Марукайтим этот ваш чикуу

I.       Представший перед ними молодой человек был заметно выше большинства собравшихся, однако не огрубевшие ещё черты лица и чуть заметное смущение во взгляде почти по-детски наивных фиалковых глаз давали понять, что воплощение это совсем юное, и «по-человечески» больше лет семнадцати-восемнадцати ему никто бы не дал. Смесь некоторого трепета, чуть ли не мальчишеского восторга и искренности в голосе новоприбывшего и вовсе производила прямо-таки умилительное впечатление на просвещённых европейцев.       А когда б не слегка перепачканные в крови полы новенького мундира — было бы вообще замечательно.       — …и вот поэтому я решил, что тоже хочу быть частью Европы! — продолжал тем временем юноша. — Я даже попросил Нидерланды научить меня строить такие же красивые и мощные корабли. Только он сказал, что для этого нужен выход к морю получше — а у меня не было! А Швеция отказывался делиться, но это совсем ничего: я его очень-очень вежливо попросил — и теперь мне есть, где строить бо-ольшой флот…       На секунду взгляды всех присутствующих как-то сами собой сошлись на Бервальде, строгое лицо которого украшал нехилых размеров фингал, а один глаз едва заметно подёргивался.       — …опять же, культура ваша, хоть и странная немного, моему царю нравится, да и мне тоже — особенно французская, — услышав это, Франциск горделиво приосанился, — так что я с вами всеми хочу дружить, и даже с тобой, Пруссия, хоть ты меня в детстве и обижал, — улыбка на лице Ивана стала ещё шире, хотя последние слова, как многим показалось, произнесены были с нотками угрозы, — ну, так что, можно мне к вам? Вы меня всему-всему научите, и будем жить счастливо!       Глаза закончившего свою речь воплощения сверкали такой надеждой и добротой, что могли бы разжалобить даже камень. Европейцы, всё ещё не до конца отошедшие от первичного шока, переглянулись.       Нарушить повисшую тишину решился Франция.       — Mon cher, мы, конечно, всегда рады гостям, но всё же не сочти за труд объяснить… — Франциск замялся на долю секунды, подбирая слова и стараясь звучать максимально дружелюбно, — почему именно через окно?!       Россия смущённо почесал в затылке, окинул взглядом валявшиеся на полу осколки стекла и, пожав плечами, ответил:       — Ну, это я слегка переволновался. В следующий раз обещаю заходить через дверь!       В глазах присутствующих ясно отражалось приближение какого-то пиздеца. II.       Дверь, павшая невинной жертвой очередного Наташиного «Братик, женись на мне!», печально валялась на полу. Глядя на исцарапанные обои, можно было подумать, что в прихожей пытали огромного бешеного кота. Греция удивлённо присвистнул и с присущей ему отстранённостью протянул:       — Нда-а уж…       — И не говори! — кивнул Россия.       — Не то слово.       Несомненно содержательная беседа временно прервалась. Иван наскоро смёл в сторону щепки с ошмётками обоев и припёр многострадальную дверь к стене. Вздохнув, он произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Люблю свою сестру, но в толк никак не возьму: в кого она…       Договорить Брагинскому не удалось, поскольку в том отпала необходимость: он встретился взглядом с греком, и в глазах друг друга оба прочитали одно и то же; внезапно на ум пришла картина из далёкого-далёкого прошлого…       — Константин! Уж после такого вы просто обязаны на мне жениться! — звонкий женский голос, казалось, разносился не то что по всей крепости — по всей округе.       Византия вздрогнул и инстинктивно сделал шаг назад, понимая, что отступать ему некуда: не в окно же бросаться в конце-то концов. Не сказать, чтобы он так уж боялся своей бойкой славянской соседки — но в такие, пусть и нечастые, моменты Русь была действительно страшной.       — Нет-нет, я не потерплю возражений! — в комнату словно вихрь ворвалась симпатичная невысокая женщина с роскошной русой косой, голубые глаза её сияли решительностью. — Ради кого я, спрашивается, православие принимала, а?! Будем вместе всяких половцев да печенегов бить и на лугах цветущих миловаться…       Русь продолжала обрисовывать все преимущества совместной жизни, но Византия, постепенно бледнея, мог лишь гадать, каким это образом она так лихо прошла через дверь, запертую на три замка́. Из дверного проёма за всем этим действом следили четыре пары любопытных детских глаз.       — Да-а, — задумчиво произнёс маленький Греция, наблюдая за мучениями старшего брата.       — Угу, — с полуслова понял его Ваня.       — Политика — дело сложное, — пожала плечами Украина.       И только сидевшая на руках старшего брата Наташенька ничего не сказала — а лишь продолжила внимательно смотреть.       Помолчали ещё немного. Греция зевнул и с важным видом заключил:       — Наследственность — страшная сила. III.       Уборка в большом доме — событие масштабное, а потому Екатеринбург отнеслась к ней со всей ответственностью и большим усердием. Усердием, которое не поколебала даже исполинская стопка старых книг, ожидавших, чтобы их расставили по алфавиту. Когда, спустя добрых пять часов, книги были наконец разобраны, а часть из них — сложена в коробку, помеченную как «по-хорошему уже бы выкинуть, но давайте на всякий пожарный уберём пока на балкон», внимание девушки привлёк этимологический словарь.       Не то чтобы в нём было что-то выдающееся: словарь просто-напросто вывалился из набитой доверху коробки и раскрылся, когда Екатеринбург резким движением оторвала ту от пола. И без того надорванная обложка едва не отвалилась, а пожелтевшие от времени страницы словно смотрели на девушку с укоризной. Глаза непроизвольно уцепились за текст.       «Челябинск — из названия крепости Челя́ба, далее из неустановленной формы; сравнивают с тюркск. собств. именем Челеби, ср.: тур. çelebi «благовоспитанный»».       «Ага,» — раздался над ухом девушки насмешливый голос, — «и когда метеоритом по голове получил, матерился на весь дом он исключетельно благовоспитанно, и когда ты ему выговаривала за то, что смог свой прямо в столовой накурил, тоже». Незаметно подошедшая Казань, судя по всему, тоже прочитала.       Екатеринбург на это лишь хмыкнула, но ничего ответить не успела: стоило ей только вернуть выпавший словарь на место и вновь поднять тяжеленную коробку, как на пороге библиотеки объявился «благовоспитанный» собственной персоной. Объявился с громогласным: «Миасс, ну бля, ты где засел?!» и несколько смутился, встретившись с испепеляющим взглядом обеих девушек.       Впрочем, высказать товарищу всё, что о нём и его матерных выкриках думает, Екатеринбург не успела, ибо тот заговорил первым:       — Катюх, ну я хуею: ты чё, сама собралась вот это вот переть? — и, не оставляя шанса на возможные возражения, подошёл и решительным движением взял коробку из девичьих рук.       — Ты ж вроде как Миасс искал, — с сомнением произнесла Екатеринбург.       — Да и фиг бы с ним, оно не горит, — ответил Челябинск, распахивая с ноги дверь и ногой же её придерживая, чтобы дать дамам пройти.       — Спасибо.       — Да хули нам, джентльменам.       Парень улыбнулся во все тридцать два, а Екатеринбург покачала головой и подумала: «Сама благовоспитанность, что уж тут».