Долгая дорога домой

      Как и практически любой человек, выросший в эпоху рока, шоу-бизнеса, Бритни Спирс и резкой популяризации к-попа, Цзян Чэн считал, что хорошее шоу на пятьдесят процентов должно состоять из драйва, на тридцать – из секса, и на оставшиеся двадцать – из смысла.       Поэтому Ваньинь даже не чувствовал себя слишком виноватым, когда выступление заезжих в Юньмэн бродячих циркачей-факиров он безбожно проспал с открытыми глазами, не отреагировав даже на восторги впечатленного по самое небалуйсь Вэй Усяня.       Труппа, насколько Чэн знал, считалась известной, талантливой и скандальной – у девушек-танцовщиц юбки не прикрывали щиколоток, а у мужчин верхний (и единственный) слой одежд не сходится на груди, позволяя видеть золотистую от загара кожу.       Срам какой.       На территории Гусу им запрещено появляться отдельным правилом на Стене Послушания, а в Ланлине Цзинь Гуаньшань осыпал их золотом с ног до головы – это Цзян Чэн тоже знал, правда, не помнил от кого. То ли кто-то из младших шиди слухи из уст своих родителей принес, то ли Усянь от торговцев в Пристани нахватался сплетен, то ли Ян, как посредник между Чэном и первыми двумя вариантами, рассказал – гуй его знает. Ни до, ни после, Цзян Чэна это не интересовало (хотя ханжество Ланей заставило мысленно похихикать – знали бы они, что в Юньмэн Цзян даже не все тренировки проходят в полном заклинательском облачении... И поржать вслух, когда ту же мысль высказал Ян). И выступление его тоже не впечатлило.       Все эти элегантные плавные движения по полоборота в минуту, где главное – рукавом покрасивее взмахнуть; нежная на грани уныния музыка, которую иначе, чем «традиционной», Цзян Чэн охарактеризовать не мог; занудный сюжет о каком-то очередном герое-небожителе, победившем то ли злого бога, то ли доброго демона; немного воинственного жонглирования горящими факелами и, как гвоздь программы, небольшой фейерверк сродни тех, что заклинатели используют вместо сигналок.       Скучно.       Хотя народу понравилось – что горожанам Пристани, что адептам Ордена. Даже Пурпурная Паучиха подобрела на остаток вечера, выглядя довольной и успокоившийся, что уж говорить о Вэй Усяне, которого восторгами колбасило еще два дня и он все рвался научиться чему-то подобному. Залипал, правда, в любой случайный момент, вспомнив белоснежные тонкие щиколотки с тонюсенькими цепочками звенящих браслетов, но потом отходил и возвращался к теме трюков. Цзян Чэн его, в принципе, понимал – Вэй Усяню на тот момент было пятнадцать, и ничего эпичнее, кроме злости Мадам Юй, он в своей жизни еще не видел. Чэн и сам-то в свои настоящие пятнадцать залипал точно так же... Только не на щиколотки, ага, а чутка повыше. Так что ему скучно – разбудите, пожалуйста, через полторы тысячи лет, когда фаершоу станет вакханалией эпичности, опасности и трюков, а не... Ну. Вот этим, со щиколотками.       Хотя раскрашенные драконами веера с огоньками на удлиненных спицах выглядели все-таки интересно.       Но общий драйв постановки все равно стремился к минус бесконечности.

***

      ...на тренировку Вэнь Жоханя его занесло... Не то чтобы случайно. Шел-то он целенаправленно, вот только не к Главе Вэнь, а к Цин – та его огненным письмом позвала срочно-вот-прямо-сейчас в один из внутренних двориков Ордена недалеко от Главного Павильона и совсем близко к целительскому крылу – и подвоха Цзян Чэн не заметил.       Больше он ей доверять не будет.       Вместо дорогой подруги в охваченном закатным сумраком и тенью от возвышающегося над Безночным Городом вулкана дворике, который из-за жухлой выжженной травы и вытоптанных в пыль дорожек, даже садиком особо-то не назовешь, обнаружился Глава Вэнь собственной персоной – и гостей он, судя по закрытым глазам и абсолютно непотребному по местным меркам виду, тоже явно не ждал. Зато теперь понятно, почему стража у входа в павильон посмотрела на Цзян Чэна с ухмылками – ублюдки.       Решили, видимо, что Глава Вэнь позвал свою игрушку на «поразвлечься». Еще и обсудят потом, небось, во всех подробностях – а то Цзян Чэн не знает, какие про него анекдоты по Цишаню ходят с того самого дня, как Вэнь Жохань его на собственном плече притащил и под замок в лекарском павильоне посадил. Правда, уже пару недель как те анекдоты приобрели бесстыдную приближенность к истине, так что, возможно, стражники даже почти угадали, но.       Звал-то Цзян Чэна не Глава Вэнь, а Вэнь Цин.       ...мысль, что охране нужно сделать грандиозный втык (или Цин подсуетилась и здесь, передав страже «указание» впустить его?) издохла под восторженным визгом шестнадцатилетней школьницы, о существовании которой внутри себя Цзян Чэн даже не подозревал.       Вэнь Жохань… тренировался.       И отрабатывал он явно не смертоносность – Цзян Чэн помнил его на поле боя, помнил, как по одному мановению когтистой руки полегла треть прорвавшейся к Центральной Лестнице союзной армии. Такую мощь тренируют не посреди густозаселенного дворца, а где-нибудь в поле под открытым небом, что б не уничтожить случайно половину города. Или под мощнейшими печатями, рассчитанными на высших демонов или небожителей. Нет, Вэнь Жохань сейчас оттачивал не силу.       А грацию.       Или как еще это назвать? Разве что танцем. С огнем. И без музыки.       Босиком, в одних только подпоясанных алой лентой белых нижних штанах, с завязанными в высокий хвост волосами без гуаня, с охваченным рыжим пламенем коротким клинком в руках – здесь и сейчас Вэнь Жохань казался Цзян Чэну божеством. Правда, не огня или войны (как Главе Вэнь, скорее всего, хотелось бы), а похоти, секса и… ладно, огня тоже. Цзян Чэн готов признать, что шоу, для которого не нужен дополнительный источник горючего – на голову выше привычных ему по двадцать первому веку выступлений.       Но «бог порнухи» все-таки подходило Вэнь Жоханю больше.       Бесконечно горячей, целиком и полностью эстетичной порнухи – той самой, которую ищешь дольше, чем потом на нее дрочишь.       Шестнадцатилетняя школьница в голове Цзян Чэна запищала так, что у него аж в глазах потемнело, а более рациональная часть мозга протянула восторженное «бля~ять» и благополучно ушла в перезагрузку, напоследок выдав ошибку 404.       По большей части это была все-таки имитация боя – если собрать мозги в кучку, цишаньский стиль фехтования вполне угадывался, явно модифицированный под личные предпочтения Главы Вэнь – то есть, под рукопашку с перекосом на магию, где кинжал выступает второстепенным оружием, а не основным. Соответственно и движения, в отличие от современных танцев с огнем, казались… четче. Точнее. Целенаправленнее.       Цзян Чэн тяжело сглотнул, откровенно залипнув на золотых бликах пламени в капельках стекающего по литым мышцам пота. Собрать их хотелось языком и пальцами, а подкинутое мозгом воспоминание о бархатистости бледной кожи, о ее солоноватом привкусе и дымном запахе, вызывало обильное слюноотделение и желание упасть на колени с вполне закономерным желанием почувствовать во рту не только фантазию. Останавливало чувство самосохранения (пырнет еще этим кинжальчиком сгоряча – Ян потом уржется, выслушивая от Цин причину смерти) и нежелание прерывать огненную феерию, развернувшуюся на его глазах, возможно, первый и последний раз.       Вэнь Жохань на свои тренировки не пускал никого, кроме сыновей и племянников – Цзян Чэн знал это от все той же Цин, и теперь чувствовал себя так, будто он тайком подглядывает за весенними играми – и стыдно, и хорошо, и взгляд оторвать невозможно. И руку в штаны засунуть хочется, ага.       Выпад, шаг, поворот – огненный росчерк кинжала, отпечаток босой ступни в пыли, рыжий отблеск на вороных волосах. Открывшаяся взгляду спина с четкой ложбинкой позвоночника (ни одного проступающего позвонка и ямочки на пояснице – главные фетиши Цзян Чэна после женских ног и стервозного характера).       Стоит признать: если бы Цзян Чэну довелось увидеть это... шоу… до войны – Вэнь Жохань бы сразу и без вопросов получил от него то, что ожидал. И влюбленность, и секс, и страдания брошенной малолетки.       Ладно, возможно, с малолеткой Чэн перегибает, не шестнадцать ему давно, но страдал бы гарантированно. Или восторженно вздыхал и провожал Главу Вэнь мечтательным взглядом бесконечно влюбленного фаната, стабильно два раза в день дрочащего на светлый образ своего кумира. В общем, прошелся бы по программе минимум, непреднамеренно удовлетворил непомерное вэньжоханевское эго и не сидел бы сейчас в Цишани на правах постельной игрушки.       Потому что блять.       Квинтэссенция сексуальности, харизмы, опасности и личных цзянчэновских предпочтений в мужиках.       Особенно вот сейчас, когда кинжал подлетает ввысь, расцветая смертоносным огненным цветком над головой Жоханя, а из-под ног вырывается вихрь огня, закручиваясь спиралью вокруг полуголого тела и концентрирующийся в когтистых ладонях сгустком не пламени уже даже, а фиолетово-лиловой плазмы.       В горле у Цзян Чэна засвербело желание заорать что-то восторженное – чертовы фанатские рефлексы воскресли спустя почти двадцать лет, надо же – и ему пришлось закусить губу, чтобы все-таки не сорваться и не натворить глупостей. Ему нельзя здесь быть, это зрелище – не для него, он в этом Ордене – никто. И он достаточно жаден и эгоистичен, чтобы насладиться свалившейся ему в руки халявой целиком и полностью.       (Жохань все равно не убьет его так скоро после своей победы в их кровавых догонялках – можно и удовольствие получить, пока возможность есть.)       – Ваньинь?..       …и магия момента рухнула.       Его заметили – возможно, он, сам не обратив на то внимания, все-таки не сдержался и застонал вслух, возможно, Вэнь Жохань почувствовал постороннего сам, а может, просто глаза во время очередной связки открыл и увидел непрошенного зрителя – неважно. Главное – он остановился. Потушил огонь, спрятал кинжал в прикрепленные к ленте-ремню ножны, перебросил за спину растрепанный хвост волос, посмотрел недоуменно и даже немного обескуражено. Цзян Чэн чуть не заплакал от разочарования – пока не осознал, что разгоряченный огнем и тренировкой Жохань дышит глубоко и устало, и не залип на тяжело поднимающейся и медленно опускающейся груди.       – …Что ты здесь делаешь? – попытался добиться ответа Глава Вэнь, подходя ближе к застывшему на месте Цзян Чэну, упорно не желающему смотреть ему в лицо – что Главу Вэнь немного напрягало. Сумрак и отсутствие освещения скрадывало детали, не давая Вэнь Жоханю рассмотреть ни румянец на острых скулах, ни затуманенный похотью грозовой взгляд – и он не мог не приблизиться, чтобы узнать, что случилось.       От пышущего жаром полуобнаженного тела в непосредственной близости от себя-любимого, Цзян Чэн отшатнулся, рефлекторно поднимая руку к плотно запахнутому вороту простого черного ханьфу и ослабляя все три слоя махом – дыхание перехватило, аж самого в жар бросило.       «Мечтаю тебе отсосать», – чистосердечно призналась внутренняя школьница, и Цзян Чэн растерянно моргнул, с усилием сбрасывая с себя наваждение. Вот это его торкнуло, конечно – и не то, чтобы он с чем-то был не согласен. Красиво же.       – А, эм, – очень интеллектуально выдал немного оклемавшийся Ваньинь и тут же заткнулся, в экстренном порядке пытаясь спрятать сердечки в глазах и стояк в штанах.       Идея броситься Жоханю на шею и потребовать себя выебать, при здравом размышлении не выдерживала критики – Жохань-то, скорее всего, согласится, да только вряд ли у него тут припасено подходящее для случая масло. А заниматься сексом без смазки, черте где, черте на чем и исключительно на ударившем в нижний даньтянь адреналине Цзян Чэн как-то не согласен. Хотя и хочется – ситуация-то располагает.       С другой стороны – он же сейчас не обычный смертный со сниженной почти в ноль регенерацией. Авось не помрет от страстного перепихона насухую. В крайнем случае – Цин во всем этом виновата, Цин же его и вылечит. Мазь из своих запасов точно отжалует – может, рискнуть?       Вэнь Жохань, не дождавшись ни ответа, ни привета, приблизился еще на полшажка, замечая на прокушенной губе Ваньиня кровь. Поднял руку – Чэн опять благополучно выпал из реальности, сфокусировавшись на холеной ладони и длинных музыкальных пальцах, кажущихся еще длиннее за счет аккуратных миндалевидных ноготков – и, положив подбородок на изгиб указательного пальца, подушечкой большого аккуратно стер алую каплю.       …Похуй.       – Выбирай – прохрипел Ваньинь, кладя ладонь на запястье Жоханя и крепко смыкая пальцы, непрозрачно намекая, что просто так отпускать не собирается. В недоуменно округлившиеся алые глаза Цзян Чэн посмотрел жадным, откровенно-голодным взглядом. – Или я сначала тебе отсосу, а потом ты меня трахаешь, или наоборот – сначала ты меня трахаешь, а потом я тебе отсосу.

***

      – Стерва.       – Не понимаю, к чему ты клонишь.       – Цин!       – Ну, ты же решил расслабиться и получать удовольствие? Вот я тебе и... Помогла. Тебе же понравилось, не отрицай.       – Цин, если я теперь при виде него начну верещать, как всамделишная шестнадцатилетка, он же меня все-таки убьет нахуй!       – Ой, да брось. Он за тобой сколько лет гонялся – смысл теперь убивать?..       – Ну правильно, гонялся-гонялся и догнал. Миссия выполнена, интерес к охоте пропадает.       – Чэн.       – Что?       – Уйди с глаз моих, а. Ты мне, гуй побери, Усяня в последнее время напоминаешь. «Ах, Лань Чжань такой суровый и холодный, он меня точно ненавидит», а потом с ним же сосется за углом. Все, вали давай к своему Главе Вэнь и еби мозги ему, а не себе!       – ...кстати о ебле. Цин, а ты просила стражу меня пропустить?       – Хм? Нет? Я забыла, если честно. А что, не пускали?       – Поня~ятно... Наоборот – пустили без вопросов. Совсем охуели, кто, блять, у них за муштру ответственен? Вэнь Чао, что ли?       – …куда это он?       – Господи, Ян! Напугал. Давно ты здесь?       – Только что пришел. Так что случилось?       – Чэн увидел накосячивших на посту стражников.       – И на радостях забыл, что планировал строить из себя бесправную деву в гареме великого султана?       – Ага.       – Наконец-то.