Долгая дорога домой

      Разделив с Вэнь Жоханем постель не только в переносном смысле, но и в самом что ни есть прямом — то есть, начав на одной кровати с ним засыпать и просыпаться, а не только трахаться, Цзян Чэн внезапно для себя вспомнил одну забавную штуку, рассказанную ему Ша Хуалин во время одной из их нерегулярных встреч (у них с Лин-эр не было ни дружбы, ни чувств — только те самые «свободные отношения», которые Цзян Чэна, с его диким ритмом работы в полиции, устраивали больше всего). Мол, по позе человека во время сна можно многое рассказать о его характере, и даже об отношениях в паре можно судить по их объятиям во сне. Что-там было про подсознание и психологию — Цзян Чэн честно не помнил за давностью лет.       Зато он точно знал, что крепко спать в его присутствии Вэнь Жохань стал не так давно.       И что он сам тоже относительно недавно начал во сне искать его прикосновений.       Как бы… Чэн не любитель спать в обнимку с кем бы то ни было — вечно то руку некуда положить, то нога затекает, то волосы чужие изо рта вынимать приходится, то повернуться нормально нельзя, потому что из объятий не выпускают или на волосах лежат всем немалым весом… Пять минут показательной нежности того не стоят, серьезно. К тому же, на территории Цишань Вэнь даже зимой очень сложно замерзнуть (сказывается тесное соседство с действующим вулканом), а от Жоханя жаром веет во всех смыслах этого слова — Цзян Чэну элементарно жарко рядом с ним, особенно после секса, когда по меридианам гуляет не только возбуждение, но и огненная ци, а тут еще и основной носитель этой ци с объятиями лезет.       Поэтому спали они с Жоханем чаще всего на разных сторонах кровати.       Ну, попытки заграбастать его и не отпускать Вэнь Жохань, конечно, делал (Цзян Чэн даже подозревал, что частично осознанно — когда Жохань действительно спит, с места его не сдвинешь), но проблема всплыла, откуда не ждали: Жохань любил спать на спине, раскинув руки в стороны. Соответственно, стоило ему разомкнуть объятия — Ваньинь тут же уползал куда подальше и попрохладнее, совершенно этот процесс не контролируя. Потом Вэнь Жохань просыпался, подгребал его поближе к себе, игнорируя матерный посыл туда, где солнце не светит, опять засыпал — и история повторялась сызнова.       С трепетными обнимашками у них как-то не срослось.       …о рассказе Лин-эр Цзян Чэн вспомнил, когда начал просыпаться все еще на другом краю кровати, но уже лицом к Жоханю — раньше-то поворачивался спиной, или даже просто голову отворачивал, если на животе спал, а потом как-то резко осознал, что уже бог весть сколько времени спит к любовнику лицом. Причем как долго это продолжается — действительно неизвестно. Жохань тот еще любитель вскочить ни свет ни заря и умотать работать, а заметить изменения, когда ты просыпаешься в постели один — как-то сложновато. Ориентира-то нет. А потом раз — Чэна посреди ночи подняло, два — Жохань поутру в постели задержался, и очевидный факт всплыл вместе с воспоминаниями о Ша Хуалин, да.       Вэнь Жоханю Ваньинь об этом, естественно, не рассказал — делать ему больше нечего. Яну с Цин тоже не обмолвился ни словом, потому что пошли они оба к черту. Не то чтобы Цзян Чэн как-то стеснялся перед друзьями, Цин вообще его подростковое нытье по Вэй Усяню пережила, просто… не настолько это важно, чтобы самому грузиться темой слишком активно и еще потом их смехуечки терпеть. Подумаешь, хрень какую-то из прошлой жизни вспомнил — как вспомнил, так и забудет к концу дня.       …забыл.       И опять вспомнил — когда заметил, что Жохань тоже… Мгм. Стал больше расслабляться рядом с ним?       Цзян Чэн же не слепой. И не глупый.       Ну, по большей части.       По крайней мере, он прекрасно осознавал, что в первые их разы — те самые, до сожжения Пристани и неудавшейся попытки побега домой — Вэнь Жохань с ним не спал. Он спал, в смысле, занимался весенними играми, но не засыпал. Ни во время судьбоносного Совета Кланов, ни когда юньмэнская делегация «дружилась» с Орденом невесты своего наследника — да, Вэнь Жохань оставался рядом, обнимал (серьезно, кондиционер до сих пор являлся для Чэна голубой мечтой, почти как шоколад для Яна), гладил. Вел себя, как приличный любовник, в общем, но… не доверял, скорее всего. Вполне логичное явление для Главы Ордена и воина, планирующего устроить войну на треть континента — мало ли, кто и с какими целями в его постель пробраться пытается. Здравая паранойя.       …не то чтобы Цзян Чэн так уж в ту постель стремился, ага, это была вообще не его инициатива, угу, но это уже другой вопрос.       Позже, пока они с Яном куковали без дела в Безночном Городе, а весь мир горел вэньским пламенем, Цзян Чэн выяснил, что Вэнь Жохань в принципе спит мало — так себе секрет Полишинеля, весь Цишань Вэнь прекрасно знает о привычке своего Главы работать круглыми сутками — что для заклинателя его уровня тоже нормальное явление. Даже самому Цзян Чэну хватает пяти-шести часов сна вместо «рекомендованных современными врачами» восьми, а Вэнь Жоханю с верхом хватает трех ежедневно… Или девяти раз в три-четыре дня. Вот это, правда, Ваньинь узнал уже лично, когда переехал в спальню Жоханя — так-то весь Цишань свято верил, что Глава у них то ли небожитель, то ли биоробот. И он никогда не спит, только медитирует, ага. Цзян Чэн чуть сам в это не поверил, пока Вэнь Цин не обфырчалась, засомневавшись в их с Яном умственных способностях.       В любом случае, первое время (может, год, может, чуть больше) после начала их с Жоханем… сожительства, на полноценных девять часов Глава Вэнь не вырубался рядом с Чэном ни разу. Бывало, засыпал на четыре часа или пять — редкое явление, когда Чэн имел шансы открыть глаза первым — и просыпался, стоило только пошевелиться как-то не так. Даже если предварительно они полночи весенними играми занимались и Цзян Чэн собственной задницы не чувствовал, отсыпаясь потом до упора — Вэнь Жохань спал чутко. Проверено. То ли особенность у него такая, то ли все еще не доверял в полной мере — Цзян Чэн на тот момент не знал. И не то, чтобы его это сильно волновало — пусть делает, что хочет, господи, сам виноват. Ваньинь на личное пространство не посягал, его и раздельная спальня прекрасно бы устроила, как у всех нормальных наложниц.       А потом Жохань просыпаться перестал. Еще чуть позже — перешел в режим «9/72», что, как выяснилось, являлось для него оптимальным графиком и возвращало их с Ваньинем на стадию «поебались и разошлись». Точнее, Чэн оставался в кровати отсыпаться, а Жохань либо предавался ничегонеделанию и ваньинеобниманию, либо удалялся обратно вершить великие дела. Не суть важно.       Важно то, что в эти девять часов его было не добудиться. Жохань как будто сознание терял, честное слово — ни тебе внезапных жарких обнимашек посреди ночи, после которых только и остается, что пощады просить и лезть за стоящей возле кровати питьевой водой, ни зажигаемой часа в три утра масляной лампы, чтобы очередной отчет читать удобнее было — бревно бревном. Цзян Чэн аж поржал, серьезно, пока два и два в голове не сложил. Как раз где-то в тот период он и себя словил на новоявленной привычке спать лицом к любовнику… И стало как-то не смешно.       Осознанием разъебало его тогда знатно, аж сбежать из Безночного Города на некоторое время захотелось, благо, повод подвернулся адекватный и ни капли не подозрительный – А-Ли позвала их с Яном в гости, с племянником пообщаться. Чем Цзян Чэн благополучно и воспользовался, попутно завернув шугануть юньмэнский надзирательный пункт, чтобы не расслаблялись вне периодов плановых проверок.       Чертова Лин-эр, это все она виновата со своим нимфоманством и психологическими изысканиями на почве сексологии.       Единственное, что примиряло Цзян Чэна с ситуацией — процесс был не односторонний. Что бы не происходило между ним с Жоханем (о, он знал, каким словом это называется, но упорно не хотел его произносить даже в мыслях), влияло оно не только на него — Жоханя тоже… меняло. От понимания этого факта в груди у Цзян Чэна начинало приятно щемить и трепыхаться, а руки чесались сделать какую-нибудь милую глупость. Например, самому обниматься полезть — без пошлости и намеков, а… просто. Ради близости. Чтобы почувствовать. Ровнехонько так, как он никогда не любил, если что.       …Ладно, не единственное. Еще Цзян Чэна радовало, что это самое, неназываемое, произошло не «вдруг» и не «с первого взгляда», а развивалось… годами. Не было у них такого, что вот «р-р-раз» — и Жохань ему доверяет на все сто десять процентов, а у него самого по сердцу тепло разливается от одной мысли о проведенном вместе времени.       …И именно это… заставляло… верить… в искренность. В первую очередь — искренность Жоханя.       Цзян Чэн бы головы не пожалел, но все-таки сбежал, если бы Вэнь Жохань сразу доверился ему целиком и полностью — потому что не поверил бы. Даже желания поверить не возникло бы — Цзян Чэн никогда не был ослеплен в сторону Главы Вэнь ни страстью, ни чем-то более возвышенным (исключая короткие вспышки похоти, но, хэй, он никогда не путал секс и чувства), соответственно, причин верить или хотеть верить у него бы элементарно не нашлось. А здравый смысл неиронично орал матом, что такие люди, как Вэнь Жохань, с бухты-барахты всяких там любовников к себе не подпускают ближе, чем на расстояние эрегированного нефритового столба.       А так оно вроде как все естественным путем зародилось. Медленно, по шажочку. Местами осознанно (Жохань пустил Чэна в свою спальню, Чэн согласился), местами не слишком (чертова Ша Хуалин, чтоб ей там икнулось в самый ненужный момент!), местами просто через жопу (как ни крути, а методы привлечения внимания у Вэнь Жоханя… специфичные). Плавно эволюционируя из похоти во что-то более… интимное. Трепетное. Ценное.       И причин не верить у Цзян Чэна вроде как и нет. В том числе — в свои собственные чувства.       Но осознание не означало, что он тут же растечется радужной лужицей и будет радостно булькать при виде Вэнь Жоханя. Нет уж, он взрослый человек, фактически и.о. Бессмертного Владыки, не будет он страдать фигней. Даже за закрытыми дверьми спальни. Даже если очень хочется.       Надо оно ему, пф.       А потом, проснувшись в волчий час от тревожного сна, отголоски которого растворились в сознании, стоило только попытаться его вспомнить, Цзян Чэн обнаружил практически у себя под носом чужую ладонь, повернутую внутренней стороной вверх.       И сдался.       Справедливости ради, он сопротивлялся. Лежал, наверное, минут пять, не шевелясь, гипнотизировал взглядом светлую кожу (нежную и горячую), аккуратные острые ногти (способные разрезать живую человеческую плоть, как охотничий нож тушку свежей дичи), обманчиво-хрупкое запястье (начинающее болеть после суток безвылазной работы над документами), и старательно убеждал себя, что оно ему действительно не надо. Вот это вот детское, бессмысленное, ненужное — за ручки ему подержаться хочется, видите ли. Как подростку, трепетно влюбленному в соседскую девчонку и готовому в штаны спустить от одной мысли о поцелуе с ней.       Так себе сравнение, на самом деле — секс был их с Жоханем первой стадией, а не последней, было бы, чего стесняться. Тем более, во время самого секса никаких проблем у Цзян Чэна никогда не возникало ни с Жоханем, ни вообще — а тут ситуация почти такая же, только без нефритового столба в медных вратах. Что ему вообще мешает-то? Даже «невхарактерность», если Жохань проснется и вздумает что-то смущающее ляпнуть, легко можно потом оправдать неосознанностью — Чэн спал и себя не контролировал, все, точка.       Внутренний диалог, сменив направление с уговоров этого не делать на подборку аргументов, почему это сделать нужно, застопорился. Цзян Чэн полежал еще немного, сфокусировав взгляд чуть дальше — профиль Жоханя в предрассветных сизых сумерках просматривался преотлично, даже собственная упавшая на глаза челка не мешала любоваться расслабленным лицом, обнаженной шеей и мерно вздымающейся грудью, едва прикрытой одеялом (боги, Цзян Чэну на него смотреть жарко — сам-то он укрыт по-человечески, по подбородок). Спит. В своей любимой позе — на спине, раскинув руки (спасибо, что не ноги — Чэн в постели обычно занимал немного места, но терпеть не мог, когда и с этих сантиметров его выселяют, как, например, обычно делала Лин-эр, разваливаясь поперек кровати в позе звездочки — хотя, сучка, умела себя контролировать и спать «соблазнительно», просто не рассматривала Чэна в качестве своей жертвы и, соответственно, ради него ни капли не старалась). Значит, не проснется. А раз не проснется, то и свидетелей у Чэна не будет.       Идеальный план.       …мироздание на голову не рухнуло ни от первого прикосновения, когда Чэн нерешительно вытянул руку из-под одеяла и вложил ладонь в ладонь, ни во время второго, когда он уже смелее переплел пальцы, ни после, когда Чэн крепко сжал ладонь Вэнь Жоханя в своей руке и притянул ее поближе к себе, уткнувшись лбом в фаланги чужих пальцев.       Как к грелке приложился.       Приятно.       И чего боялся, спрашивается?..       Глаза закрылись сами собой. Лоб, вместе с мозгом, сладко прогревало прямо по точке верхнего даньтяня, в нижнем даньтяне порхали восторженные бабочки, горячая сильная ладонь в руке создавала ощущение чего-то до боли интимного… Дрема накатывала волнами, увлекая сознание обратно в Царство Сна.       Ответное движение Ваньинь почувствовал уже сквозь сон — и обмер, резко расхотев спать, будто ледяной водой с головы до ног окатило. Чего он испугался — Цзян Чэн сам не понял. Как будто Жохань от него объяснения потребует!       (С другой стороны, Жохань может. Интереса ради — вдруг это какой-нибудь мудреный иномирский загон?.. И реально ведь загон. Личный цзянчэновский.)       Но Глава Вэнь, если и проснулся, то виду, в отличие от окаменевшего Цзян Чэна, не знающего, то ли ему дальше спящим прикидываться, то ли открыть глаза и встретить последствия своих романтических порывов лицом к лицу, не подал. Только на бок перевернулся, опалив размеренным дыханием тыльную сторону цзянчэновской ладони, да свободную руку ему на талию закинул поверх одеяла, не сжимая, но ощутимо придавливая.       Не давая сбежать, что ли?       Так Цзян Чэн и не собирался.       От самого себя все равно не сбежишь, как ни старайся.       Как жаль, что жить «долго и счастливо» им не суждено.