл начальные ноты арии Чарующая ночь. Но освещенной синим светом сцене Хёнджин остановился в одиночестве и полумраке, поднял лицо и замер. Впереди, в черном пустом провале зала, он не увидел ничего. Ему хотелось бы смотреть кому-нибудь в лицо и видеть, что его слушают и слышат. Но никого не было. Во тьме угадывались очертания главной ложи, таинственной и темной. Обычно там сидит один единственный человек. Но Хёнджин об этом не знал. Сейчас она была пуста. Омега смотрел и представлял, что там находится кто-то, кто мог бы его поддержать. И пел так, как будто хотел коснуться этого человека сердцем.

***

      Открытие сезона Опера Гарнье – всегда событие. И, без преувеличения, мирового масштаба. На гала-вечер, посвященный новому театральному сезону, съезжаются многие знаменитости. В театральном фойе актеры и члены труппы часто общаются с вип-гостями, если те того захотят. В обязанности некоторых входит встречать особо важных персон и уделять им особое внимание. Крис в компании Сынмина и Феликса, как главных солистов, встречал всегда одного человека. Из всех собравшихся богатых и влиятельных, лишь он один интересовал директора парижской оперы. Их непосредственный хозяин. Господин Ли Минхо.       Альфа всегда приходил вовремя. Не заставлял себя ждать и был предельно вежлив. Строго говоря, Ли Минхо не выглядел человеком, которого следует бояться. Он был молод и привлекателен. Его черные глаза искрились. Он улыбался, кивал в ответ на многочисленные поклоны тех, кто узнавал его. Беда лишь в том, что знали его все. И все его боялись. В силу того, что его власть была практически безгранична. Одно его слово – и никто мог стать королем. А король – никем. Такова сила денег и влияния. Ли Минхо мог купить и продать весь этот город и даже не заметить этого. Точных размеров его состояния не знал никто. А связи в верхах были настолько обширные, что президенты стран и владельцы корпораций смотрели на господина Ли столь же подобострастно и с опаской, как и простой директор парижской оперы. — Добрый вечер, Кристофер, — Минхо наблюдал сгорбленные в поклонах спины и подумывал о том, что уже давно научился узнавать людей отнюдь не по их лицам. Не кланялся только Сынмин. Омега улыбался, стоя немного в стороне. Минхо, как и всегда, сопровождал Хан. — Добрый вечер, господин Ли, — Крис наконец выпрямил спину. — Крис, ведь мы договорились, — Минхо вздохнул. — Ты старше меня на два года. Какой я тебе господин Ли? Обращайся по имени. Так удобнее. — Каждый раз забываю, — солгал Крис.       Он не хотел бы общаться с Минхо на равных ни при каких обстоятельствах. Тем более тыкать ему и называть по имени. Такое неуважение. У Криса от страха кружилась голова. Общество альф строго структурировано. Иерархия в нем жесткая. Каждый должен знать своё место. Крис своё знал. — Сегодня чудесный вечер, вы не находите? — Сынмин проплыл мимо, улыбаясь сдержанной улыбкой сфинкса.       Альфы не сводили с него глаз. Омега двигался и говорил медленно и плавно, его речь текла и обволакивала. Сынмин одаривал Минхо такими томными взглядами из-под опущеных ресниц, что в этом откровенно флиртующем горячем парне было трудно узнать холодную неприступную звезду парижской оперы.       Сынмин протянул руку, и Минхо тут же приблизился. Держаться за руки на людях дурной тон. Альфа поддерживал омегу под локоток, и они шли вдвоем, раздавая поклоны направо и налево всем тем, кто здоровался с ними. — Чудесный, бесспорно, — Минхо наклонился к омеге и понизил голос до интимного шепота. — Но великолепным он станет только тогда, когда вы будете на сцене. А до тех пор это просто один из вечеров. Скучных светских раутов, которыми мы оба пресыщены. Не так ли? — Вы льстите мне, — Сынмин вздохнул. — Но я вас прощаю. Я склонен вам простить абсолютно всё.       Омега поднял взгляд, и огонь его глаз опалил сердце альфы. Минхо всё отлично понял. Но, увы, не смог бы ответить тем же. Ким явно давал зеленый свет на любую дерзость и даже непристойность… Минхо никогда не обижал омег. Отказы – не его стихия. Он уходил от явных предложений легко и непринужденно. — Не играйте моим сердцем, это жестоко, — альфа тихо рассмеялся. — Я горячий поклонник вашего таланта. Просто пойте для меня. И я буду счастлив.       Крис шел позади Минхо и Сынмина и подслушивал, краснея, бледнея и не зная, куда деваться. С каких это пор Ким прет на танке и пытается разложить Минхо? Вот уж диво дивное.       Феликс шел рядом с Ханом и разглядывал омегу, не стесняясь. Джисон сегодня вечером выглядел роскошно. Омега выбрал черный костюм мокрого шелка с высоким воротом, но без рубашки. Голую шею украшали массивные цепи из платины. Волосы Джисон убрал назад, и из-за этого его открытое лицо выглядело совсем наивным. Альфа хотел бы протянуть омеге руку, вести его с собой, чтобы все видели и знали, что эти двое вместе. Но он не мог. Джисон, скорее всего, откажется. А Феликс понимал умом, что этому парню, чистому и преданному, он не ровня.       Перед входом в зрительный зал они должны были расстаться. Минхо поднимется в свою ложу. Хан пройдет на свое обычное место. А актерам пора за кулисы. Переодеваться и готовиться играть свои роли. Крис вклинился между Феликсом и Ханом, отрезая альфу от столь желанного ему омеги. — Что ж, нам пора. До начала совсем немного времени, — Крис натянул улыбку и снова поклонился. Минхо кивнул ему в ответ. Минхо осторожно пожал тонкие пальцы омеги и поднес к губам, не прикасаясь. Целовать руки напрямую – это огрехи в воспитании. Сразу выдающие плебеев. Сынмин жалел, что Ли Минхо так чертовски хорошо воспитан. Любой другой на его месте уже мчал бы омегу в номера, наплевав на все приличия. Но Минхо только сдержанно попрощался по всем правилам и поднялся в свою отдельную ложу. Большую и роскошную. В ней могли легко уединиться несколько человек. Или двое. Смотреть представление или же заниматься чем угодно. Сынмин смотрел альфе вслед и кусал губы. Он не сомневался, что Минхо не будет против, если в один из подобных вечеров омега посетит его в этой ложе. И, возможно, тогда наедине альфа позволит себе не соблюдать нормы этикета. Феликс внаглую подвинул Криса и приблизился к Хану. — Хорошего вечера, — улыбаясь, альфа схватил омегу за руку и чмокнул в тыльную сторону ладони быстро и неправильно.       Джисон опешил, ощутив прикосновение горячих мягких губ к своим пальцам. Но не убрал руки и не возмутился. Ему почему-то стало смешно. Феликс, словно дерзкий дворовой мальчишка, пытается подкатить к профессорскому сынку, но не знает как. Видел в старом фильме и целует руки по-киношному, выдавая полное отсутствие у себя нормального воспитания. — Спасибо, — Хан рассмеялся.       Крис схватил Феликса за плечи, развернул и отпихнул от омеги. Джисон смотрел, как директор утаскивает парня за кулисы, но не знал, что так взбесило Криса. Хан подумал, альфа переживает из-за неуместного поведения своего работника. Джисон не знал, что причина совсем в другом. И что Феликс сильно пожалеет о своем поведении и даже будет просить у Криса прощения за то, что смотрит и трогает омег на глазах у альфы.       Королева Фей – волшебное произведение. Своеобразное и сложное для постановки. Но в случае удачного воплощения на сцене, способное навсегда влюбить в себя зрителя. Покорить его. Остаться в сердце навечно. Минхо любил классическую музыку. А барочную особенно. Музыка барокко – экспрессивная, взрывная, экстравагантная, резко контрастирует с пришедшими ей на смену универсальными мотивами классицизма. И Минхо это было близко. Он всегда погружался полностью в представление. Поэтому любил смотреть его в одиночестве в своей ложе. Поскольку ему не хотелось, чтобы люди, пусть и близкие, видели, что альфа искренне плачет и смеется, сопереживая тому, что происходит на сцене.       Альфа видел эту постановку несколько раз. Она ему очень нравилась. Конечно, были некоторые огрехи, в частности, партия Тайны в исполнении Сынмина. Она написана для контртенора. Голос Кима не мог точно передать нежность и боль красивых слов и хрупкой музыки. Но настроение было верным, а сама партия маленькой. И Минхо закрывал на это глаза. Ведь лучше эту семиоперу не ставили нигде в мире. А совершенство не достижимо. Так думал Минхо ровно до тех пор, пока в зале не погас свет и в середине третьего акта на сцену не опустилась Чарующая Ночь. Зал затих. Все знали, что на эту партию заявлен другой человек. Теперь ее исполняет не премьер театра. А это наводило на размышления. Сынмин был признанным гением. Ему рукоплескали единогласно и всегда. Кто посмел заменить его. И как это понимать. Пока было не ясно.       Минхо имел лучший обзор, самое удачное место. Ему было прекрасно видно того человека, который, медленно ступая по подмосткам, выходил на середину сцены. Вокруг него расцветали ненастоящие цветы, восходила проекция луны и мигали в искусственном туманном мареве звезды сваровски. Минхо вздрогнул, когда высокий стройный омега повернулся четко к нему лицом и поймал взгляд альфы. Это странное резкое движение – разворот всем корпусом, словно щелчок зажигалки высекло пламя. Голос необычайной красоты и силы медленно и плавно растекался по залу, заполняя сердца до краев. Омега пел, легко высвобождая дивную музыку эфира, рожденного дыханием ветра и перезвоном диких колокольчиков в полях… То темный бархат, блеск парчи,
 я ждал любимую, она
 очарованием в ночи
 придет неслышна и бледна…       Минхо знал партию Тайны наизусть. Но сейчас он ее слышал будто впервые. Так ее задумал автор, и так она должна звучать. В один момент альфе почудилось, что на сцене нет человека. Этот парень не омега и не альфа. Это сама Тайна явила себя зрителю, дабы он смог прочувствовать и понять, как действительно звучит ее голос.       Сквозь слезы Минхо слышал, как зал внизу взорвался аплодисментами после того, как человек на сцене закончил петь. Еще не приученный к подобному Хёнджин слегка растерялся. Он смог лишь неловко поклониться и взглянул на Минхо, словно ища у него поддержки. За роскошным ярким гримом невозможно было разглядеть человека, но прозрачные кристальные глаза омеги прожигали душу. Минхо подумал, что он мог бы сделать всё ради этих глаз. Лишь бы они светились счастьем и никогда не плакали. Минхо поднялся. Люди впервые увидели, как аплодирует стоя тот, кто не делал этого никогда…