Марукайтим этот ваш чикуу

I.       (Палочка-пояснялочка: была когда-то теория (которую опровергли чуть ли не сразу после появления, но тем не менее), что мат в русский язык «завезли» из Золотой Орды путём заимствования монгольских слов).       В один чудесный прохладный день маленького Ваню Брагинского постигла кара небесная (вероятно, за то, что давеча он поддался искушению и полез в соседский огород за малиной): мизинец его левой ноги очень резко и внезапно встретился с ножкой стола. Как и всякий нормальный человек, Ваня был сим происшествием огорчён, опечален, крайне раздосадован и вообще поражался, каким образом этот стол так некстати умудрился оказаться именно в том самом месте в то самое время. Эти свои чувства он и озвучил:       — Ах ты ж деревянная хуйня! Да какой хуй тебя сюда вообще прихуячил?!       Словно только того и ожидая, за спиной у Вани, аки чёрт из табакерки, появилась старшая сестра. Положительной стороной этого явления Ольги Черненко народу было то, что Ваня её давно не видел и успел соскучиться, а отрицательной — то, что она была очень зла и в руках держала оружие массового поражения типа «Вилы».       — ВАНЬКА!!! — пароходную сирену ещё не изобрели, но именно подобно ей взвыла старшая сестра. — Ты, паршивец эдакий, откуда такие слова знаешь?!       — К-какие такие с-слова? — уточнил мальчик, задним местом чуя, что вилами Ольга собралась отнюдь не сено в стога сгребать.       — Вы посмотрите: он мне ещё будет притворяться! Да услыхала б тебя наша бедная матушка…       Сестра по привычке заохала-запричитала, а Ваня принялся лихорадочно соображать, как ему из этого неприятного положения выйти. Через мгновение в светлой головушке зародилась идея. Невинно улыбнувшись, он сказал:       — Ах, так ты про те слова. Ты, Оля, не переживай, ты не так поняла: это ж я не бранился — это я просто на монгольском! Мне Орда сказал, что это значит «какой сегодня замечательный прохладный день!»…       Договорить Ваня не успел, потому как пришлось срочно уносить ноги от возмущённой до глубины души сестры.       Сама смерть, казалось, протянула к мальчику свои костлявые руки.       — Паразит! Знаток языков херов! — вопила Ольга — А ну сюда иди! Я тебя выращу приличным человеком, Иван Брагинский — даже ценой твоей жизни!

***

      Стояла на редкость морозная погода. Народ познавал все прелести не желающих заводиться из-за холода машин и гололёда.       — Хүйтэн*, — пробормотал Монголия и поплотнее запахнул пальто.       — Вот! — с досадой произнёс Россия, обернувшись к шедшему рядом с ними Китаю. — Говорил я ей тогда: на монгольском это, на монгольском! А она меня — вилами… II.       Конференц-зал встретил Англию громкими рыданиями — и, как ни странно, рыдал не Италия.       Обложившись целой кучей носовых платков с кружевными краями, Франция очень красиво, с помпой и, самое главное, совершенно искренне страдал. Испания сочувственно качал головой и успокаивающе поглаживал друга по плечу; Япония, очевидно, впав в глубокий культурный шок, тихонько молился каким-то своим богам за душевное равновесие несчастного Бонфуа; Америка выражал свою поддержку страдальцу тем, что потягивал колу из стакана с очень скорбным выражением лица.       — Что, виносос, при попытке познакомиться розу в одно место затолкали? — не выдержав, съязвил Англия.       К его удивлению, ответной колкости не последовало.       — Тебе бы только поиздеваться. — произнёс Франция с печальной укоризной в голосе и продолжил прерванный ненадолго рассказ. — А потом, mes amis**, этот… ужасный человек начал с таким извращённым наслаждением размазывать повсюду эту вязкую, кхм… субстанцию, что я утратил дар речи! А потом он засунул…       «Я не понял, — шокированно подумал Артур, — этого придурка изнасиловали? Кто?!»       — …засунул всё это в духовку! Прямо с майонезом!       Остальные ахнули — в том числе и Англия, ибо даже он не додумался до подобной кухонной содомии.       — Но это не самое худшее! — Франция картинно утёр слёзы и воздел руки к небу. — Вы знаете, как он назвал это… это производное греховной любви духовки и самого Сатаны?!       Все затаили дыхание. В гробовой тишине Франциск почти шёпотом произнёс:       — Мясо по-французски.       — Да это же настоящее кулинарное изнасилование… — пробормотал Испания.       Япония кивнул.       — Воистину Россия-сан — страшный человек. III.       — Хорошая ты женщина, Мстислава, добрая — особенно когда людей ухватом по голове не бьёшь — жалко только, что язычница. Десятый век на дворе, а никакого прогрессу — тебя же так ни замуж не возьмут, ни всерьёз другие государства воспринимать не будут…       Кто именно обронил эту впоследствии ставшую роковой фразу, в истории не сохранилось — как и то, пережил ли он удар ухватом. Так или иначе, после этих слов Русь крепко задумалась: если проблема не считающих её достойной уважения государств, в принципе, решалась всё тем же ухватом — то проблема замужества требовала подхода более тонкого.       Да и для бо́льшего сплочения княжеств религия с одним богом подходила отлично. Оставалось только выбрать — и здравствуй, прогресс.       Прогресс в скором времени попытался принести Волжская Булгария. Сосед объявился у Мстиславы на пороге с Кораном в руках, исключительно благими (по его словам) намерениями в душе и предельно ясными инструкциями от своего правителя («Ты должен навязать этой женщине свою религию и склонить её на свою сторону первым!») в голове.       В глазах Руси, слушавшей о мусульманской вере, виднелось недоверие, но постепенно зажигался и интерес. Даже двое её старших детей как-то притихли. Булгария, довольный собой, мысленно потирал руки. Беседа близилась к своему логическому завершению, когда Русь собралась было велеть подать дорогому гостю вина.       — О, нет, нам, мусульманам, алкоголь нельзя, — стараясь поддерживать дружелюбный тон, отказался тот.       — Как?! Вот прям совсем нельзя? — спросила Мстислава, хотя в глазах её читалось скорее «Вы, блять, там как вообще живёте?!»       — Ни капли, — подтвердил Булгария, начиная ощущать, что что-то идёт не так.       Ещё никогда на лице славянки не бывало такого поражённого взгляда. Даже мальчонка у неё на руках пустил слезу, видимо, осознавая открывшуюся перед ним перспективу вырасти трезвенником.       Пришествие в дом Руси-матушки прогресса угрожало на этом и закончиться.       Но не закончилось: Мстислава от своих планов так легко не отказывалась.       Продвигалось дело, впрочем, не так быстро, как хотелось бы. Хазария, что-то вдохновенно вещавший про иудаизм был вежливо («Ой тоже мне, нашёлся: и помогли тебе твои молитвы, когда ты от меня давеча бегал? Нет? Ну и иди… с миром!») послан. Грубоватый, но по-своему милый мальчик, назвавшийся Романо, не менее вдохновенно рассказывал про католицизм — особенно про то, какой там строгий пост. Это Мстиславе тоже не понравилось: троих детей расти, рассорившиеся княжества мири, особо наглеющим соседям по темечку давай — а потом ещё и терпи такие лишения! Вот и как, скажите, при таком раскладе быть современным, прогрессивным государством?! Может, рановато она сожгла тех деревянных идолов…       Такие соображения излагала Русь, пока Византия внимательно (нет) её слушал и одновременно с этим пытался дочитать наконец книгу. Мстислава замолчала, пристально взглянула на соседа и с подозрением произнесла:       — Мне что-то кажется, ты меня совсем не слушаешь.       — Когда кажется, креститься надо, — не особо задумываясь над своими словами, брякнул тот.       Вместо логичного в данном случае возмущения последовал вопрос:       — А креститься — это вообще что?       Заметив, как ярко в голубых глазах засияло любопытство, и зная, какой Русь бывает настойчивой, Византия понял, что поверхностным объяснением тут не обойтись…       Видя, как Мстислава всё больше склоняется к православию, Константин вдруг осознал, что перед ним вот-вот окажется не просто настойчивая любвеобильная славянская женщина — а настойчивая любвеобильная славянская женщина одной с ним веры, а это значило, что…       — Владимир Святославич смог — и я смогу, — пробормотала Мстислава, наблюдая за женитьбой своего князя и Анны Византийской и временами бросая на Константина довольно двусмысленные взгляды.       У того появилось ощущение, что взглядами дело не ограничится.