𝐀𝐍𝐆𝐄𝐋 𝐎𝐅 𝐌𝐔𝐒𝐈𝐂

𝓒𝓪𝓶𝓮 𝓯𝓻𝓸𝓶 𝓹𝓪𝓼𝓼𝓲𝓸𝓷, 𝓪𝓷𝓭 𝔂𝓸𝓾 𝓰𝓪𝓿𝓮 𝓲𝓽 𝓪 𝓷𝓪𝓶𝓮 𝓣𝓱𝓮 𝓯𝓲𝓷𝓰𝓮𝓻𝓼 𝓪𝓻𝓮 𝓹𝓸𝓲𝓼𝓸𝓷𝓮𝓭 𝓵𝓲𝓴𝓮 𝓷𝓮𝓮𝓭𝓵𝓮𝓼 𝓲𝓷 𝓽𝓱𝓮 𝓭𝓻𝓲𝓿𝓲𝓷' 𝓻𝓪𝓲𝓷 𝓢𝓸 𝓼𝓶𝓲𝓵𝓮 𝓭𝓲𝓼𝓬𝓻𝓮𝓮𝓽𝓵𝔂 𝓐𝓼 𝔂𝓸𝓾 𝔀𝓪𝓽𝓬𝓱 𝔀𝓲𝓽𝓱 𝓼𝓾𝓬𝓱 𝓰𝓻𝓪𝓬𝓮 𝓝𝓸𝔀 𝓘 𝓶𝓾𝓼𝓽 𝓼𝓵𝓲𝓹 𝓪𝔀𝓪𝔂, 𝓑𝓾𝓽 𝓬𝓪𝓷 𝔂𝓸𝓾 𝓯𝓸𝓻𝓰𝓮𝓽 𝓶𝔂 𝓯𝓪𝓬𝓮 𝓞𝓾𝓽 𝓸𝓯 𝓻𝓮𝓪𝓬𝓱, 𝓸𝓾𝓽 𝓸𝓯 𝓽𝓸𝓾𝓬𝓱, 𝓗𝓸𝔀 𝔂𝓸𝓾'𝓿𝓮 𝓵𝓮𝓪𝓻𝓷𝓮𝓭 𝓽𝓸 𝓱𝓪𝓽𝓮 𝓼𝓸 𝓶𝓾𝓬𝓱

      Алкалоиды – сильнейшие яды из относительно доступных. Их легко достать и применить по назначению. Если знаешь, что с ними делать. Сынмин выбрал атропин. Белый кристально-чистый порошок без запаха и вкуса. Производное прекрасной Белладонны. Сонная одурь, смертельный паслен. Ему показалось это забавным. Красивая смерть для красивого человека. Хотя, если бы у него был выбор, Ким предпочел бы сотворить с Хёнджином что-то радикальное. Убил бы с особой жестокостью. Чтобы просто выместить на нем свою боль. Но, увы, не имел такой возможности. Поэтому, оценив всё трезво, Сынмин пришел на репетицию с уже готовым раствором яда в неприметной прозрачной бутылочке. Такой же как у всех.       Гензель и Гретель – опера в трех актах немецкого композитора с непроизносимым именем ( Энгельберт Хумпердинк ). Основой послужила всем известная детская сказка, в которой заблудившиеся в лесу брат и сестра попадают в лапы ведьмы. Но им удается перехитрить ее и сжечь в печи. Жуткая людоедская история, превращенная в красивую сказку. Опера по данному сюжету романтическая. У нее легкая музыка, несложное действие и красивые декорации деревенских домиков, солнечных полянок и мрачной лесной чащи. Она с успехом идет во многих оперных театрах мира. В основном под Рождество.       Хёнджин с Феликсом всю репетицию смеялись, подкалывая друг друга по поводу их будущих костюмов. — Господин Поль выдаст тебе деревянные башмачки и две косички, как у каждой прилежной немецкой девочки, — Феликс пихнул омегу в бок, смешно проигрывая бровями. Хёнджин заливисто смеялся и обнимал альфу за плечи. — Ну, мне хотя бы не придется все три акта ходить в образе пьнчуги – вязальщика корзин. — Он веники вяжет! Какие корзины, малыш? — притворно возмутился Феликс. Его роль отца семейства соответствовала низкому голосу альфы. — Вязал бы он корзины, может его дети не пошли бы с голоду в лес. — Господи, ужас какой! — всхлипнул омега.       Крис, наблюдавший эту картину и уже давно уставший от того, что Феликс вечно липнет к омегам, громко кашлянул в кулак, привлекая внимание. — Хватит прохлаждаться, — он взглянул на Хёнджина. — Где Сынмин? — Я тут, — омега спокойно бродил за кулисами в ожидании своих сцен с Хёнджином. Их будет много, и они все разноплановые. — Начинайте! — коротко бросил Крис. — Феликс, иди за сцену. Твои партии прослушаем потом. Начинаем сразу со сцены в лесу и до конца.       Крис развернулся и пошел в зрительный зал на свое обычное место. Хёнджин вздохнул и отпустил Феликса. Тот подмигнул омеге, похлопал по спине и быстренько убежал за кулисы.       Сынмин приблизился, сладко улыбаясь. Крис буквально сработал на все сто. Заставив их репетировать сразу все свои сцены, он их умотает. Хёнджин всегда выкладывался полностью. Даже на репетициях он сильно уставал. С него градом тек пот, и омега пил воду, чтобы прочистить горло. — Я знаю эту оперу, но никогда ее не пел, — шепнул Ким Хёнджину, когда они вдвоем шли на середину сцены. — Тут мы с тобой в одинаковом положении, — Хёнджин определенно был в настроении.       Его красивые глаза светились. Он улыбался ярко и солнечно. Его красота резала глаза. Сынмин ощутил, как к горлу подступает ком. Хёнджин на пороге своего полного расцвета. Он влюблен и счастлив. У него в жизни всё складывается замечательно. А впереди, кажется, так много времени в кругу друзей и близких. — Остановимся здесь, — тихо сказал Ким. — Так будет лучше всего.       Хёнджин согласно кивнул и замер напротив. Со своего места Крис смотрел, как омеги с выверенной точностью выстраивают мизансцену, располагаясь так, как их будет лучше всего видно и слышно. В этом плане мастером, бесспорно, был Сынмин. Он всегда знал, как выгодно подать себя на сцене. Хёнджин всё подмечал и невольно учился у него.       Вместе они работали слаженно и четко. Крис это видел. Его опытный режиссерский взгляд сразу цеплялся за неровности и мелкие детали. Тут же всё было прекрасно. Крис был абсолютно удовлетворен.       Оркестр тихо начал вступительную часть. Репетиция началась.       Петь подряд три акта тяжело. Но актеры входят в роль и не могут просто прекратить. Действие захватывает их. Игра – это почти всегда жизнь для того, кто погружается в образ своего героя. Сынмин, как отличный актер, это знал. Он видел, как Хёнджин вспыхивает, разгорается и пылает. Как проявляется в нем божественная искра таланта. Будучи также весьма одаренным, Ким понимал и чувствовал Хёнджина на тонком плане на всех уровнях. Их дуэты становились роскошным образчиком творческого союза. На сцене омеги смотрелись великолепно. Крис ментально потирал руки и предвкушал очередной аншлаг. В его труппе только лучшие, это факт. — Перерыв на пятнадцать минут! — Крис встал и поднял руки. — Последнюю сцену прогоним и по домам. Хор на выход! Остальные тоже. И Феликс! — Альфа поймал взгляд парня. — Не зевай, малыш. Соберись. Ким с Хёнджином еле доползли до декораций. Феликс шел следом. — Еще немного, и я выдохнусь. — Хёнджин сел на перекладину. — Феликс! Захвати водички. Пожалуйста. Омега улыбнулся, глядя, как альфа вприпрыжку бежит за водой. — Я сейчас, — Сынмин отошел к своей сумке за кулисами и вернулся почти сразу же. — Вот, держи.       Он протянул Хёнджину упаковку влажных салфеток для лица. Тот благодарно кивнул в ответ. — Спасибо, — Хёнджин шуршал, раскрывая обертку. — У меня уже пот глаза заливает. Феликс ходил, раздавая омежкам воду и весело с ними хихикая. — Держите. — альфа пихнул в руки Хёнджину и Киму бутылочки.       Свою Хёнджин сразу же опустошил. И даже не заметил, что вместо одной у Сынмина в руках каким-то образом оказалось две. Одну ему дал Феликс, а другую он незаметно вытащил из своей сумки, когда доставал салфетки. — Надо делать их хотя бы пол-литровыми, — рассмеялся Хёнджин. — Я ужасно хочу пить. — Действительно, — Сынмин протянул парню вторую бутылку. — Но маленькие просто удобней.       Ким открыл последнюю бутылочку и пил медленно небольшими глотками, наблюдая, как Хёнджин опрокидывает в себя свою почти залпом. Сынмин давно заметил, что Хёнджин пьет быстро, не глядя, проглатывая воду, словно мучимый жаждой в пустыне. Ничто не шевельнулось в душе Сынмина. Он не испытал радости или страха. Ему было всё равно. Он просто смотрел, как Хёнджин пьет отравленную воду, и не чувствовал ничего. — Последний рывок и по домам, — дефилировал обратно на сцену Феликс. — Умираю, есть хочу. — Я тоже, — Хёнджин выбросил пустой пластик в блестящий контейнер за кулисами. — Ну ничего. Осталось не больше часа.       Они пошли вместе, а Ким спокойно шел за ними, глядя прямо перед собой. Его сердце билось ровно. А когда он пел последние партии, его голос был безупречно чист. Не дрожал, не сбивался, а лился легко и свободно, как и должно было быть…

***

— В кабинет ко мне зайди. Разговор есть, — небрежно бросил Крис, когда Феликс уже собирался на выход.       Директор шел неторопливым шагом и, казалось, даже не смотрел в сторону альфы. Феликс растерялся и застыл на месте, глядя Крису в спину. — Иди. Чего стоишь? — Чанбин слегка пихнул Феликса в плечо. Хёнджин, стоявший тут же, схватил Феликса за руку. Отвел в сторонку, чтобы их не слышали. — У тебя по-прежнему с ним проблемы? — зашептал Хёнджин. — Я поговорю с Минхо, если хочешь. — Проблема только в том, что я не хочу, чтобы об этом знал Хан, — прошипел Феликс. — Не хочу его втягивать в эту грязь.       Чанбин стоял поодаль, не пытаясь подслушивать. Наоборот, он даже отошел подальше. Воспитание пересиливало любопытство. — Ты не должен замалчивать это! — Хёнджин дрожал. Ему было холодно, словно озноб охватывал всё его тело. Феликс коснулся ладошкой влажного лба омеги. — Тебе нехорошо? Ты весь горишь. — Устал, — отмахнулся Хёнджин. — Может простыл немного. — Иди домой. Прими ванну и ложись в кровать. — Феликс погладил омегу по щеке. — Тебе нельзя болеть и простужаться. Весь наш репертуар на тебе, малыш. Криса хватит удар, если ты заболеешь. — Всё хорошо, — улыбнулся Хёнджин. — Позвони мне, если что-то надумаешь. И я бы на твоем месте всё Хану рассказал. Когда любишь, ничего скрывать нельзя.       Феликс закусил губу и упрямо мотнул головой. Хёнджин – омега. Ему легко рассуждать подобным образом. Омег прощают даже падших. Общество лояльно к их грехам, ведь они слабый пол и во многом зависимы от альф. Альфе такое не простят. Феликс это знал. — Не волнуйся обо мне, — тихо сказал он. — Иди. Встретимся завтра. — Хорошо, — Хёнджин обнял Феликса и погладил по спине. Альфа ощущал странный жар от тела омеги. Словно тот действительно простыл.       Хёнджин с Чанбином пошли на выход. Феликс долго стоял и смотрел им вслед. Хёнджин оглядывался, махая рукой на прощание. Если бы Феликс знал, что видит омегу в последний раз, его сердце бы разорвалось от боли.       Когда в гулком пустом коридоре он остался совсем один, то спокойно развернулся и двинулся в сторону кабинета Криса. Время пришло. Деваться некуда. Все разошлись. В театре пусто. Вечерние улицы заметает первый декабрьский снежок, а фонари тускло мерцают в полумраке. Феликс снова один на один со своим страхом. Со своей болью. У него нет выбора, кроме как встречать ее как подобает. Лицом к лицу. — Проходи. Садись.       Крис заполнял формы отчетов для Минхо. В конце года у директора парижской оперы было слишком много работы, которую он должен выполнить лично и никому не мог поручить. — Что тебе надо? — Феликс стоял в дверях, не шелохнувшись. Странный вопрос. Он ведь знает, чего хочет Крис. — А то ты не знаешь, — словно прочтя его мысли, хмыкнул Крис. — Не стой в дверях. Это напрягает.       Феликс медленно приблизился и сел напротив директорского стола. В таком положении он давненько тут не был. В основном он на этом столе лежал. Сейчас же они сидели вдвоем в тишине, словно собираясь обсудить что-то по работе. — Как Хан? — Крис поднял взгляд и прекратил писать. Пальцы сжимали ручку слишком сильно. Феликс догадывался, что Крис мог знать. Но теперь это наверняка так. — Не смей, — процедил он сквозь зубы. — Даже не упоминай о нем. Выражение лица Феликса сказало Крису всё, что он желал бы знать. Альфа улыбнулся. Он медленно откинулся в кресле и произнес: — Я прослушивал твой телефон и следил за всеми твоими передвижениями. Я знаю, что вы практически живете вместе. Твои чувства к нему, скорее всего, серьезны. Насчет него не уверен. Но мне это не особо интересно. Феликс похолодел. Его руки непроизвольно сжимались в кулаки. Он всё понимал, но еще не осознавал масштабов. — Не впутывай его, — с трудом выдавил из себя Феликс. — Знаешь, что я сделаю? — Крис открыл ноутбук. — Я отправлю ему несколько моих любимых записей. Представляю его лицо, когда он это увидит.       Он щелкнул по клавиатуре и развернул ноутбук. Одного взгляда на экран было достаточно, чтобы понять, что Крис записывал их встречи у него в доме. Камеры были, похоже, везде. А в спальне всё снималось крупным планом с разных ракурсов. Зачем он это делал, Феликс догадался сразу. Для себя. Крис болен. Его одержимость – чистейший фанатизм. Таких людей ничто не остановит.       На экране Феликс видел себя, свое лицо, залитое слезами, искаженное сладкой мукой оргазма. Секунду он пытался осмыслить свои чувства. Но тело было быстрее. Разум просто отключился. Феликс вскочил на ноги, смахнул ноутбук со стола и кинулся на Криса. Перепрыгнул через стол, сбрасывая бумаги, разлетевшиеся по кабинету, словно листья с осенних деревьев. — Мразь! — шипел Феликс, вцепившись Крису в горло. — Ненавижу!       Тот спокойно сидел, даже не морщась. Ощущая такую желанную тяжесть тела парня на себе. Феликс даже не смог завалить Криса. Просто оказался у него на коленях и принялся душить изо всех сил. Которых явно не хватало.       Крис схватил его за бедра, дернул на себя, вжался в его тело с такой силой, что боль прострелила поясницу. Феликс резко пришел в себя, отпрянул, но было поздно. — Куда же ты? — хрипло прошептал Крис. — Не уходи. Можешь придушить меня еще раз. Мне нравится.       Феликс молча ударил Криса в челюсть. Со всей силы. Как только мог. Тот вздрогнул от неожиданности и боли, откинул голову назад, но не выпустил альфу из своей железной хватки. У Феликса сразу же заныла рука. А на скуле Криса краснел, наливаясь кровью, расплывчатый синяк. — Отпусти меня, — Феликс снова попытался встать. Но Крис держал его так крепко, что шансов не было. — Бесполезно, малыш, — Крис сплюнул слюну с кровью на пол. Его влажные черные глаза смотрели жадно, томно, в упор… — Я убью твоего омегу. Но сперва сломаю вашу милую семейную идиллию. Джисон не любит тебя. А после того, как узнает, какой ты грязный мальчик, то и вовсе возненавидит. Но не переживай. Он недолго будет причинять тебе боль своим присутствием и высокомерным презрением. Я пристрелю его, и мы благополучно о нем забудем. Это всего лишь эпизод в наших отношениях. Неприятный, гадкий, раздражающий. Но я решу эту проблему. И всё будет по-прежнему. — Ты больной! — выдохнул Феликс.       Из его распахнутых огромных глаз потоком хлынули слезы. Сама мысль о том, что Крис сделает что-то Хану была невыносима. Это сломало Феликса так быстро, что он сам не ожидал. Его плечи затряслись, а тело стало слабым. — Не стану спорить, я давно схожу с ума, — прошептал Крис. — А в последнее время меня кроет так, что я едва держусь. Знаешь, сколько раз я хотел прийти к вам среди ночи и пристрелить его в твоей постели? После чего просто трахнуть тебя там же, на кровавых простынях. Поверь мне, мысли об этом согревали меня холодными ночами, не давая окончательно сорваться в бездну. — В бездну? —голос Феликса дрожал. Он схватил Криса за волосы. Вцепился со всей дури, едва не вырывая их с корнем. — Ты давно на дне, Крис! Тебе некуда больше падать! Разуй глаза!       Феликс срывался на крик, но Крису было наплевать. Его не смущало уже ничего. Малыш у него в объятиях, такой горячий и близкий, а его слезы так прекрасны. — Иди ко мне, — Крис взял Феликса за горло.       Притянул к себе вплотную, пытаясь поцеловать. Феликс хрипел и вырывался. Бил Криса, как мог и даже пинал ногами. Но всё было тщетно. Тот словно перестал чувствовать боль. Удары достигали цели, но, казалось, не причиняли вреда. Словно комариные укусы. Крис мог бы трахнуть Феликса любым. В сознании и без, послушным и сопротивляющимся, расслабленным или напряженным. И Феликс это знал. Он задыхался, теряя силы и позволяя отчаянию захлестнуть себя с головой. Крис прижимал его тело. Гладил дрожащими руками, касаясь везде, как он привык. Он так давно не трогал Феликса, что словно наркоман от первой дозы после долгого перерыва, выпал из реальности практически мгновенно. Феликс уворачивался от поцелуев и жадных ласк, но долго бороться с Крисом всё равно бы не смог. — Перестань. Пожалуйста. Прошу тебя. Не надо. — Феликс расслабился и зашептал тихо, почти интимно. Крис всегда млел, когда Феликс заискивал и пытался быть мягче, выторговать себе передышку. — Брось его сам, — прошипел Крис, целуя альфу в шею. — Будь хорошим мальчиком. Я всё тебе прощу. — Я люблю его, — Феликс глотал слезы. Он запрокинул голову, глядя в потолок. Крис расстегнул ему рубашку и целовал ключицы, облизывая кожу, покрытую бледными веснушками. — Мне жаль, — Крис скользнул рукой под ткань рубашки, погладил грудь альфы, сдавливая и слегка оттягивая сосок. — Или ты сам его бросишь и приползешь ко мне. Или я убью его. А тебя покалечу. Ноги переломаю. Ты всё равно будешь моим. И мне неважно, по своей воле или через силу. Хочешь проверить серьезность моих намерений, валяй. Только не плачь потом, когда твой любимый омега сдохнет как собака. Клянусь, я прострелю ему башку у тебя на глазах.       Феликс хватал ртом воздух, но не мог вдохнуть. Его сердце сжалось в маленький дрожащий комочек, перестало биться и замерло. Он бы умер прямо сейчас с радостью. Лишь бы не знать, не слышать этих слов. Не представлять этого в своей голове. Крис целовал его соски, сдавливал в горячих ладонях ягодицы, терся о его пах уже вставшим членом сквозь мягкую ткань брюк и дышал горячо и влажно. — Я сам, — прошептал Феликс. — Только не причиняй ему вреда. Я не хочу, чтобы он знал. Крис оторвался на минуту. Поднял взгляд и повернул лицо Феликса к себе. Пристально посмотрел ему в глаза. Словно проверяя, лжет он или нет. — Будешь слушаться, я его не трону. Но не жди, что я забуду о том, как ты себя вел. Малейший просчет, и я заставлю тебя рыть могилу твоему любовнику. Или замуруем его у меня в подвале? Мешок с известью уже готов. Выбирай сам, как лучше поступить. — Не нужно… не говори так… — Феликс разрыдался в голос. Он был на грани истерики. Крис прекрасно видел, что сейчас он сломлен и может натворить дел. Отпускать его одного чревато. Но стоило рискнуть. — Посмотри на меня. — Крис взял его за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. — Давай договоримся. Ты сейчас пойдешь и расстанешься с ним. А завтра придешь ко мне. Сделай всё, как я сказал, и мы забудем об этом. Я даю слово, что не стану использовать Хана. Твои чувства к нему мне понятны. Но я ненавижу его. Желаю ему смерти так сильно, что мне зубы сводит. Ради тебя я всё могу забыть. Будь послушным. Докажи мне, что ты способен подчиняться. Жажду крови можно утолить другим способом.       Крис лизнул губы Феликса соленые от слез. Парень не противился. Просто расслабленно сидел, глядя в пустоту перед собой. Криса вполне устраивал этот вариант податливой безмолвной куклы, которую можно было пользовать как вздумается. Он поцеловал Феликса глубоко. Не встречая препятствий и сопротивления. Ощущая, как огонь бежит по венам, вспыхивая мгновенно.

***

      Минхо нашел Хёнджина в ванной. Тот стоял у зеркала, опираясь на край туалетного столика. Омега только что вышел из душа и был без одежды. По его бледной коже стекали бриллиантовые капли воды. — Что с тобой? — Минхо приблизился и коснулся ладонью обнаженного плеча омеги. Хёнджин горел, словно в лихорадке. — Все хорошо, — он улыбнулся, тряхнул влажными волосами и поднял глаза. Минхо на миг показалось, в них мелькнула искра боли. — Я вышел из душа, у меня закружилась голова. В глазах потемнело. Но сейчас всё прошло. — Ты устал? — Минхо обнял Хёнджина и притянул к себе. Придерживал его осторожно, обнимая за талию. — Идём, я отнесу тебя в кровать. — Всё нормально, — выдохнул Хёнджин. — Я просто немного устал. Репетиция была долгая. Меня уже в театре бросало в жар. — Ты заболел? — нахмурился Минхо. — Я вызову врача. — Перестань, — Хёнджин обвил руками шею альфы. Прильнул к нему всем телом. — Это просто переутомление. Я могу подсказать, что придаст мне сил.       Он поцеловал Минхо в губы. Так, как умел только он. Страстно и нежно. Альфа был слегка встревожен, но омега быстро успокоил его. Они целовались, распаляя друг друга, всё глубже и откровеннее. — Пойдем в кровать, — шепнул Минхо. Он хотел взять Хёнджина на руки, но тот, смеясь, выкрутился. — Со мной всё отлично, — Хёнджин тянул Минхо за собой. — Идём.       Они вышли из ванной. Хёнджин вел Минхо за руку и совершенно не выглядел уставшим или обессиленным. Минхо никак не мог понять, отчего у него так сильно ноет сердце. Словно предчувствует. — Ложись, — он легко толкнул омегу на постель. — Я хочу быть сверху. И не возражай. Хёнджин упал на спину и закинул руки за голову. — Слушаюсь, — его улыбка была так маняще сладка. — Я не смею тебе возражать. Ведь я люблю тебя.       Минхо каждый раз задыхался от этих слов. В устах его омеги они приобретали смысл и становились музыкой, ласкающей слух. Словами Хёнджин касался души Минхо. Заставлял трепетать всем существом. Изнывать от нежности. Невыразимой. Всеобъемлющей. Минхо снимал с себя домашнюю одежду торопливо, рвано, нервно. Его трясло от желания скорее коснуться, прильнуть кожа к коже, слиться со своим омегой в вечном сладострастном танце похоти. — Иди ко мне, — шептал Хёнджин, протягивая руки. Минхо переплел с ним пальцы и подался к нему. Лег сверху, ощущая, как жар чужого тела обволакивает, сводит с ума. — Я люблю тебя, — Минхо не мог себя сдержать. Целовал омегу в губы, щеки, скулы, шею. Облизывал его ушко, пуская стаи мурашек по рукам и спине. — Люблю тебя одного, малыш. Ты моя жизнь. И смерть. — Смерти нет, — шептал Хёнджин. — Любовь не умирает…       Минхо так хотелось верить в это. И он поверил. Слишком сладкая ложь становится правдой в наших сердцах. Хёнджин обнимал его, цепляясь за плечи. Не желал размыкать объятий и отдаляться даже на секунду. Целовал, не отрываясь, задыхаясь от нехватки воздуха. Дыша только им одним. И Минхо позволил утянуть себя на дно. Утопить в ласке и безумии. Он забылся в плену нежных рук человека, которого любил больше жизни. До конца не осознавая этого. Он поймет это скоро. Скорее, чем можно было подумать. — Обхвати меня ногами, малыш, — Минхо подхватил Хёнджина под ягодицы.       Омега был весь мокрый от смазки. Член альфы легко скользил между его ног. Хёнджин послушно обнял Минхо ногами за талию, раскрываясь полностью. Ему нравилось, что Минхо всегда вставляет сперва осторожно словно проверяя реакцию. А потом начинает бешено накачивать, не жалея и не слушая просьбы и мольбы. Хёнджин кончал под ним очень быстро. Минхо загонял его и не оставлял выбора. Это было полностью неуправляемое животное чувство, когда ты отдаешь себя на милость другого человека. И он управляет тобой, а твое тело предает тебя.       Но сегодня Минхо почему-то не спешил. Он медленно входил и двигался, словно раскачиваясь, заставляя омегу дрожать от нетерпения. — Сильнее, — шептал Хёнджин. — Еще… Он двигал бедрами, подгоняя альфу, но тот только смеялся. — Нетерпеливый мальчик. Не хочешь нежности? — Минхо целовал Хёнджина в шею и вставлял ему глубоко и резко. — Хочу. — срываясь, отвечал омега. — Я хочу тебя всего. Любым, Минхо. Каким ты хочешь, таким и будь. — Ты сладко лжешь, котенок, — Минхо прикусил омеге нежную кожу возле ключиц. — Я знаю, как ты любишь. Боюсь тебя заездить. Ты сегодня устал.       Хёнджин усмехнулся. Он провел ногтями по спине альфы, сдирая кожу. Он отлично знал, как раздразнить его. В их играх не было правил и они оба побеждали, когда сдавались друг другу. Минхо прижал Хёнджина к постели и трахал его глубоко и жестко. Не вынимая. Не давая вздохнуть и расслабиться. Хёнджин стонал, закатывая глаза, и бессвязно просил еще, еще и глубже…       Посреди ночи, когда Хёнджин почти провалился в сон, расслабленный и удовлетворенный, Минхо целовал его спину и слушал сердце. Оно билось ровно, успокаиваясь и замедляясь. Хёнджин уснул в объятиях своего альфы с улыбкой на устах. Чтобы никогда уже больше не проснуться.

***

      Глубокой ночью Джисон услышал, как Феликс тихо открывает дверь и входит в квартиру. Он сегодня задержался и пришел довольно поздно. Хан нехотя встал с постели и пошел к дверям. Встретить альфу и спросить, что случилось. Почему он так поздно.       Феликс стоял в темноте, не включая свет, прижавшись спиной к входной двери и даже не снимая обувь. Хан щелкнул выключателем. — Что с тобой? — сердце омеги рвано забилось.       Картина, представшая его глазам, была странной. Феликс стоял в верхней одежде. Его пальто промокло от таявшего снега. Влажные волосы растрепались и прилипли ко лбу. Глаза припухли, словно он плакал, а губы – словно он кого-то целовал. — Я пришел отдать ключи, — тихо произнес Феликс. Он кивнул на столик у зеркала. Ключи от квартиры Хана, которые омега дал ему два месяца назад, сиротливо лежали на глянцевой поверхности. — Что случилось? — Джисон приблизился, неотрывно глядя на голую шею альфы. Феликс, видимо, так шел по улице. Пальто нараспашку, рубашка расстегнута почти до груди. У основания шеи яркие пятна свежих засосов. — Я больше не могу быть с тобой, — голос альфы был таким глухим и низким, словно это говорил не он.       Хан всегда думал о себе как о сдержанном, холодном человеке. Всегда собранном, всегда спокойном. Его сердце было надежно спрятано в ларце на острове Буяне. Да и кто бы в здравом уме догадался о смерти на кончике иглы… — Что значит не можешь? — Джисон двинулся на Феликса. Глаза омеги пылали. — Какого черта? Я не слепой. Говори правду! Иначе я прирежу тебя тут же на пороге. Что это?       Хан рванул ворот рубашки альфы, обнажая следы, которые тот и не пытался скрывать. В ореховых глазах плескалась боль, и Хан отлично ее видел. Феликс просто не мог разлюбить за один день и изменить ни с того ни с сего. Тут явно дело не чисто. И Джисон доберется до сути, чего бы ему это не стоило. Феликс – его альфа. Черта с два он отдаст его кому-то. — Это именно то, что ты думаешь, — Феликс не лгал. — Я был с другим и ухожу к нему. — И не мечтай! — Джисон схватил парня за ворот пальто и дернул на себя. — Кто эта мразь, что пытается влезть между нами? Я лично его придушу.       Феликс не сопротивлялся и не спорил. Ему было безумно тяжело. От того, что Хан был так близко. Прижимался к нему. Ревновал. При других обстоятельствах Феликс умер бы от счастья, увидев своего омегу таким яростным собственником, цепляющимся за него. Он даже не мечтал о том, что Хан станет считать его своим. — Это неважно, — в глазах альфы застыли слезы. — Я должен уйти. Отпусти меня. Так будет лучше. Для тебя, малыш. Эти слова были лишними. Феликс это понял, но было поздно. Хан отпустил его и отступил. — Для меня? О чем ты? — в голове Джисона мгновенно закрутились шестеренки.       Ему почти сразу же всё стало ясно. Эркюль Пуаро вместе с мисс Марпл могут отдыхать. Им нечего противопоставить серым клеточкам Хана ”имел я вашу дедукцию” Джисона. Последние месяцы, да и вообще всё то время, что они были вместе, Феликс не строил планов. Словно у него нет будущего. Жил одним днем. Отдавался целиком и ни о чем не думал. Любил на разрыв аорты. Проживал каждый день как последний. Хан даже думал, что альфа смертельно болен и хочет все успеть до своей безвременной кончины от какой-то неведомой болезни. Феликс думал, что Хан ничего не замечает, но омега видел всё. Тот день, когда Феликс пришел избитым, лишь добавил улик в картину преступления. В голове Джисона давно висел стенд из полицейского участка, а все красные ниточки вели к темной загадочной фигуре неизвестного, который держит его альфу под колпаком и сейчас, похоже, развязка близка. Детектив Хан раскроет это дело на раз-два. Метод ловли на живца вполне подойдет. Дешево и сердито.       Охваченный эмоциями, Феликс не смог прочесть на лице омеги мыслей, молниями мелькавших в мозгу. — Я не тот, кто тебе нужен. И никогда им не был. Да и не смог бы стать. Я тебя элементарно недостоин. — Эти слова альфы еще больше прояснили картину.       Классика. Феликс делал что-то такое, что Джисону знать не нужно. Что, по мнению альфы, навсегда отвратит омегу от него. Он ничего не рассказывал именно по этой причине. Хан лихорадочно соображал. Значит, есть кто-то, кто прижал Феликса и шантажирует этой тайной. Или еще чем похуже. Возможно, есть угроза для самого Джисона, и Феликс просто не может поступить иначе. И это явно личное. Засосы на теле альфы – послание того, другого. Попытка рассорить и вызвать ревность. Любой бы повелся. Но только не Хан. — Уходи, — спокойно произнес Джисон.       Феликс замер и распахнул глаза. Словно не он только что упрашивал его отпустить. Хан откинул волосы с лица одним движением головы и улыбнулся. Его взгляд был мягким, пламя погасло, и прежний невозмутимый Джисон вернулся. Феликс смотрел, силясь увидеть хоть толику сожаления в глазах омеги. Тщетно. Хан непроницаем. Каким и был всегда.       Феликс с трудом заставил себя открыть дверь и выйти. Он пришел, чтобы расстаться, но покинуть этот теплый дом и человека, которого он любит, оказалось сложнее, чем он предполагал. На ватных ногах альфа спустился на первый этаж, вышел из подъезда и просто сел на лестнице у входа. Он не мог идти, не мог даже двигаться. Ему было нечем дышать. Грудь сдавило от подступающих из глубины сердца рыданий. Он сделал всё во благо. Но это было невыносимо тяжело. Хотелось лечь на эту заснеженную лестницу и умереть, глядя в пустое серое небо.       Джисон стоял у окна спальни и видел, как его альфа сидит внизу, не в силах отойти от дома, в котором он был по-настоящему счастлив. Дрожащими пальцами Хан набрал номер, который давненько не набирал. Долгие гудки в трубке прервал холодный мрачный голос: — Чего не спишь, бельчонок? Неужто понадобилась моя помощь? — Завались, Сонхва. — Хан поморщился. — Мне нужна информация и как можно скорее. В кратчайшие сроки. — Сутки, малыш, — голос в трубке явно принадлежал альфе. — Но если ты хорошо меня попросишь, я могу сделать всё еще быстрее. Хотя с тобой я предпочел бы долго… — У меня есть альфа, — фыркнул Хан. — И у него походу неприятности. Я скину тебе данные. Его номер на прослушку и сядь ему на хвост. Он не желает говорить, что происходит. Но я должен знать. — Не вопрос. Я весь к твоим услугам. Хан закатил глаза. Вот за что он не любил этого парня, так это за его подкаты по поводу и без.

***

      Минхо редко видел сны, но сегодня ему снилось, будто в их спальне настежь открыты окна, а декабрьский ветер свободно гуляет по комнате. Их огромная постель заметена снегом, и Минхо отчего-то в ней один. Его руки обнимают бестелесный снежный вихрь, исчезающий со вздохом. Холод зимней ночи пронимает до костей, и сердце остывает в бесконечном одиночестве.       Открыв глаза, Минхо осознал, что холод повсюду и не пропал вместе с дымкой сна. Хёнджин спал рядом, в той же позе, как и уснул. На боку, спиной к Минхо, обнимая подушку. Плечи омеги бледнели в сером утреннем полумраке. Минхо вздохнул и обнял Хёнджина, прижавшись к нему всем телом. Тот не проснулся. Не издал ни звука. И даже не пошевелился. Его тело было теплым и каким-то странно бессильным, инертным. Минхо поцеловал парня в плечо, в шею, в ушко… Страх удушливой волной накатил одномоментно. Хёнджин спал настолько глубоко, что не отвечал и не реагировал. Минхо не сразу смог понять, отчего дикий ужас сковал его сердце, и ему стало дурно даже не от осознанной мысли, но от предчувствия. — Малыш, просыпайся, — Минхо развернул парня на спину. Уложил на подушки.       Света было мало, но Минхо отлично видел, что Хёнджин сладко спит с выражением абсолютного расслабления на лице, даже с улыбкой на мягких губах. И не думает просыпаться. — Хёнджин? — Минхо убрал непослушные черные прядки со лба омеги.       Чистое лицо его любимого безупречно, безмятежно и безжизненно… Минхо резко сел в постели на колени. Его сердце взорвалось, набатом, разрывая тесноту ребер. — Хёнджин! — Минхо испугался звука собственного голоса в полной тишине. Ему казалось, он не зовет омегу, а кричит. Но по факту он лишь тихо сказал это вслух.       Он схватил парня за руку и дернул на себя. Мягкой тряпичной куклой тело омеги поддалось без малейшего сопротивления. Хёнджин не открывал глаз и не просыпался. Его голова легко запрокинулась назад в страшном беспомощном изломе. Минхо затрясло. Он понял, что это значит уже тогда, когда открыл глаза и ощутил такой узнаваемый холод могилы. Он уже держал на руках мертвое тело своего омеги, и это чувство невозможно забыть, испытав его лишь однажды. Жизнь уже покинула человека, но он еще не стал хладным трупом. Одеревеневшим и чужим. Он еще теплый и словно живой. Однако его сердце…       Минхо прижал к себе Хёнджина, пытаясь услышать его сердце. Но слышал лишь свое собственное. Безумно стучащее в жуткой тишине. — Детка, проснись… — шептал Минхо, не ощущая, что его лицо всё пылает от слез. Но эти слезы уже бесполезны.       Горячее юное сердце его омеги остановилось не больше получаса назад. В тот самый миг, когда Минхо видел во сне их холодную спальню. Снег укрывал их постель белым саваном смерти.

***

      Джисон бежал со всех ног, спотыкаясь и ничего перед собой не видя. Он примчался в морг на улице де ла Гранж в десятом округе Парижа сразу после звонка Минхо. Хан еще не осознал. У него не укладывалось в голове…       Старинное здание центрального морга, где раньше располагалась лаборатория патологической анатомии, было огромным зданием, полным света и пространства. Окна здесь во всю стену, а воздуха столько, что можно дышать полной грудью. Но повсюду сладкий запах смерти. И полная тишина. Хан остановился. Ему казалось, он дышит так оглушительно громко, что у него закладывало уши.       В центре коридора, напротив высокого арочного окна стоял Минхо. Его одинокая фигура в безупречно сидящем костюме так странно смотрелась здесь. В обители скорби. — Минхо? — одними губами прошептал Хан. Он протягивал к альфе руку, но тот лишь слегка повернул голову и взглянул на омегу.       Тот взгляд Джисон запомнил на всю жизнь. Он знал Минхо давно. И ему казалось неплохо. Но в тот момент ему почудилось, что он ошибся. Этот человек не Ли Минхо. Это кто-то другой. Мертвый черный взгляд сквозных провалов в пустоту не мог принадлежать человеку.       Джисон заставил себя приблизиться. Хотя всё его нутро кричало о том, что этого делать не нужно. — Минхо, что случилось? — Хан не узнал свой глухой и хриплый голос. — По предварительной оценке, у Хёнджина во сне остановилось сердце. Примерно под утро. К этому привел паралич дыхательных мышц, вызванный отравлением. Точные анализы и результаты вскрытия будут позднее. Но почти нет сомнений в том, что это атропин.       Минхо говорил монотонно и спокойно. Словно о ком-то, кого он даже не знал. Хан закрыл рот руками, чтобы сдержать рыдания, но на лице Минхо не дрогнул даже мускул. Ему не может быть безразлична внезапная смерть своего омеги. Тут что-то другое. Но Хан не понимал, что. — Как? Почему? — после непродолжительного молчания прошептал Хан. Омега говорил с трудом, до сих пор не в силах переварить случившееся. — У тебя уши заложило? — Минхо слегка склонил голову вбок. — Хёнджина отравили. Если ты еще не понял.       Минхо смотрел пустым мутным взглядом. И Хан внезапно начал понимать, что происходит с альфой. Того Минхо, которого он знал, тут больше нет. Спокойный, милый альфа умер вместе с его омегой. Остался зверь, не знающий жалости и не ощущающий боли. Так показалось Хану, и это предположение было весьма близко к истине. — Но кто? — выпалил Хан. Он опустил руки и стоял, мелко дрожа. — Это уже неважно, — Минхо смотрел на омегу, но будто сквозь него. — Организуй гражданскую панихиду в верхнем зале через три дня. И вызови мне начальника охраны. — В верхнем зале? Но он не открывался после реставрации. — Джисон слегка опешил, однако Минхо не дал ему договорить. — Я что, непонятно говорю? — лед в голосе альфы пробирал до мурашек. — Три дня на всё. Я хочу, Джисон, чтобы там были все. И не забудь пригласить того мальчика, что был замешан в истории с кислотой. Чонин, кажется.       Хан стоял ни жив, ни мертв. Гражданская панихида понятно. Если знаменитость умирает, с ним так или иначе придут проститься люди. Поклонники и зрители. Зачастую прощание происходит в главном зале, а после процессия едет на кладбище. Минхо требует верхний зал. Это странно. Под куполом оперы, в самом центре здания был оборудован огромный круглый зал по типу обсерватории. Купол двигался и открывался. А на центральной арене под открытым небом в прошлом веке ставились интереснейшие перфомансы. Сейчас же помещение не использовалось вовсе. Слишком высоко. Семь пролетов по старинной лестнице в здании без лифтов. Не каждый сподобится туда забраться. Что это за панихида такая, что на нее будет настолько сложно попасть? Хан подумал об этом, но упустил другую важную мысль. Отчего Минхо не просит решить вопросы с кладбищем? Или хотя бы не закажет склеп на территории своей резиденции. Хан не знал, что обряд погребения Минхо уже продумал. — Не будет ли странным приглашать на панихиду того, кто подозревался в покушении на усопшего? — тихо и словно самому себе произнес Джисон. — Кто не явится добровольно, того приведут силой, — коротко ответил Минхо. — Все, кто знал Хёнджина, должны иметь возможность достойно проводить его в последний путь. Это понятно?       Хан коротко кивнул. В его сердце упрямо стучалось дикое, тревожное чувство. Но он за последние дни испытал столько эмоций и волнений, что всё смешалось, и отделить зерна от плевел в этом хаосе чувств омега не мог. Он понимал, что всё это неправильно и страшно. Но словно онемел, оглох и стал беспомощным перед жестокими жерновами судьбы. Хлопнула дверь кабинета, и к ним в коридор вышел высокий альфа в стерильном защитном комбинезоне. — Всё готово, господин Ли, — альфа поклонился. — Обеззараживание для транспортировки завершено, артериального бальзамирования вполне достаточно. Можете забирать. — Спасибо, — Минхо шагнул было к дверям в кабинет, как Джисон схватил его за руку. — Ты не оставишь его в морге? — Хан распахнул глаза в ужасе и смятении. Он не понимал, что происходит с его другом и начальником. Словно от Минхо осталась одна оболочка, а этот странный черствый человек в дорогом костюме его жестокий брат-близнец. — С чего бы вдруг я должен оставлять своего омегу в этом убогом холодильнике? — Минхо скривился и отбросил руку Хана. — Не нужно хватать меня при людях, Ханни. Нас могут не так понять. Хан отступил в оцепенении. Минхо смерил его холодным взглядом и добавил. — Я дал все распоряжения, можешь идти.       Не глядя больше на Джисона, Минхо вошел в кабинет и хлопнул дверью. Хан остался стоять в залитом светом коридоре, словно в чистилище на вокзале Кингс-Кросс. Застрявший в неизвестности между мирами.

***

      Отдельный кабинет для бальзамирования представлял из себя просторный зал с такими же высокими старинными окнами, как в коридоре. Все вокруг было хромировано-белым, стерильно прозрачным, чистым и немым. Навязчивый запах формалина так быстро въедался в одежду и волосы, что Минхо казалось, он теперь будет вечно чувствовать его. На высоком металическом столе лежал Хёнджин. Такой же красивый, как при жизни. Безмятежный и спокойный. Только вот его тут не было. Это лишь тело, аккуратно выпотрошенное и зашитое. Накачанное специальными веществами через кровеносные артерии. Такое же стерильное, как и всё вокруг. Минхо подошел к краю стола и протянул руку. Он не мог удержаться, чтобы не коснуться тонкого длинного шва на животе после вскрытия. У омеги уже нет внутренних органов. Там впитывающие гранулы танатосорба, не позволяющие жидкостям влиять на состояние тела. На бедре был виден небольшой след от укола. Через бедренную артерию в тело вводили формалин.       Минхо склонился, пристально рассматривая лицо Хёнджина. Его прекрасные глаза уже не смогут открыться. Их заклеивают танатоклеем, в ноздри и уши вводят специальные тампоны, затыкая все возможные отверстия. Но так, что их практически не видно. А вот крестообразные стяжки на внутренней поверхности губ всё же можно разглядеть. Рот сшивают специально, чтобы не открывался.       Минхо хотел бы, чтобы то, что пишут в книгах и показывают в кино, было правдой. Человек, теряя близкого, сходит с ума, впадает в эмоциональный анабиоз, безмолвный ступор. А после не помнит, как жил, ел, передвигался. Как выполнял ежедневную рутину и не замечал времени в отсутствии того, кого он любит, но уже никогда не сможет обнять. Минхо запомнил всё. Холод остывающего тела, постепенно становящегося твердым и негнущимся. Трупный сизый оттенок синеющих губ, всё еще таких же красивых, застывших в мягкой улыбке спокойного сна. Этот же мертвый сине-серый оттенок появляется на ногтевых лунках. Он незаметно проступает в нежных местах тела, придавая ему болезненный и странный вид. Но главное – это ощущение нереальности происходящего. Ты никак не можешь объять и полностью прочувствовать одну единственную мысль. Смерть – это конец. Ничего нет. Вчера твоя жизнь была наполнена смехом, любовью и смыслом, а сейчас ты не можешь поверить в то, что это вообще существовало. Что такое время было и ты проживал его, не заботясь ни о чем. Думая, что впереди вся жизнь. Да и что это значит? Вся жизнь. Она бывает лишь до смерти. Вот он, отмеренный тебе отрезок пути. Ты прошел его и всё. Тебе не о чем больше думать, не о чем мечтать, ты ничего не ощущаешь и тебе всё равно.       Тем зимним утром, проснувшись в постели рядом с трупом своего омеги, Минхо долго не вызывал скорую. Больше часа. Он отчаянно рыдал, пытаясь принять новую реальность, и разговаривал с безжизненным телом, словно Хёнджин мог его слышать. Словно был в комнате, просто не мог ответить. Минхо помнил всё, что говорил в тот час, о чем просил и даже умолял. Кого угодно. Бога, дьявола, судьбу. Но ни от кого не получил ответа. Потому что никого нет. В своих фантазиях мы можем воображать, что заблагорассудится. Но уверен человек может быть только в том, что он родился и однажды умрет. Вот всё, что есть на руках. Крыть нечем, а все тузы в колоде давно вышли из игры. — Поедем домой, — прошептал Минхо, касаясь пальцами холодных губ омеги. — Тут слишком светло, малыш… Режет глаза.

***

      В театре новость о смерти Хёнджина была подобна грому среди ясного неба. В один миг рухнуло всё. Основной репертуар был заточен под омегу, и теперь Крис оказался в ситуации, выйти из которой без потерь надо ещё было умудриться. Феликс, с раннего утра ходивший тенью себя былого, узнав о том, что случилось, сразу побежал искать Чанбина, так как очень волновался за альфу. Чанбину действительно было плохо. Ему сообщили утром, сразу как тот пришел на работу. Его реакция была по-детски простой. Он сперва не мог поверить, а позже разрыдался. К тому моменту, как в гримерку Хёнджина прибежал Феликс, Чанбин уже порывался ехать в резиденцию Минхо, чтобы своими глазами увидеть своего мальчика. Альфа отчаянно желал выяснить, что случилось. Феликс едва успокоил Чанбина. А вскоре Крис сделал срочное заявление для прессы и собрал труппу для экстренного совещания.       На собрание явился и Джисон. Феликс смотрел на омегу глазами побитой собаки. За этим пристально наблюдал Крис. Несмотря на ужасные события, способные кого угодно выбить из колеи, Крис держал руку на пульсе и лавировал в сложившихся обстоятельствах как мог. — Официально у нас объявляется траур минимум на неделю, — голос Криса звучал в абсолютной тишине. — Хан сообщил мне, что прощание с нашим другом и коллегой, покинувшим нас так безвременно и внезапно, состоится через три дня в верхнем зале. — В верхнем? — подал голос Сынмин. Всё это время он не отсвечивал и вел себя тише воды, ниже травы. — Почему не внизу? — Это приказ Минхо, — не дал вставить слово Крису Джисон. — Верхний зал готовят специально. Он отдал распоряжение начальнику личной охраны. Я занимаюсь организацией. Этот вопрос не обсуждается. И по поводу присутствия. Должны быть все. Минхо так хотел. — Естественно, все придут, — Крис поднял руки, успокаивая окружающих и снижая градус волнения. — Не будем пререкаться. Сказано в верхнем зале, значит, так и поступим. Минхо – хозяин здесь. Хёнджин его омега. Пусть решение останется за ним. А мы просто выполним то, что скажут.       Среди встревоженной и напряженной толпы Чанбин, не стесняясь, плакал в объятиях Феликса. Невысокий щуплый альфа утешал и успокаивал широкоплечего здоровяка, и это смотрелось комично и болезненно. Словно боль этого большого жизнерадостного человека была априори сильнее, чем боль кого-то не столь веселого и пышущего здоровьем. Дико видеть тех, кто всегда поддерживает других, сломленными. Это зрелище на самом деле ужасно. Будто последний оплот сдается непримиримой буре.

***

      В каменных подвалах старинного здания отеля Субиз, как в катакомбах Парижа, было сухо и холодно. Идеальное место для склепа. Минхо всерьез подумывал оставить Хёнджина тут. Если бы тот умер своей смертью. От старости либо болезни. Но, по данным отчетов коронера десятого округа, омегу отравили весьма сильным алкалоидом без цвета и запаха. Вскрытие дало полную картину произошедшего, которая не оставляла сомнений в том, что это случилось в тот момент, когда Хёнджин был на репетиции. Состав яда был достаточно странным. Его отложенное действие не было типичным. Возможно, человек, который его приготовил, знал точную дозировку для подобного эффекта или же смешал атропин с чем-то. Сейчас уже выяснить это не представлялось возможным. Об этом знал лишь тот, кто это совершил. Минхо не стал предполагать, кто это мог быть. Он просто методично вспоминал всех, с кем Хёнджин общался в последнее время. Всех, кто был с ним близок и мог ему навредить. — Нужно было запретить тебе работать, — Минхо вздохнул. — Это мой просчет. Моя вина. И мне придется искупить ее, малыш. Я думаю, так будет справедливо.       Приглушенный свет рассеивал полумрак, освещая просторное помещение без окон. На невысокой тахте, обитой мягким красным бархатом, лежал труп красивого парня с черными как смоль волосами. Он был одет в белую свободную рубашку и простые черные брюки из мокрого шелка. Рядом в мягком кресле сидел мужчина и, откинувшись на спинку, задумчиво разговаривал с тем, кто не мог его услышать. Любой, кто увидел бы эту картину, случайно спустившись в подвалы отеля Субиз, похолодел бы от ужаса и не понял, что тут происходит… — Хан влюблен в меня. Он всегда относился к тебе предвзято, — Минхо сцепил руки в замок, глядя в пустоту перед собой. — Криса я предупреждал отдельно. Его попустительство и вопиющая халатность привели к тому, что в театре было опасно находиться. А ведь он прекрасно знает меня. И я уверен, не рассчитывает, что это сойдет ему с рук. Твой вечный поклонник с этими его безумными подарками. — Минхо усмехнулся. — Чанбин меня раздражал. С самого начала. Вот уж кого мне нисколько не жаль. А тот факт, что ты всегда был к нему лоялен и защищал, вообще меня выводит из себя. Я чертов ревнивец. Но стыдиться тут нечего. Ты для меня всё. Меня не трудно понять. Ким меня вымораживает. Ему бы я поставил отдельный трон в сердце пекла. Но, боюсь, он и там сможет заработать авторитет и обрасти связями. Не успеешь оглянуться, Сынмин уже сплетет паутину лжи и станет успешно дергать за ниточки, преследуя только свои интересы. А что касается того мальчика, чье лицо теперь полностью соответствует его нутру, так ему сам бог велел сдохнуть в нечеловеческих мучениях.       Минхо медленно сполз с кресла и, стоя на коленях на холодном каменном полу, осторожно обнял ледяное, закостеневшее тело омеги. Положил голову на твердый, словно у манекена, живот, как он делал раньше, когда это тело было теплым и живым. — Тут везде так холодно. С самого утра. Я никак не могу согреться. — прошептал Минхо. — Я не знаю, сколько нужно огня, малыш, чтобы хоть немного растопить этот лед в моих венах…

***

— Я не пойду, — Чонин нехотя отпихивал Кима.       Объятия омеги, словно ласковые путы ядовитого плюща, порабощали тело и разум. Чонин и хотел, и избегал прикосновений. Ему казалось, что как раньше быть не может, и Сынмин с ним только из жалости или чувства долга. — Пойдешь, — Ким пытался поцеловать его, но Чонин всячески уворачивался. — Не лишай себя удовольствия увидеть его в гробу. Я ни за что не пропущу это зрелище. И тебе не советую.       Ким уже давно привык к тому, что лицо его омеги теперь обезображено и уже никогда не будет красивым как прежде. Но, как выяснилось, ему на это наплевать. Его чувства никуда не делись, и ни о жалости, ни о чувстве долга Ким не думал в тот момент, когда сжимал парня в своих объятиях. Чонин не давал себя целовать, всё время отворачивался. Но Ким всё равно его раскладывал и трахал как хотел. Он отлично знал, как и где его трогать, чтобы омега терял голову и контроль. — Тебя жизнь ничему не учит, — рассмеялся Чонин. — Вполне достаточно, что ты его убил. Тем самым ты подставил Криса и вогнал в депрессию Минхо. Всем сестрам по серьгам. Можешь считать профит от смерти Хвана трехсотпроцентным.       Пользуясь тем, что Чонин расслаблен и смеется, Ким быстро завалил его на спину и прижал к кровати, навалившись сверху. — Всё, — выдохнул он. — Теперь никуда не денешься. Чонин резко отвернулся, избегая поцелуя, и Ким поцеловал его в шею слева, там, где кожа была не задета. — Можно я хотя бы лягу на живот? — тихо прошептал Чонин. — Не хочу, чтобы ты на меня смотрел. — Нельзя, — усмехнулся Ким, целуя парня в ушко. — Я люблю тебя. Ты мое двуликое чудовище, и я никому тебя не отдам.       Чонин хотел смеяться и плакать. Он уже месяц посещал психолога, но сеансы ему казались сущей ерундой. Сынмин вылечивал его душу быстрее и вернее. Когда любил его так безоглядно и горячо.       Естественно, он поступил так, как сказал Ким. Пришел на гражданскую панихиду вместе с ним. Сынмин посоветовал ему прикрыть лицо черной вуалью, чтобы люди не глазели. Чонин шел позади своего любовника, словно прячась за его спиной. На нем был струящийся шелковый черный костюм, а в руках пышный букет черных роз. Омега был похож на ангела смерти, прекрасного и ужасного одновременно.       Снежным декабрьским днем возле здания парижской оперы собирались только те, кто знал покойного и непосредственно работал с ним. Минхо велел Хану строго следить за тем, чтобы прибыли все, кого он указал. И Джисон выполнял поручение со свойственным ему педантизмом. Проверял всё лично. В безликой траурной толпе Хан увидел бледное лицо Феликса. Тот вновь бросал взгляды на омегу как обычно. Джисон закусил губу. Сейчас не место и не время, но надо выцепить альфу и поговорить с ним. Еще два дня назад его друг и старый знакомый Пак Сонхва, военный атташе при дипмиссии Кореи во Франции, достал через официальные каналы всю информацию о Ли Феликсе, какую только можно. Прослушка его личного номера дала однозначный ответ. Альфа звонил и принимал входящие только с номера директора Опера Гарнье Кристофера Бан Чана. Тот разговаривал с парнем пять раз по десять-пятнадцать минут и обсуждал лишь их совместное времяпрепровождение. Крис сетовал на то, что сейчас они встретиться не могут в связи с загруженностью и внезапно появившимися проблемами. Но после того, как шумиха уляжется, Феликс должен был приехать к своему директору на домашний адрес. Так же велись разговоры о том, как Феликс расстался с Джисоном. Крис требовал отчета. Феликс честно рассказал. Хан всё понял, когда Сонхва прислал ему кучу видео с камер, уличных или с парковки театра. Феликс раньше регулярно посещал Криса. А на видео с парковки было прекрасно видно, как Крис целует альфу в своей машине. Хан, конечно, подозревал, что Феликс что-то скрывает, но такого явно не ожидал. Теперь он не знал, что думать. Крис, похоже, шантажировал Феликса этой связью и не хотел отпускать. Но что думал сам Феликс, Джисон не догадывался. Он хотел спросить альфу прямо. И ждал подходящего момента.       Когда последние собравшиеся вошли в здание, Хан оглядел опустевшее крыльцо перед парадным входом. Снег, пушистый и мягкий, ложился на блестящий гладкий мрамор. Скоро ярмарки. Вдалеке за площадью уже возводили временные павильоны. Рождественские дни самые теплые, несмотря на мороз в это время года. У Джисона щемило сердце. Ему хотелось гулять в веселой толпе зевак и покупателей среди ярких рядов всевозможных товаров и выбирать подарки любимым, а не стоять целиком одетым в черное на холодном ветру, словно брошенный щенок у дверей. «Минхо сейчас тяжело, но он оправится» с надеждой думал Хан. Омега не знал и не чувствовал, что этот пункт конечный. Они прибыли и дальше поезд не идет. — Проходите внутрь, господин Хан, — высокий альфа в возрасте кивнул Джисону.       Начальник личной охраны Минхо. Хан знал его, но редко общался. Альфа сам закрывал массивные двери театра. Было что-то в этом странное. А еще Хану очень не понравился взгляд альфы. У Джисона стало неспокойно на сердце. Таков уж он уродился. Его мозг мгновенно подмечал детали и разглядывал под микроскопом любую мелочь. Тут что-то не чисто. Хан догадался сразу.       На главной лестнице в фойе Джисон оглядывался по сторонам, ища, за что бы зацепиться взгляду. Ему казалось, что-то происходит, но что конкретно… Люди уже почти все собрались наверху. Хан взглянул наверх и увидел несколько человек охраны возле дверей в зал. Они внимательно смотрели, кто входит внутрь. Ничего необычного в этом не было. Массовые мероприятия, пусть даже и такие печальные, требуют пристального наблюдения. Всё-таки это их работа. Джисон успокаивал себя, хотя сердце его бешено билось.       В зале всё было слишком роскошно. Явный перебор. Черный и алый бархат, море белых лилий везде по периметру. От их горького аромата можно было задохнуться. Лилия – цветок смерти. Верхний зал утопал в их тонких белых лепестках. В этом зале не было окон. Открывалась только крыша. Поэтому очень скоро в помещении стало трудно дышать. Джисон выискивал взглядом Минхо. Альфа стоял на невысоком постаменте в центре зала. У огромного, неприлично шикарного гроба своего омеги. Хан заказывал его лично в лучшем похоронном бюро страны. Его стоимость была баснословна. Но Минхо хотел только такой.       К гробу по одному подходили люди. Чтобы оставить цветы или просто проститься с тем, кто был им дорог, кого они знали, любили или ненавидели. — В гробу он прекрасен, как ангел, — шипел Чонин, вцепившись в руку Кима. — Такая потеря. Чудовищно. — Он умер во сне, — шептал, склонившись к уху омеги, Сынмин. — Слишком легкая смерть. Но это всё, что я мог. Надеюсь, ты удовлетворен? — И да и нет, — Чонин дернул плечами. — Прекрасно, что он сдох. Жаль, что не мучился. — Ты ужасен, — фыркнул Ким. — Как и ты, — за черной полупрозрачной вуалью мелькнула тень улыбки на обезображенном лице.       Чанбин, белый как мел, шел к гробу с огромным букетом кроваво-алых роз. Он смотрел на Хёнджина, и ему казалось, будто тот просто спит. Подойдя ближе, Чанбин поравнялся с Минхо. Альфы кивнули друг другу. — Я знаю, как он был тебе дорог, Чанбин, — тихо произнес Минхо. Он говорил спокойно, но в голосе была сталь. — Ты не против, что твой подарок он заберет с собой? Минхо кивнул в сторону гроба, и Чанбин обомлел. Сразу было не видно, но вблизи сложно было не заметить огромного бриллианта на бледной руке покойника. — Не против, — глухо ответил Чанбин. — Я бы и сам последовал за ним… Минхо повел плечами и слабо улыбнулся. — Это легко можно устроить.       Этот странный разговор невольно подслушал Феликс, стоявший за спиной Чанбина. Альфа очень переживал о своем друге. Ему было страшно за него.       Крис приблизился со скорбным видом, вздыхая искренне и совершенно не притворяясь. От забот последних дней он явно заработал себе не одну прядь седых волос. Что теперь делать с репертуаром и где искать замену Хёнджину, альфа не знал.       Минхо осматривал толпу, удовлетворенно замечая, что собрались все. Что ж. Всё готово. Пусть каждый простится, и можно приступать. Феликс отвел Чанбина от гроба и усадил возле стены. — Может, тебе водички? Я могу принести, — тихо спросил он. — Не надо, — отмахнулся Чанбин. — Тут жутко душно. — Альфа расстегнул ворот рубашки. — И воняет ацетоном. — Это лилии, — Феликс коснулся ладонью лба мужчины. — Я пойду в уборную. Принесу тебе влажное полотенце.       Чанбин кивнул, безмолвно соглашаясь. Феликс двинулся в сторону выхода. У дверей он неожиданно столкнулся с проблемой. Охрана не хотела его выпускать. Вежливо и культурно ему сообщили, что уборные на этом этаже закрыты. И нужно вернуться в зал. — В смысле закрыты? — заметив это, к дверям подошел Джисон. Он вдруг подумал, что это шанс перекинуться с альфой парой слов наедине. — Зал покидать запрещено, — коротко ответил охранник. Его глаза смотрели на Хана холодно и цепко. — Еще чего, — хмыкнул омега. Он схватил Феликса за руку и потянул за собой. — Идем. Я знаю, где уборные работают. Они вышли за дверь, и Феликс примирительно сказал, обращаясь к охране: — Я только намочу полотенце и вернусь. Моему другу плохо.       Джисон же молча тянул альфу за собой. Охранники переглянулись, но ничего не сказали.       Они спустились по лестнице на этаж ниже и свернули к уборным. Феликс млел, грея лапку в руке омеги. Ему хотелось плакать. Они не разговаривали и не прикасались друг к другу три дня. Три невыносимо долгих дня, которые Феликс провел почти без сна на успокоительных. Никак не мог совладать с собой и перестать думать о Хане.       Джисон впихнул альфу в уборную и захлопнул дверь. Феликс вздрогнул и пришел в себя. Джисон замер, прижавшись спиной к двери. Он смотрел на Феликса в упор, и тому на миг показалось… — Я всё знаю, — срывающимся голосом произнес Хан. — Насчет тебя и Криса.       На несколько мгновений воцарилась тишина. Феликс пытался осмыслить сказанное, Джисон наблюдал за реакцией альфы. Ему было важно понять, сможет ли Феликс пересилить себя и рассказать правду сам. — Что ж, — Феликс поднял глаза. — Не буду спрашивать, как ты узнал. Но отрицать нет смысла. Это правда. Они смотрели глаза в глаза всего несколько секунд, прежде чем кинуться в объятия друг друга. — Почему ты не сказал? — шептал Джисон.       Феликс жадно целовал его в шею, шарил дрожащими руками по телу, пытаясь забраться под одежду, коснуться голой кожи. — Он сказал, что убьет тебя, — выдохнул альфа. — И что ты возненавидишь меня за то, какой я. — Какой ты, Ликси? — Хан прикусил альфе ухо. Шептал влажно и горячо, делая Феликса слабым и мягким. — Тебе нравится секс с альфами и ты этого стыдишься? Феликс отпрянул, распахнув глаза. — Ты с ума сошел? Крис меня заставил. И заставлял всё это время. Единственный, с кем мне нравилось, это ты… — Заставил? — Джисон нахмурился. Он постепенно начал складывать всё в полную и ясную картину. — Ты не хотел с ним быть? Тогда почему? — Что почему? — Феликс отступил на шаг. — Я не тот, кто тебе нужен, Хан. Разве ты этого не понимаешь? Я слабак. Крис загнал меня в угол, потому что я ничего не могу сделать против. Никак не могу дать отпор. Я пытался. Это кончилось тем, что он угрожал убить тебя! И он это сделает, поверь мне. Ты не знаешь его. Он болен. У него конкретные беды с башкой! Я не хочу тебя втягивать в ужас, который стал моей жизнью. Вот уже несколько лет. Крис забрал меня из Сиднейской оперы подростком. Насиловал и принуждал. Я испорченный, сломанный человек. Если это отразится на тебе… Я не могу на это пойти. Ты должен понять. Ведь ты единственный, кто мне дорог. Я хочу лишь уберечь тебя!       Джисон стоял, холодея от ужаса. Он думал, что всё понимает, но это было не так. Он не знал, в какую бездну заглянет, узнав правду. Она оказалась без дна…

***

— Я очень рад, что вы все собрались здесь и пришли проводить в последний путь моего любимого человека, который, без сомнения, оставил след в сердце каждого из вас, — холодный голос Минхо звучал под сводами зала, и все слушали, затаив дыхание.       Дышать и правда было нечем. Единственный выход из зала зачем-то закрыли, и воздуха в замкнутом пространстве стало явно не хватать. Спертый резкий запах лилий был настолько сильным, что кружилась голова. Но всем было стыдно прерывать церемонию, поэтому каждый терпел, как мог. — Я долго думал над тем, как похоронить Хёнджина, — Минхо достал из кармана маленький пульт. Нажал на кнопку и постамент с гробом в центре зала внезапно сдвинулся с места. Слегка поднялся над полом и остановился. Минхо приблизился и запрыгнул на него. — Тут много интересных механизмов в этом зале, — задумчиво произнес он. — И крыша тут открывается, как многие, наверно, знают. — Может ее приоткрыть? — хмыкнул Крис. — Тут совершенно нечем дышать. Минхо метнул на него пылающий черным огнем ярости взгляд. — Зачем тебе дышать, Крис? Ты скоро умрешь. В зале повисла гнетущая тишина. Все смотрели на Минхо, словно видя его впервые. — В Индии, когда умирал муж, жена бросалась в его погребальный костер от горя, сгорая вместе с ним, — произнес Минхо.       В дальнем углу зала, прямо над запертой дверью вспыхнула искра. Там был установлен один из датчиков, запрограммированный на определенное время. По всему залу их было множество, и очень скоро они начнут вспыхивать один за другим. От этой искры тяжелые черные портьеры, насквозь пропитанные легковоспламеняющейся жидкостью, мгновенно загорелись. Люди, не понимая, что происходит, в панике пытались двинуться к дверям. — Древних воинов хоронили вместе с их оружием и лошадьми, — спокойно продолжал Минхо, не обращая внимание на то, что огонь быстро сжирает богатое убранство зала, наполняя помещение едкой гарью. Те, кто будут пытаться прорваться к дверям, задохнуться первыми. Двери были закрыты намертво. Изнутри их открыть невозможно. А больше выходов отсюда нет. — А великих правителей на тот свет иногда сопровождали их рабы и жены. Добровольно или силой. — Минхо! — Крис с красным от ярости лицом пробрался к постаменту. — Что ты устроил? Двери закрыты. Ты хочешь, чтобы мы все тут задохнулись? — Нет, — Минхо ухмыльнулся страшной улыбкой-оскалом. — Викинги верили, что чем выше дым от погребального костра, тем лучше за последней чертой будет тому, кого сжигают. Я сложил костер для своего ангела. Такой, который будет виден отовсюду. И вы все сгорите вместе с ним…       Крис не успел осознать сказанное. По всему залу стали быстро вспыхивать искры, поджигая всё новые и новые точки по периметру. Огонь охватывал душное помещение очень быстро. Но чтобы разгореться в полную силу, нужен кислород. Минхо нажал кнопку на пульте, и постамент, на котором он стоял вместе с гробом своего омеги, медленно поехал наверх. Крыша со страшным скрежетом приоткрылась, свежий зимний воздух затянуло в помещение.       Люди в ужасе метались и кричали, задыхаясь от дыма и напрасно пытаясь найти хоть какую-то лазейку в этом жутком огненном кольце. Возле дверей уже лежали без сознания те, кто хотел выбраться наружу, но не смогли. Очень скоро на них стали падать со стен пылающие черные портьеры.       Крис кинулся к поднимающемуся постаменту и в последний миг ухватился за него руками. Повис в воздухе, глядя на Минхо бешеным взглядом. — Убийца! — орал он в ярости. — Сумасшедший! Крис тянул к Минхо руку, с трудом удерживаясь на краю уезжающей под крышу платформы. — Я предупреждал тебя, Крис, — Минхо подошел к краю и взглянул на полыхающее внизу море огня. Там, словно живые факелы, кричали и метались, сходя с ума от боли, люди. — Кто-то из вас убил моего омегу. И ты думал, что я оставлю хоть кого-нибудь в живых? Какая недальновидность. Минхо с размаху ударил Криса ногой по лицу. — Отправляйся в ад, мразь! Горите все, ублюдки! Если бы можно было сжечь всё трижды, я бы это сделал!!! — Минхо исступленно кричал в огонь, со всей силы избивая ногами цепляющегося за платформу Криса.       Тот был силен и не желал разжимать рук. Хватался за жизнь из последних сил. Но всё же не смог продержаться долго. Минхо разбил ему в мясо лицо и отбил руки. Почти без сознания от боли Крис сорвался вниз. Минхо, тяжело дыша, смотрел, как огонь жадно поглотил его.       От нестерпимого жара становилось дурно. Крыша открылась почти до конца, и огонь поднимался всё выше. Ветер раздувал его до безумных масштабов. Постепенно пламя начало охватывать балки перекрытий. Скоро его будет уже не остановить. Минхо рванул ворот рубашки, скинул с себя пиджак. Ему не хватало воздуха. Но он знал, что умрет. Он этого хотел. Жаждал так сильно, что с трудом пережил эти три гребаных дня без Хёнджина. И теперь, наконец, боль в его сердце утихала, заменяясь болью в теле. И от этого невыносимого облегчения Минхо заплакал сладкими слезами избавления.       Огонь все ближе подбирался к платформе. Языки пламени лизали ее основание, накаляя поверхность. Минхо ничего не делал, чтобы избежать или облегчить свою участь. Он без сил опустился на колени у гроба и протянул руку, чтобы взять ладонь Хёнджина. На коже вздувались жуткие пузыри от раскаленного воздуха вокруг. Каждый вдох уже был болью, поскольку жар проникал в легкие и опалял изнутри. — Как странно, — прошептал Минхо. — Я всё еще чувствую холод…

***

      Хан в ужасе кидался на дверь в верхний зал, но лишь ошпарил себе руки. Оттуда доносились страшные крики горящих заживо людей. Лестница вся была объята едким дымом. — Хан! Пора убираться отсюда! — Феликс схватил омегу в охапку и попытался оттащить. Джисон яростно сопротивлялся, заливаясь слезами на грани истерики. — Он там… Я не могу… Пусти меня! — его трясло и лихорадило.       Они оба поняли, что происходит, когда почувствовали запах гари. Такой сильный, что его невозможно было игнорировать. Прибежав наверх, они обнаружили, что массивные железные двери закрыты намертво, а охрана исчезла. Всё было подготовлено и осуществлено с точностью до секунды. План Минхо был прост и ужасен. Он отдал почти все свои деньги начальнику личной охраны, который нашел людей, способных пойти на это чудовищное преступление. Театр был заперт и, скорее всего, сгорит если не полностью, то почти до основания. Старинное здание с деревянными перекрытиями долго не устоит, а наверху всё было пропитано горючими жидкостями. Огонь распространялся с бешеной скоростью.       Феликс резко развернул Хана лицом к себе. — Минхо хочет умереть и убить нас всех! Он наверняка уже мертв. Прошу тебя! Идем! Иначе нам самим не выбраться отсюда.       Джисон рыдал и кивал головой. Он всё понимал. Но его сердце отказывалось это принять. Феликс схватил омегу за руку, и они вместе побежали по лестнице вниз. Театр был пуст. В тишине коридоров завывал странный ветер, словно где-то плакал ребенок. Из-за открытой крыши купола по старой вентиляции разносился гул. Феликс знал, куда бежать. Он выучил в этом здании все входы и выходы. Оставалась одна надежда на то, что мало кто вспомнит о черном ходе из подвала кухни. Там не было дверей, но было окно на уровне мостовой. В старину парижские молочники оставляли у таких окошек бутылки молока по утрам.       Хан почти ничего не видел из-за слёз. Феликс тянул его вниз, в кухню. — Почему не выйти через центральный вход? — задыхаясь, крикнул омега. Феликс толкнул ногой дверь в кухню. — Нас заперли. Мы только потеряем время. Думаешь, они просто так не хотели нас выпускать? Минхо не дурак. Мы тут в ловушке.       Альфа огляделся и, увидев спуск в подвал, кинулся туда. Они оказались в темном прохладном помещении с одним единственным узким окном как раз на уровне улицы. Сквозь него в помещение проникал серый свет. Снаружи кружился снежок. Феликс, не сдержавшись, нервно рассмеялся. Он ловко забрался по ящикам с продуктами к окну и попытался открыть его. Ему это удалось далеко не с первого раза. Ссохшаяся старая рама не поддавалась. Феликс ободрал руки, но вскоре открыл его, едва не выдавив стекло. — Иди сюда, малыш! Я подсажу тебя. — Феликс протянул к Джисону руки.       Хан, как завороженный стоял в нерешительности. Может, стоит умереть здесь? Зачем всё это? Там, снаружи только зима и одиночество. Жестокий мир, в котором нет места любви. Он взглянул на Феликса.       Глаза альфы горели теплым янтарем. Джисон уже однажды поверил этому взгляду и стал счастливым. Время, проведенное с Феликсом, было лучшим в его жизни. Хан сделал выбор. Он шагнул к альфе и протянул ему руки.

***

      Снег к вечеру пошел еще сильнее. Его мягкие белые хлопья ложились на горячее от слез лицо холодными поцелуями зимы. — Я чаю раздобыл. — Феликс в блестящем термоодеяле, словно пингвин, шагал вразвалочку к машине скорой помощи.       Джисон сидел на подножке задних дверей автомобиля, закутанный в точно такое же космическое покрывало. Пожарные расчеты работали уже не меньше часа, но им едва удалось локализовать пожар, которому был присвоен четвертый уровень сложности. Они находились на другом конце площади, но даже здесь жар от огня, которым было охвачено старинное здание, ощущался достаточно сильно. — Где? — Хан слабо улыбнулся и протянул руки. Осторожно взял из маленьких ладоней альфы дымящуюся кружку с логотипом кафе напротив. — Да в кафешке, — Феликс улыбнулся. Он сел рядом с Ханом, сжимая в руке точно такую же кружку с напитком. — Они сами предложили. И накормить хотели. Но я отказался. А вот чай – самое то. У меня пересохло в горле. Они молча сидели, потягивая горячий сладкий чай, прижимаясь друг к другу плечами. — Поедем домой, — задумчиво произнес Хан. — Ты расскажешь мне всё о себе. Ничего не скрывая. Хорошо? Омега повернулся, пристально глядя на альфу. Феликс сидел, уткнувшись в кружку. — Хорошо, — он тяжело вздохнул и поднял глаза. — Я сделаю всё, что ты захочешь, Джисон. — Ты уже это говорил, — покачал головой Хан. — Я еще не раз это скажу…