𝐀𝐍𝐆𝐄𝐋 𝐎𝐅 𝐌𝐔𝐒𝐈𝐂

      Сынмин стоял в больничном коридоре и никак не мог заставить себя войти в палату. Его руки тряслись. Он должен открыть дверь и просто зайти. Но он не мог. Случившееся свело его с ума. Перевернуло всё в его сознании и абсолютно точно разделило жизнь на до и после. Ким провел эту ночь без сна в коридоре госпиталя Сен-Луи, в отделении ожоговой хирургии. Дожидаясь, когда наконец его омегу переведут в палату из реанимации. К утру всё прояснилось окончательно. Сынмину разрешили пройти к Чонину в палату, и он отчаянно пытался заставить себя это сделать.       Словно под гипнозом, он открыл дверь и шагнул в пропасть. Ничто уже не будет прежним после того, как Сынмин переступил этот порог. За его спиной полыхали мосты, которые он сжег самолично, отправив своего любимого на такое опасное задание, по нелепой случайности ставшее роковым.       В палате было темно и прохладно. Чонин не приходил в себя. Его ввели в искусственную кому, оставили под капельницами сильных обезболивающих. Наркотических препаратов, которые избавляли его от дикой, нечеловеческой боли и погружали в спасительный сон забытья.       Словно в белом склепе, в стерильном холоде могилы, на одинокой постели лежал человек, которого Ким любил больше всего на свете и которого уничтожил своими руками. Он это понял в тот миг, когда увидел, как Хёнджин появляется на сцене с глазами, полными огня. Это он, а не Чонин, должен был лишиться своей красоты и орать от боли, напрасно зовя на помощь хоть кого-нибудь. Ким не помнил, как сумел закончить спектакль, доиграть свою роль и не выдать своего ужаса от осознания того, что могло случиться. Он до самого конца надеялся на лучшее. На то, что это всего лишь досадная ошибка. Недоразумение. Но все его надежды рухнули, когда после того, как занавес опустился и музыка стихла, за кулисами в переходах началась паника. Люди бегали, кричали, и кто-то просил срочно вызвать скорую.       Сынмин, как во сне, пробивался сквозь толпу, желая увидеть, узнать, что случилось. Чонина нашли в том самом третьем переходе наверху. Рабочие сцены. Они и вызвали врачей и сообщили о случившемся. Крис примчался тут же и велел прекратить шумиху и не сметь выносить это в сми. Кто скажет хоть слово, будет уволен. Скандалы сейчас директору были не нужны. Премьера прошла блестяще. Все утренние издания будут облизывать Криса и прочить ему славу нового солнца парижской оперы. А, как известно, пятен на солнце быть не должно.       Когда несчастного омегу выносили на носилках, то все с ужасом наблюдали, что у него почти разъедено лицо и шея с правой стороны. Новость о том, что Чонин каким-то образом получил ожог кислотой, разлетелась мгновенно. Ким, как завороженный, шел следом за врачами и не мог отвести взгляда от бледных рук своего омеги. Они свешивались с носилок, и в одной из них почему-то был зажат красный флажок разметки.       Сынмин приблизился к постели Чонина и застыл в немом ледяном отчаянии. В этой белой пустой палате так сильно пахло лекарствами, что этот запах въедался в кожу и одежду, был таким резким и противным. Врачи уже сказали, что омеге в целом повезло. Кислота попала только на правую часть лица и головы. Выжгла волосы и кожу. Чонин ослеп на один глаз окончательно, вторым же вполне сможет видеть, хотя парами от кислоты он надышался достаточно, чтобы повредить все слизистые. Его ожидало долгое лечение и сильные боли, для купирования которых понадобятся наркотики. Сынмин был согласен полностью оплачивать лечение Чонина. Но вернуть ему лицо и нормальное зрение уже невозможно.       Ким хотел бы взять своего омегу за руку, но боялся коснуться его, словно это прикосновение разбудит Чонина, заставит его страдать или мучиться от боли. Сынмин не плакал. У него не было слез. Его сердце сковало льдом, а мышцы одеревенели. Он смог лишь стоять у постели, глядя немигающим взглядом на скачущую линию кардиографа.

***

      Минхо вошел в кабинет Криса и с треском хлопнул дверью. Крис вздрогнул от звука, но не сказал ни слова. Лишь жестом указал альфе на стул. Минхо кивнул и сел напротив стола, за которым Крис сидел как на иголках. А точнее, словно на сковороде в аду, и дьявол только что подкинул ему дровишек. — Я хочу знать лишь одно, — холодный голос Минхо разорвал тишину. — Кто это сделал? — Господин Ли, — Крис слабо улыбнулся и поднял руки в примирительно успокаивающем жесте. — То, что целью являлся Хёнджин, это только предположения. Не будем забегать вперед. Полиция разберется. — Плевал я на полицию! — Глаза Минхо яростно сверкнули. Никогда Крис не видел его таким. Всегда спокойный и мягкий, сейчас Минхо был на взводе, и его подавляющая природа была ясно видна. Он скалился и с трудом держал себя в руках. — Как этот парень оказался там? Хёнджин перепутал проходы. Он должен был пройти именно там, где всё это случилось. Не рассказывай мне про то, что всё это бред и паранойя. Крис и сам знал, что всё неспроста. Но ничего не мог сделать, поскольку… — Минхо, — Крис виновато смотрел на альфу, обращаясь к нему по имени вкрадчиво, как к другу. — Прошу тебя, не нервничай. Ты же понимаешь, что внутри таких массивных декораций камер наблюдения нет и быть не может. Все видео с камер за кулисами изъяты. Там видно лишь, как они оба входят в конструкции. А выходит только Хёнджин. Точнее, он спрыгнул на платформу, так как действительно, похоже, перепутал проходы. Он их с самого начала путал. Даже репетиции и маркировка тут мало помогли. Видимо, к третьему акту он сильно устал и перенервничал. Сказывается отсутствие опыта. — Я понимаю, — Минхо сверлил Криса взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. — Как только тот парень в больнице придет в себя, я хочу, чтоб его допросили. Вывернули наизнанку и вытрясли из него всё, что он знает. Если он имеет к случившемуся хоть какое-то отношение, я хочу знать, действовал ли он один или у него есть подельники. Кто и почему желает увечий или смерти моему омеге. Если он завистник одиночка и по чистой случайности попал в яму, которую вырыл другому, я просто сгною его в тюрьме, и дело с концом. Но если тут замешан кто-либо еще, я хочу знать всех причастных. Любой, кто тронет Хёнджина, умрет. — Минхо встал, собираясь уходить. Крис уже ничем ему помочь не мог, и альфа это понял. — Имей в виду, Крис. Ты отвечаешь за то, что происходит во вверенном тебе театре. Хоть волос упадет с головы моего омеги – и ты труп. Я сам тебя убью.       Минхо кивнул Крису и развернулся, не дожидаясь, пока тот встанет и проводит его до дверей. Крис смотрел ему в спину, кусая губы и не в силах совладать с собой. Альфы не бросаются подобными словами. Тем более Ли Минхо. Это абсолютно серьезно и ни разу не шутка.       Крис снова вздрогнул от грохота закрывшейся двери. Он сидел в гулкой тишине своего кабинета, ощущая, как противный, холодный, липкий пот течет по спине.       Джисон ждал Минхо в коридоре. Альфа вышел, хлопнув дверью, и быстро пошел к выходу. Омега кинулся за ним. — Что он сказал? — не выдержал Джисон. — Есть какие-то зацепки?       После вчерашней премьеры Хан не спал и был возле Минхо, не отходя ни на шаг. Ночь выдалась бессонной и нервной. Минхо забрал Хёнджина из театра и оставил в особняке. А сам лично выяснял, что конкретно случилось. — Крис боится скандала, — коротко ответил Минхо. — Полиция ничего не найдет. Видео с камер нет. Если эта мразь не признается, законных методов привлечь его, скорее всего, не будет. Минхо быстро шел широким шагом по направлению к парадной лестнице. Хан взволнованно семенил за ним. — Ты серьезно считаешь, что тот омега имеет отношение?… — Я уверен, — прервал Джисона альфа. Вдвоем они вышли из здания парижской оперы и направились к автомобилю. — Куда теперь? — Хан сел на заднее сиденье рядом с Минхо. Как раньше. — В госпиталь Сен-Луи. Десятый округ, — коротко ответил Минхо. Водитель, молча кивнув, нажал на газ.

***

      Серый сумрак утра сменился ясным солнечным днем, и в его ярком свете всё стало еще ужаснее. Ожог четвертой степени превратил половину головы, шеи и плеча Чонина в темнеющее обугленное мясо. В некоторый местах вздулись страшные отечные пузыри. Их нельзя вскрывать или трогать. Они должны пройти сами. У парня почти не осталось губ, они покрылись багровой коркой запекшейся крови и будут долго затягиваться кожей по мере восстановления. Некроз кожи, подкожной клетчатки и мышц – необратимый процесс, который уже начался и в дальнейшем даст страшные увечья, полностью меняющие облик. То, что осталось от лица некогда красивого юного омеги, было скрыто под повязками, чтобы хоть как-то сохранить нетронутую кислотой кожу.       Сынмин смотрел и смотрел, не в силах оторваться, на черно-багровое месиво, сквозь которое жутко белели открывшиеся зубы, странным оскалом будто улыбкой, застывшей на изуродованном лице.       Чонин был без сознания и не мог его слышать. К утру Кима прорвало, и он горько плакал, стоя на коленях у постели своего омеги. Клялся, что не бросит и сделает всё возможное… Только вот возможностей почти не было. Никакие деньги не купят новое лицо и не избавят от боли. Со временем всё заживет. Раны затянутся, а боль утихнет. Но уродство останется уже навсегда. Сынмин это знал. Он на это и рассчитывал, когда готовил эту страшную участь для другого. И теперь он оказался один на один с творением собственных рук. Ким осознавал свою вину полностью, но принять ее был не в силах. Его разум ушел в отрицание, и единственный виновный для него был тот, кто избежал назначенной ему кары. Тот, кто виделся Сынмину причиной всех его бед. Ким назначил Хёнджина крайним и лелеял мысль о том, что истинный виновник случившегося – он и никто другой. Чонин страдает вместо Хёнджина. Это несправедливо. Боль от этой несправедливости была настолько велика, что Ким практически тронулся умом. Его воображение уже рисовало ему дикие картины мести.       В районе полудня Сынмина вызвал лечащий врач для разговора. Утром был собран консилиум и определена тактика лечения. Доктор желал обсудить ее с тем, кто оплачивал больничные счета. Медперсоналу Ким представился родственником. За приличную плату никто не поинтересовался его реальными данными. Сынмин хотел скрыть свою личность, так как подозревал, что полиция придет к Чонину и будет спрашивать о том, как всё произошло.       Но вместо полиции явился Ли Минхо. А этого Ким никак не ожидал. Глядя в окно в кабинете врача, Сынмин заметил Минхо и Хана, идущих с парковки к центральному входу. Омега похолодел от ужаса. Как быстро Минхо сориентировался и пришел по их души. Этот альфа слишком умный, чтобы допустить мысль, будто всё случившееся – досадное недоразумение. — Извините, мне нужно отойти, — Сынмин слабо улыбнулся. Ожоговый хирург альфа мигом вскочил со своего места, решив, что омеге нехорошо. — Я могу вас проводить. Вам плохо? — мужчина широким шагом пересек кабинет. — Не нужно. Всё в порядке, — Сынмин приблизился вплотную, намеренно нарушая личное пространство альфы. — Пожалуйста. То, о чем мы договаривались. Не выдавайте меня. Это крайне важно.       Ким смотрел на мужчину взглядом побитого щенка. Отказать невозможно. Альфа коротко кивнул и коснулся плеча омеги. Сдавил его легко широкой горячей ладонью. — Я дал слово. Я никому не скажу. Я ведь даже не знаю вашего настоящего имени. Господин Ян.       Ким тихо рассмеялся. Его мягкая нежная улыбка, сладкий голос, блеск карих глаз, грустных и прекрасных. Всё было создано для того, чтобы бить без промаха в самое сердце. Редкий альфа смог бы устоять. Разве что Ли Минхо. — Вы догадливы и очень умны, — Ким опустил глаза и поклонился.       Омега быстро выскользнул из кабинета. У него не было времени точить лясы с альфой, которого он использовал так же, как и всех прочих людей вокруг для собственной выгоды. Он представился фамилией Чонина, чтобы их сочли родственниками и вписали его в официальные документы об оплате. Даже будучи в шоке после всего произошедшего, Ким мыслил ясно и загодя подумал о последствиях.       В тишине больничного коридора было слышно, как кто-то разговаривает, понизив голос. Ким замер за углом, боясь выглянуть, но по голосу узнал Минхо. — Это абсолютно исключено, господин Ли! — дежурный врач стоял у входа в палату Чонина. — Да и не сможет он вам ответить на ваши вопросы. Он без сознания. Полиция уже приходила. И, уверяю вас, придет еще не раз. Они всё выяснят, так или иначе. — Я могу просто взглянуть на пациента? — гнул свое Минхо.       Ким вздрогнул. Было в голосе альфы что-то такое, что не оставляло сомнений в недружелюбности его намерений. Минхо зол, подозрителен и, скорее всего, догадывается о том, что конкретно случилось во время премьеры. — Но это против правил госпиталя, — врач развел руками и отступил на шаг. Он уже был неуверен в своих решениях. — Не переживайте, — Минхо отодвинул слабо протестующего мужчину. — Я всего на одну минуту. Ничего страшного не случится.       Джисон и дежурный врач остались в коридоре. Минхо тихо вошел в палату и закрыл дверь. Сынмин осторожно выглянул из-за угла. Сквозь прозрачное стекло на двери было видно, как Минхо подходит к постели Чонина. Сердце в груди Кима вспыхнуло. Ему стало страшно. Как будто Минхо был способен причинить вред Чонину, просто приблизившись к нему. Сынмин не мог на это смотреть. Он откинулся на стену и прикрыл глаза, тяжело дыша. Изо всех сил он старался успокоиться. Ему хотелось кинуться в палату, вытолкать Минхо оттуда и выцарапать альфе глаза. Дрянь. Как же быстро он обо всем догадался. Хитрый дьявол.       Вдыхая стерильный горький запах лекарств, наполняющий палату ожоговой хирургии, Минхо не ощущал неприятных эмоций или тревоги. Он равнодушно взирал на изувеченного человека на постели и думал о том, насколько вероятно, что именно этот юноша пытался навредить Хёнджину, а не стал случайной жертвой кого-то другого. По всему выходило 99%, что этот парень замешан. Минхо это чувствовал. А чутье его никогда не подводило. Альфа приблизился к Чонину и внимательно рассмотрел то, что осталось от его лица. Он даже слегка наклонился, чтобы увидеть всё до мельчайших деталей и запомнить, что пытались сделать с его омегой. — Я хотел бы наказать тебя так жестоко, как только возможно, за то, что ты посмел покушаться на Хёнджина, — тихо вымолвил Минхо. — Но сейчас вижу, что ты уже наказан.       Стабильная шкала кардиографа дрогнула и запрыгала на ярком мониторе. Аппарат запищал резким неприятным звуком. Минхо выпрямился. На его губах была грустная усмешка. Он отлично понимал, как всё произошло. Но ему нисколько не было жаль этого омегу, лежащего тут в наркотическом забытьи под капельницами. Минхо хотел бы убить его, но в то же время желал ему долгой несчастной жизни урода и калеки.

***

— Для чего это всё? — Хёнджин хмурился. Ему не нравилась затея альфы.       Минхо приставил к нему охрану. Круглосуточную. Нанял десять человек элитного подразделения наемников. Теперь омега не мог и шагу ступить без сопровождения. А у его гримерной в театре будут дежурить сразу двое. — Для твоей безопасности. Это не обсуждается. — Минхо притянул Хёнджина в свои объятия. Обнял и прижал к своей груди. Зашептал ласково, стараясь успокоить: — Я боюсь за тебя. Ради меня не капризничай. Мне так будет спокойнее.       Хёнджин вздохнул. После премьеры всё случилось так быстро, что он не успел и глазом моргнуть, как оказался заперт в особняке и словно отрезан от всего мира. Минхо почему-то решил, что его хотели облить кислотой, а Чонин был тем, кто планировал и осуществил это неудавшееся, по словам альфы, покушение. Сам Хёнджин считал этот ужас трагической случайностью. Он не верил в то, что Чонин желал ему зла. Они едва знали друг друга и почти не общались. Бедный мальчик сейчас в больнице, а Минхо словно сорвался с цепи и ждет, когда тот придет в себя, чтобы вцепиться ему в глотку и допрашивать. — Минхо, я сделаю всё, как ты захочешь, — Хёнджин обвил руками шею альфы. — Но неужели ты и вправду считаешь, что мне всерьез стоит опасаться нападения? — Стоит, — Минхо поцеловал омегу в скулу. Вдохнул его аромат, прикрыв на мгновение глаза. — Я хотел бы, чтобы ты ушел из театра. Там опасно находиться. Но не смею требовать этого от тебя. Поэтому круглосуточная охрана – это какой никакой, а все-таки выход.       Хёнджин закусил губу. С одной стороны, он и вправду перепутал проходы и должен был оказаться на месте Чонина, но с другой – зачем тот сам пошел туда, если знал, что там кислота? Омега не мог предположить, как причудливо иной раз выстраивает цепочку совпадений насмешница судьба. Минхо же прекрасно знал об этом и не был удивлен, что все вышло подобным образом. Нет ничего невозможного. И зло под солнцем изощренно иной раз настолько, что наша скудная фантазия не в силах вместить это в себя. Тогда люди говорят: в голове не укладывается. Но укладывать не нужно. Достаточно знать, что людская зависть и злоба не имеет границ. — Ты прав, — после недолгого молчания произнес Хёнджин. — Из театра я уйти не могу. Музыка – моя жизнь. Голос – душа. Если я не буду петь, то умру. Я больше ничего не умею в жизни и не знаю, зачем мне жить, если я не смогу дарить людям себя через музыку. Я ведь глуп и совершенно ни на что не годен. — Прекрати, — Минхо прервал омегу поцелуем. Тепло касаясь мягкими губами, он неглубоко поцеловал Хёнджина и жарко прошептал: — Не смей плохо говорить о себе в моем присутствии. Ты мой омега, а значит, часть меня. За оскорбления ты можешь быть наказан, и весьма серьезно. Хёнджин рассмеялся. — Я весь дрожу от страха. Мне угрожает сам господин Ли? Это что-то новенькое. Минхо усмехнулся. Напряжение между ними наконец-то спало. Они оба расслабились, млея в объятиях друг друга. — Я тебя еще ни разу не наказывал, малыш, — Минхо лизнул омегу в ушко и сдавил его тело в железной хватке. Так, что Хёнджин рвано выдохнул и распахнул глаза. — Но если ты продолжишь мне дерзить, я быстро научу тебя манерам. Ты меня понял? — Да, господин Ли, — тихо ответил Хёнджин. Его прозрачный взгляд подернулся сладкой дымкой похоти. — Для профилактики советую сейчас же показать мне всю серьезность своих намерений, иначе в будущем я стану слишком дерзким и нарвусь на неприятности. Это сладкая игра, и Минхо с удовольствием сыграет с Хёнджином на равных. Омега дразнит его, чтобы получить свою дозу наслаждения и боли. — Идем, малыш, — Минхо схватил омегу за руку и потащил за собой. Они быстро поднялись наверх, почти бегом. Закрылись в спальне и замерли, тяжело дыша. — И давно ты хочешь, чтобы я отпустил себя и перестал тебя жалеть? — Минхо толкнул Хёнджина на кровать. Тот упал на спину и послушно поднял руки за голову, чтобы не мешать альфе сдирать с себя одежду. — Давно. — Хёнджин приподнял бедра, пока Минхо снимал с него брюки. — Я вижу, что ты боишься взять меня за волосы, когда трахаешь меня в рот. Наверное не хочешь, чтобы я давился твоим членом и лил слезы от удушья.       Минхо на мгновение завис. Он не верил свои ушам и глазам. Хёнджин говорил с ним слишком откровенно и грубо. Это было одновременно и горячо, и страшно. Минхо открыл ящик Пандоры и выпустил демона наружу. Его омега – ангел с дьявольским вожделением и ненасытным сердцем. — Какой наблюдательный мальчик, — Минхо отбросил брюки Хёнджина и задрал ему рубашку на груди. Он не хотел раздевать омегу полностью. Хотел вставить сразу, без подготовки и трахнуть парня так, как тот желает. Жестко и без прелюдий. — Иди сюда, я посмотрю, как ты заплачешь от того, что я поимею тебя во все твои отверстия. Ты ведь этого хочешь?       Хёнджин только кивал, раздвигая ноги. У него ныл живот и горело нутро от желания. Он уже давно не нуждался в подготовке, его смазки было достаточно, чтобы принимать альфу почти сразу. Они привыкли друг к другу, их тела сливались естественно и легко. Минхо придавил омегу к кровати и вошел одним движением пронзая, врываясь и обездвиживая. Хёнджин задохнулся от резкого вторжения, но ничего не смог сделать. Альфа схватил его за шею и притянул для поцелуя, глубокого и удушающего. От нехватки воздуха у омеги закружилась голова. И появилось странное чувство эйфории. Легкости, полного расслабления. Хёнджин стал мягким и податливым, Минхо мог делать с ним всё, что хотел. А хотел он очень многого.

***

      Пророчество старой феи Карабос гласило, что принцесса уколет палец о веретено и умрет. Ее отец, всемогущий король, издал указ сжечь все прялки и веретена. Так он хотел уберечь свою единственную дочь. Но, как мы помним, всё оказалось напрасно.       Минхо приставил к своему омеге отряд головорезов, и Хёнджин ходил везде под неусыпным оком профессиональных наемников. За парня отвечали головой. Но больше всех о судьбе своего лучшего контртенора пекся директор Опера Гарнье. Крис откровенно боялся Минхо и не желал его расстраивать. Меры безопасности в театре были доведены до абсурда. Камерами снабдили всё, даже уборные. Крис дал добро всем и каждому стучать друг на друга и доносить обо всем, что хоть кому-то покажется подозрительным. Так Крис узнал, что Чонин был очень близок с Кимом. Но как подступиться к своему премьеру, не понимал. Нужно было откровенно поговорить. Пока Крис раздумывал, Сынмин пришел к нему сам. — Случившееся бросает тень и на меня, — Сынмин со скорбным видом сидел напротив Криса в его кабинете и заламывал руки, как в дешевой драме. — Но я не верю, что Чонин был способен на нечто подобное. Бедный мальчик так ужасно пострадал.       Крис и верил, и не верил Киму. Тот имел резон расправиться с Хёнджином, но связываться с Минхо себе дороже. А Сынмин далеко не дурак. — Мне неважно, он это или не он, — тяжелый взгляд Криса пригибал к земле. Он смотрел в глаза омеги и говорил как резал. — Я не знаю, что тебя связывает с Чонином. Как только он сможет говорить, его заставят сказать всё, что он знает. — Крис наблюдал за омегой, но ни один мускул на красивом лице Сынмина не дрогнул. Бесполезно. Кима голыми руками не возьмешь. — Могу с уверенностью сказать лишь одно. Мы все пожалеем, если Минхо этого захочет. — Минхо сказал тебе об этом прямо? — Сынмин удивленно поднял брови, но вовсе не был удивлен. Он отлично понял, что Минхо настроен серьезно, когда тот лично приехал в госпиталь Сен-Луи. — Да, — Крис кивнул. — Если с Хёнджином что-то случится, меня Минхо просто убьет. — Как неприятно, — протянул Сынмин. — Тогда нам следует оберегать парня. Его ведь теперь охраняют? Навряд ли кто-то настолько отчаянный, что решиться прямо под носом у Минхо навредить его омеге. В любом случае стоит быть крайне внимательными.       Крис разглядывал безупречное лицо Кима, но не видел и тени лжи. Хотя всё, что говорил омега, было ложью от начала до конца. Если бы Крис узнал правду, его бы хватил удар. Сынмин планировал месть. Радикально. Без жалости. Только смерть Хёнджина отныне могла утолить его боль. Если при этом умрет Крис, а Минхо сойдет с ума от ярости и не перенесет потери, так это будет тройное комбо, которое лишь обрадует Сынмина. Ким всё поставил на карту и поэтому не мог проколоться. Человек исключительного актерского дарования, он мог обмануть всех. И делал это легко и непринужденно.       Крис вздохнул и сдался. Он поверил Сынмину. Тот всегда был расчетливым. Поэтому заподозрить его в безумном фанатизме было трудно. Крис решил, что даже если Ким имеет отношение к попытке устранить Хёнджина, то сейчас он уже не будет рыпаться, поскольку они все теперь под наблюдением и это просто напросто самоубийство. Идти против Минхо никто бы не решился. Крис не понимал одного. Сынмину наплевать. Он вполне был готов умереть. Его омега лежал изувеченный, обколотый наркотой и без сознания. Ничто в этом мире Киму было больше не интересно. — Ты прав, — вздохнул Крис. — Никто не решится на такое. Сынмин лишь молча кивнул.

***

      Сентябрь выдался мягким и теплым. Таким, каким его любил Минхо больше всего. Сухим, с редкими дождями. Утра звенели прохладой, а воздух был кристально чист. К полудню солнце нагревало мостовые, и теплый воздух окутывал прохожих ласковым капризным ветерком. Цветочные рынки закрывались. Еще чуть-чуть и наступит время пышных рождественских ярмарок.       Минхо не спускал с Хёнджина глаз. Каждый день ему давали полный отчет о всех передвижениях и контактах омеги. Ничего нового Минхо, конечно, не узнал. Хёнджин был крайне ограничен в общении с людьми и мало где бывал без своего альфы. Это полностью устраивало Минхо. Постепенно градус напряжения и подозрительности спадал. Минхо ежедневно интересовался, не пришел ли в себя Чонин. В больницу регулярно наведывались наемники и проверяли состояние омеги лично. Состояние было стабильно тяжелым и просвета не предвиделось. Так говорили врачи, демонстрируя кучу анализов и тестов. Минхо им доверял, но ему всё же казалось странным, что парень никак не приходит в себя. Неужто так сильно пострадал? Альфа даже консультировался по этому вопросу с личным лечащим врачом, и его ответ был весьма неоднозначен. Многое зависело от степени поражения кожных покровов и тактики лечения. Для купирования сильных болей применяют наркотические препараты. Под ними человек, понятное дело, не сможет осознанно общаться или элементарно очнуться. Он питается через капельницы и постоянно спит. Оставалось ждать. Так прошла половина сентября. Относительно спокойное время, когда еще ощущались отголоски жарких летних дней. — К тебе не пробиться, малыш, — Чанбин захлопнул дверь в гримерную. — Шмонают при каждом проходе. Дурдом. Хёнджин поднял глаза на вошедшего мужчину и тепло улыбнулся. — Это приказ Минхо, — он пожал плечами. — Надеюсь, долго это не продлится.       Чанбин вздохнул. Хёнджин сидел у зеркала и меланхолично расчесывал волосы. Те порядком отросли, и омега уже собирал их в хвост. У Чанбина щемило сердце. Может, плюнуть на всё и признаться? Разве Хёнджин еще не в курсе? Ведь, кажется, все вокруг знают о том, что чувствует альфа к этому омеге. Хёнджин, как минимум, уже мог бы догадаться. Это ни к чему не обязывает. Просто держать это в себе слишком тяжело. Чанбин не питал надежд, а всего лишь хотел высказать свои чувства. — Что-то случилось? — Хёнджин отложил расческу и повернулся к Чанбину.       Тот даже не заметил, как подошел вплотную и стоял прямо за спиной омеги, тяжело дыша. Хёнджин смотрел снизу вверх тревожным взглядом. Прозрачный омут его глаз утягивал на дно. Кто бы устоял?       Чанбин медленно опустился на колени. Глаза Хёнджина расширились, в их глубине вспыхнуло пламя. Он понял, что альфа хочет сделать, но не успел его прервать. — Я люблю тебя, — тихо произнес Чанбин. Он взял руки Хёнджина в свои и несильно сжал. — Не надо ничего говорить или делать. Не нужно объяснять мне, что между нами ничего не может быть. Я это знаю. Я не для того открываюсь тебе, чтобы ты чувствовал себя обязанным отвечать мне взаимностью. Я просто хочу подарить тебе свое сердце. Хотя, по сути, это формальность. Ведь оно и так уже твое. Хёнджин схватил Чанбина за руки и наклонился к нему, их лица оказались совсем близко. — Ну зачем ты так? — зашептал он, срываясь. В его глазах мерцали слезы. Непрошеные и невольные. — Мы же друзья! Мы работаем вместе. И ты, как никто знаешь, что мои чувства к Минхо искренние. Я не смогу тебе ничем ответить. Не смогу облегчить твою боль. Только разделить. То, что высказано, становится фактом… — Это и так очевидно, — улыбнулся Чанбин. Он осторожно коснулся ладонью лица омеги. Смахнул его слезы и покачал головой. — От того, что я сказал это вслух, мне стало легче. От того, что ты это услышал, тебе тяжело. Я понимаю. Но у меня есть одна просьба. Если ты ее выполнишь, то сделаешь меня счастливым. Я больше ничего не попрошу. Обещаю.       Хёнджин слегка опешил. Он смотрел в лицо Чанбина и не видел подвоха. Его Бинни просто не может обмануть или предать. Он не попросит ничего предосудительного. Хёнджин подумал о том, что альфа хочет поцелуя, но ведь это невозможно. — Хорошо, — Хёнджин улыбнулся. — Конечно, я выполню твою просьбу. Я не сомневаюсь, что она будет вполне в рамках приличий. Чанбин рассмеялся. — Нет, такие просьбы невыполнимы. Я в курсе. Да и не стал бы я унижать тебя чем-то подобным. Я всё-таки неплохо воспитан и никогда не оскорблял омег. А ты мой любимый омега. Я никогда не обижу тебя. — Чанбин достал из кармана пиджака старую, уже видавшую виды винтажную коробочку. Он вложил ее в ладонь Хёнджина и поднял взгляд. — Возьми. Пообещай, что сохранишь. И не вернешь, кто бы что тебе не говорил. Обещаешь?       Хёнджин открыл, хотя уже отлично понимал, что там внутри. Минхо дарил омеге множество бриллиантов, но такого Хёнджин не видел никогда. Огромный тридцатикаратный булыжник в платиновой оправе. Овальный камень был встроен в кольцо и горел так, что можно было ослепнуть. Хёнджин не знал, что это за бриллиант и сколько он стоит, но сразу понял, что это редчайшая вещь. — Зачем ты даришь мне это? — Хёнджин погладил подушечками пальцев щеку альфы. — Я даже не смогу это носить. Минхо не поймет таких подарков. Это явно очень дорого. Чанбин усмехнулся. — Минхо никогда не подарит тебе такой. Не потому, что не любит тебя, а потому, что не сможет купить подобное. Такие вещи можно получить в дар. И я дарю его тебе. Пообещай мне! Хёнджин кивнул. — Обещаю. Хотя, скорее всего, меня дома ждет скандал. Чанбин обнял колени омеги и положил голову ему на руки. — Минхо добрый. Он тебя простит. Возможно, слегка приревнует. Свали всё на меня. Скажи, Чанбин припер меня к стенке и заставил. Хёнджин рассмеялся в голос. — Какой кошмар! Меня шантажируют огромным бриллиантом. Неслыханная жестокость! Плечи Чанбина тряслись от смеха. Альфа и омега смеялись до слез, а когда немного успокоились, то просто молчали каждый о своем. — Ты мог бы встретить кого-то и подарить ему эту вещь… — почти прошептал Хёнджин. — Уже не могу, — так же тихо ответил альфа. — Ты должен меня понять. Насколько я знаю тебя, ты тоже однолюб. Хёнджин кусал губы, отчаянно стараясь не заплакать.

***

      Скандала не было. Был ультиматум. — Верни. Ты не можешь это принять. — Минхо был бледен. Камень отбрасывал причудливые блики на лицо альфы. В искусственном свете вечерней спальни бриллианты горят еще ярче. Хёнджин уже это знал. — Это невозможно, — омега пожал плечами. — Чанбин взял с меня обещание не возвращать ни при каких обстоятельствах. Минхо усмехнулся. — Вот хитрый черт! — он протянул коробочку обратно Хёнджину.       Омега всё ему честно рассказал, не желая скрывать от своего альфы что-либо. Он не сделал ничего плохого и не собирался прятаться.       Хёнджин поставил коробочку на прикроватную тумбу и прильнул к Минхо, обняв его за шею. — Не ревнуй. Я ведь люблю только тебя одного. Это всем известно. Даже Чанбин не спорил с этим и не просил меня ни о чем интимном. Ни поцелуев, ни объятий. Ничего такого. — Чанбин – аристократ. — Минхо поморщился, словно от боли. — Ты ведь знаешь о том, из какой он семьи. Его род настолько древний и родовитый, что если покопаться, там найдется не один представитель королевских династий. Мои предки были связаны с императором Китая. А предки Чанбина даже не смотрели в сторону кого-то моего круга. Смешно говорить о том, что он не посмеет тебя о чем-то излишнем просить. Для него это норма. Чанбин воспитан так, что нам всем до него далеко. Он разорен, но кровь не вода. Гены пальцем не раздавишь. — Говоришь так, будто это плохо, — Хёнджин погладил Минхо по волосам, успокаивая. — Чанбин признался по всем правилам и ничего не ждет взамен. Он просто честен. В этом нет греха. — Это-то и хреново! — не сдержавшись, выпалил Минхо. После чего успокоился и глубоко вздохнул. Чанбина он понимал и даже испытывал некую толику уважения. Тот вел себя безупречно. Не подкопаешься. Но Минхо всё равно сгорал от ревности, хоть и старался держать себя в руках. — Ты не знаешь, что это за камень? Я прав? Хёнджин пожал плечами. — Бриллиант.       Минхо тихо рассмеялся. Он опустился на кровать и притянул к себе омегу. Усадил к себе на колени, обнял, ощущая тепло его тела. Легонько поцеловал в висок. — Это не безымянный бриллиант, малыш. Это Принси или Маленький принц. Хёнджин удивленно поднял брови. — Какое милое название, — он улыбнулся. Минхо обнимал его, и омега уже разомлел от близости. Он положил голову мужчине на плечо и слушал внимательно. — Маленький принц был найден триста лет назад на знаменитых рудниках Голконды в Индии. Им владели правители индийских княжеств. Пока в конце концов камень не оказался в сокровищнице Ситы Деви – махарани последнего правителя индийского княжества Барода. Когда Индия обрела независимость в 1947 году, махарани с супругом уехали в Европу, прихватив с собой столько драгоценностей, сколько смогли. А смогли они немало. Индия признала часть этих сокровищ национальным достоянием и потребовала вернуть на родину. Но и после этого в распоряжении Ситы Деви было столько камней, что даже искушенное парижское общество не переставало удивляться неприличным богатствам махарани. В браке с махараджей у Ситы Деви родился единственный и горячо любимый сын Принси. Махарани души в нем не чаяла и назвала один из самых ценных камней в своей коллекции «Princie Diamond». В шестидесятых финансовое положение семьи сильно пошатнулось, и камень был продан ювелирному дому Ван Клиф. Его дальнейшая судьба была известна только по слухам. Говорили, его купил человек, торговавшийся по телефону и пожелавший остаться неназванным. Но чуть больше двадцати лет назад Принси внезапно обнаружился на пальчике одной из светских дам парижского общества, коей была мать Чанбина. — Какая интересная история, — Хёнджин, улыбаясь, прятал лицо на груди альфы. Ему хотелось дышать запахом Минхо и впитывать его тепло. — Детка, история трагическая. — Минхо погладил омегу по волосам. — Тот, кто расставался с камнем, умирал. Говорят, все правители, владевшие им, были свергнуты и убиты, едва лишь камень покидал их род. Любимый сын Ситы Деви, в честь которого камень был назван, покончил с собой. Зачем Чанбин его отдал, ума не приложу. Это их семейная реликвия. Мать Чанбина наверняка завещала сыну, чтобы он подарил его лишь своему омеге. Чтобы камень не покинул их семью.       Хёнджин вздрогнул и посмотрел на Минхо. Он не верил в сказки и проклятия, но эта история отчего-то тронула его сердце. Быть может, причиной тому стало давно терзающее омегу чувство неясной тревоги, словно что-то должно случиться.

***

      Дни в больничных стенах тянулись долго и муторно. Для Сынмина они все слились в один бесконечный день сурка. Он проводил всё свое свободное время в палате Чонина. Умело избегал громил Минхо и ничем не выдал своего присутствия за более чем месяц регулярного пребывания. В конце сентября лечащий врач Чонина посоветовал сменить препараты на более щадящие. Омега придет в себя и сможет наконец нормально общаться и разговаривать. Его медикаментозный сон пора было заканчивать. Выводить из седации человека не так-то просто. Болевой синдром всё еще присутствовал. Возможны провалы в памяти. Но Сынмин не возражал против решения медперсонала. Он исправно оплачивал счета и подписывал бумаги. Семья Чонина была в курсе происходящего. Его настоящие родственники навещали парня, но оплатить ему лечение были не в силах. У них не было столько денег. Это Ким полностью взял на себя в обмен на молчание родных и их безоговорочную поддержку.       Дождливым октябрьским днем третьего числа Чонин открыл глаза и понял, что видит только одним, второго практически не было, его съела кислота, как и всю правую сторону лица, головы, шеи. Боль была адской, но сильнее всего болело сердце. От того, что стоящий у его постели Сынмин, не стыдясь и не прячась, наконец заливался слезами. — Привет, — прошептал Ким, наклоняясь. Чонину давно сняли повязки. Омега осторожно коснулся губами здоровой щеки парня. — Не говори ничего. Всё плохо. Но я не оставлю тебя. Всегда буду с тобой. До конца.       Чонин молчал. Он пытался разомкнуть губы и произнести хоть слово, но почему-то не мог. Губ почти не было, а горло было обожжено и еще не полностью восстановилось. Когда он сможет говорить, его голос уже не будет прежним. Он станет сиплым, низким хрипом старика.

***

      Джисон набрал Минхо и отрапортовал по форме: — Чонин три дня назад пришел в себя. Полиция проведет допрос в конце недели. Едем в больницу? — Да. Собирайся. Я выезжаю. Заберу тебя у дома. — Минхо нажал отбой. За окном моросил мелкий дождик. Деревья в саду внутреннего двора отеля Субиз сбрасывали листву, готовясь к суровой зиме. Скоро всё здесь укроет пушистым белым одеялом первого снега.       Джисон спрыгнул с постели и забегал по комнате. Феликс, словно сонный котик, вынырнул из одеяла и, жмурясь, огляделся. — Ты чего носишься? Куда вы опять собрались? — пробурчал альфа. — В больницу. Сейчас Минхо приедет. — Джисон натягивал брюки и доставал чистую шелковую рубашку.       Последние две недели они практически жили вместе, не расставаясь ни на день. Всё началось с совместного празднования их двойного дня рождения. И перетекло в бесконечный праздник секса и вкусной еды. Джисон даже набрал пару кило и теперь грустно застегивал рубашку на пузике. Феликс вздохнул и выбрался из одеяла. В комнате было ощутимо прохладно, но он, как был голышом, пошел в ванную и принес Хану чистые носки, после чего помог омеге завязать галстук и полез в шкаф за теплой жилеткой. — Я не буду это надевать! — возмутился Джисон. Феликс наряжал его как заботливая бабушка. Потеплее да пострашнее. Не дай бог, другие альфы глаз положат. — На улице холодно! — Феликс убрал Джисону волосы со лба и потрепал его по щеке. — Не капризничай.       Джисон надул щеки и стоял, закатив глаза, пока Феликс натягивал на него это шерстяное недоразумение. Он не стал спорить, но подумывал о том, чтобы снять жилет в машине. Феликс обнял Хана, прижимаясь всем телом. Поцеловал омегу в скулу, в щеку, в ушко. Джисон растаял и захихикал, весь дрожа от ощущений. Ему было тепло, хорошо и щекотно. — Не ходи голым по квартире. Прохладно. — Хан поцеловал Феликса в ответ, легко касаясь губами. — Я не хочу одеваться. — Феликс сладко целовал омегу в губы, облизывая его и дразня. — Я подожду тебя, когда ты вернешься, и мы продолжим.       Хан кивал, краснея и пряча глаза. В его несчастном израненой сердце затягивались раны. Омега давно оттаял и был счастлив с тем, кто так настойчиво желал его.

***

— Послушайте, ну это несерьезно! Я вызову охрану! — Дежурный врач семенил за Минхо, но его отпихнули, прервав слабые попытки протестовать. — Побудьте в коридоре, — коротко бросил Минхо охране. — Хан со мной.       Джисон юркнул между двух высоких альф, которые преградили путь врачам и персоналу. Минхо спокойно прошел в палату, Хан за ним.       Когда они вошли, то оба замерли, не в силах оторвать глаз от человека, сидящего на постели. Минхо жег Чонина взглядом, рассматривая во всех деталях изувеченное лицо омеги. Двуличие проявилось во всей красе на некогда прекрасном лице Чонина. Одна сторона еще была, как прежде, привлекательна, и общие черты не изменились. А вот вторая исказила внешность настолько, что невозможно было узнать человека за ликом чудовища. Пустая глазница и безгубый оскал на сожженном, покрытом кровавой коркой месиве. Вот и всё, что осталось от Чонина прежнего. — Привет, — Минхо ухмыльнулся и прошел ближе к постели.       Джисон шел за ним неуверенной, шаткой походкой. Его тошнило. Смотреть на Чонина Хан спокойно не мог. Запах лекарств и какой-то прогорклой органики наполнял помещение и проникал, казалось, под кожу. Джисон боялся, что его вырвет в самый неподходящий момент. — Здравствуйте, господин Ли, — тяжелый, низкий, скрипучий, словно механический голос робота. Обнаженные с одной стороны челюсти двигались с трудом. Один горящий черный глаз сканировал Минхо снизу доверху. — Скажи мне, как ты оказался наверху? Что ты там делал? — Минхо внимательно смотрел на Чонина, но прочесть что-либо на его жутком, двуликом лице было уже нереально. Все эмоции, какие были, вся мимика искажались страшным изъяном. — Я заблудился, — прохрипел Чонин. — Нужно было выйти вниз через четвертый проход. Но я перепутал и попал в третий. — Хёнджин был там, но не видел тебя. А ты его? — Минхо взглянул на руки омеги, лежащие поверх одеяла. Ожогов на них не было, даже слабых. Странно. Он был в перчатках? — Нет. Я никого не видел, — спокойно лгал Чонин. — Я очень торопился, поскольку не должен был находиться там, а должен был стоять на сцене внизу, в массовке. — Так почему же не стоял? — холодный голос Минхо звенел. Он уже понял, что Чонин не расколется, а станет врать до последнего. И прижать его просто так не удастся. — Я отлучался в уборную. Хоть это и запрещено правилами. Не успел в перерыве, вот и решил пойти коротким путём, через декорации. Знаете, уборные для омег всегда переполнены. Я просто не смог сделать все свои дела до последнего выхода на сцену. Минхо приблизился вплотную и наклонился к Чонину. — Тебя сильно задело. — Медленно и тихо произнес он. — Вонь от твоей паленой шкуры слышна даже в коридоре. Это карма, малыш. Ты ее заслужил. Скажи мне только одно. Ты был один или у тебя есть подельники? Очисти свою душу. И я не стану тебе мстить. — Я не понимаю, о чем вы, господин Ли, — хитрый лисий глаз немигая смотрел прямо в душу. Черный, каменный, пустой. Минхо отлично видел, что терять Чонину нечего, он уже всё потерял. — Что ж, — Минхо выпрямился и улыбнулся. — Выздоравливай. И береги себя.       Альфа развернулся и пошел на выход. Джисон последовал за ним. У омеги было странное чувство. Будто в палате был еще кто-то. Хан всё время, пока Минхо общался с Чонином, смотрел в сторону большой белой ширмы у дальней стены. Там стояли передвижные столики для еды и лекарств. Джисону на миг показалось, будто за ширмой кто-то был. Он списал это на нервы и паранойю.       Когда их шаги стихли в коридоре, Чонин, словно заводная кукла, повернул голову в сторону ширмы. — Они ушли, — проскрипел он. — Тебя никто не заметил.       Сынмин, бледный как полотно, вышел из своего нехитрого убежища. Когда Минхо пришел, то Ким едва успел спрятаться. Если бы его застали здесь, Минхо сразу бы всё понял. Омега был на волоске. — Эта мразь не оставит тебя в покое, — прошептал Сынмин, задумчиво глядя на дверь. — Я слышал каждое слово и не прощу ему этого. Никогда. Минхо еще пожалеет. Я заставлю его пожалеть.       Чонин протянул руку, подзывая омегу к себе. Ким тут же кинулся к нему. Упал на колени возле постели и схватил парня за руки. Его сердце билось как бешеное. Он целовал руки Чонина и шептал в бессильной злобе, что непременно отомстит. Чонин молчал. Ему хотелось плакать, но слезы никак не желали проливаться. Слезные железы у него были повреждены. Он склонил голову, и его плечи беззвучно тряслись.

***

      Время бежало вперед. Страсти утихли, опасности забылись, бдительность притупилась, и стало казаться, будто всё вернулось на круги своя.       Крис залег на дно, и пока он решал проблемы с охраной Хёнджина и постоянным давлением со стороны Минхо, ему было не до Феликса.       Полиция не смогла ничего добиться от Чонина. Тот твердил одно как заведенный. Ничего не знаю, просто шел на сцену, хотел срезать, перепутал проходы. Кима он не выдал и ни в чем не признался. За ним наблюдали и допрашивали почти два месяца. Он давно уже вышел из больницы. С Сынмином они виделись редко, так как полиция и Минхо всё еще не спускали с него глаз. Чонин сам гнал Кима от себя, чтобы не навлечь на него подозрений. Из театра Чонина уволили задним числом, без выходного пособия. Жить ему, по сути, было не на что. Помимо прочего, ему требовалось серьезное лечение. Однако Ким помогал ему, полностью обеспечивая деньгами и оплачивая все счета. Проводилось всё это через семью. Оплата шла якобы от дяди Чонина. Минхо проверял все связи парня, но не смог заподозрить Сынмина. Тот избежал подозрений и вышел сухим из воды.       К началу декабря стало ясно, что дело никак не продвинется. Это устраивало всех, кроме Минхо. Он убил бы Чонина, не раздумывая, но ему казалось, тот не мог действовать один. Минхо рассчитывал, что парень выдаст тех, с кем был связан в этом деле. Однако чуда не случилось. Всё было тихо, но змея среди камней притаилась и ждала своего часа. А он настал и весьма скоро.       Сынмин много думал о том, как подступиться к Хёнджину. Омегу охраняли тщательно и постоянно. О том, чтобы проникнуть к нему в гримерку или остаться с ним наедине, не могло быть и речи. Подкараулить где-то тоже почти нереально. Но Сынмин не отчаивался и придумал план после общего сбора и обсуждения рождественского репертуара. — Возьмем для настроения что-нибудь легкое, — Крис мерил сцену широкими шагами. — Гензель и Гретель не требует особенных затрат и очень красочна. — Ее в прошлом году ставили в Метрополитен-опера, — фыркнул Сынмин. — Нас не станут обвинять в подражании нью-йоркцам? Крис усмехнулся. — Да ради бога. Пусть пишут, что хотят. Народ только сильнее повалит. Лишний повод посудачить ни о чем. А у меня вся труппа нагружена. Ты-то сам поёшь почти везде. Не устал?       Сынмин молча кивнул. По сути, Крис прав. Перегружать репертуар не стоит, а Рождество отметить надо. Чем легче и пышнее будет постановка, тем лучше для всех. — Вопрос по поводу гастролей будет обсуждаться после праздников. — Крис бросил долгий взгляд на Феликса.       Тот спокойно стоял в первом ряду собравшихся и совершенно ни о чем не переживал. У него всё чудесно. Крис об этом знает. Он прослушивал телефон альфы и следил за ним беспрестанно. Эти месяцы дались Крису тяжело. Нервы, как натянутые струны, готовы были лопнуть в любую секунду. Минхо давил на него и регулярно трепал нервы. Так боялся за своего омегу, что запугал всех. Хёнджин теперь ходил будто в вакууме. Все от него разбегались и кланялись в пол, едва завидев. Омеге и самому это порядком надоело. Тем более, что времени прошло довольно много, а послаблений всё не было. — Гастроли? — встрепенулся Хёнджин. Он никогда никуда не выезжал и очень хотел бы посмотреть мир. — Да, — Крис мягко улыбнулся и кивнул. — Нью-Йорк, Токио, Сидней. Феликс поднял взгляд. Где-то в глубине зашевелилось нехорошее чувство. — Ты хочешь вывезти основной состав? — Ким нахмурился. Оставлять Чонина одного Сынмин не планировал. А взять с собой в случае отъезда просто не сможет. — Конечно, — Крис даже не повернулся к Сынмину, а сверлил взглядом Феликса. Тот наконец-то всё понял и резко побледнел. — В январе стартует промоушен тура. У всех вас контракты. Отказаться нельзя. Но это мы обсудим после праздников. Просто, чтобы это не было сюрпризом. Готовьтесь. — А если я уехать не могу? — подал голос Феликс. — Тогда придется сделать так, чтоб смог, — Крис улыбнулся, его глаза смотрели томно и тяжело. — Я думаю, мы всё уладим. Я постараюсь найти аргументы, чтобы вы все приняли положительное решение по поводу гастролей и поехали со спокойной душой.       От этих слов Феликс похолодел. Крис знает. Эта мысль молнией мелькнула в мозгу. Они с Ханом не светились, но и не прятались особо. Рассчитывать на то, что Крис всё забудет и простит, глупо. Сразу было понятно, что он не успокоится. В новый виток их безумных отношений может быть втянут Джисон, а этого Феликс не мог допустить. Что угодно. Только не это.       Крис отлично видел, как Феликс меняется в лице, и знал тому причину. Что ж. Малыш ведь не думал гулять на свободе вечно? Пора и честь знать. — Ладно. Мы отвлеклись. — Крис поднял руки, привлекая всеобщее внимание. — Распределение ролей. Гензель – Ким, Гретель – Хван. Петер – Феликс. С ролью ведьмы я определюсь позднее. Мне нужен сопрано и повыше. Попробую отобрать из того, что имеем. Первый прогон в эту субботу.       Сынмин взглянул на Хёнджина. Тот сидел на перекладинах декораций, как и многие другие. В его руке была стандартная бутылка воды без этикеток. Тут такие везде. За кулисами всегда батареи прозрачных одинаковых бутылочек с водой для артистов. Все герметично закрыты и упакованы. Они выбираются рандомно. Нельзя узнать, кто какую возьмет. Их проверяли, но в целом это было бессмысленно. Невозможно узнать, из какой будет пить Хёнджин. Да и будет ли вообще. Поэтому за это особо не переживали. Но Ким знал, как незаметно заставить омегу выпить то, что нужно. Он внезапно понял, что время как никогда подходящее. Все расслабились. Обстановка относительно спокойная. Суббота так суббота. У Кима еще три дня в запасе. Он вполне успеет.