Держи мою руку

Антон подошёл к лифту, но рука, держащая за капюшон его не пустила внутрь. — Эээ, — обернулся он и проорал шёпотом, — пусти, блин! — Ты нахера вышел? — спросил старший, стоя в одних шортах и тапочках. Голый торс обдувало прохладой с лестничной площадки и по коже пробежали мурашки. — Я тебе сказал, что за отца боюсь. Это единственный человек, которого я люблю, — он это выпалил жёстко, с раздражением, но потом осознал свои слова. Рука старшего разжала пальцы и опустила капюшон. Глаза обоих пристально смотрели друг на друга, — Арс, — замялся тот, — я не то хотел сказать. Арсюш, подожди, — старший с грустью отвёл взгляд в сторону и отошёл на шаг назад. — Я… думал иначе, — прошептал тот и направился в квартиру. Антон поспешил за ним. Тихо закрыв дверь, он прям в обуви зашёл в комнату и тут же скинул одежду на пол, оставшись в одних трусах. Арсений улёгся лицом к стене, зарывшись в одеяло. Младший сел рядом и сжал предплечье брата. — Арс, ну ты же понял, что я имел ввиду. Прости. Ты ведь когда на меня наехал у трансформа, я простил тебя и ты меня прости, пожалуйста. Один-один, — он пытался перевести ситуацию в шутку. Арсений обернулся к нему и прошептал: — Когда я говорил тебе эти слова, то не соображал. Был не в себе, а под этой сраной наркотой. Во всём виноват я. И я тоже боюсь за отца и люблю его. Но мешать ему не собираюсь. Он знает, что делает. Если тебе интересно, то я на мушке из-за всей этой ситуации. — Арс… прошептал тот, — в смысле на мушке? Тебя убьют? — старший сел на кровати. Потом крепко прижал к себе брата и сказал: — Да. И я хочу, что бы это сделали со мной, а не с отцом. Потому что виноват я. Папу предупреждали о нас, я его подставил. Как бы то ни было, я не злюсь на тебя, — он всё ещё прижимал брата к себе. Следующую фразу произнёс почти не слышно, признаваясь и немного стыдясь этого, — мне просто очень страшно. Очень, — Арсений зачем-то провёл носом по уху брата и слегка сложил губы уточкой. Незаметный, лёгкий поцелуй остался на виске младшего. Антон в объятиях чувствовал, как стучит сердце Арсения, как тот волнуется и боится. Как ему стыдно признаваться в этом, как не хочется оставлять его одного, как любит и не держит зла. Каждое прикосновение, вдох и выдох с щекотанием уха, отдавался мурашками по телу. Такая приятная и тонкая братская любовь. Такая нежная и трепетная. Такая в темноте, чтобы никто не видел, как старший роняет слезу на шею Антону, как прижимает хрупкое тело к себе и осознаёт, что может этого больше никогда не сделать. А делал он это впервые. За все эти годы разлуки, мальчики не знали, что такое любовь брата, но оба сейчас прочувствовали. Младший поддавался. Он таял в объятиях и пытался всеми силами поддержать. Утопая в крепких руках, он прислонился носом к ключице и вжал голову в плечо, как бы прося прижать его ещё крепче. Брат чувствовал тело младшего, чувствовал весь его трепет и вину. Маленькое, худое тело растворялось в нём. Если бы не лагерь, то мальчики никогда бы не ощутили такой поддержки, никогда бы не узнали друг о друге. Арсений отстранился и заглянул тому в глаза. В лунном свете почти ничего не было видно, но всё читалось и так. Антон вдруг прошептал: — Прости, что сказал так. Я тебя люблю. Я готов… — он набрал в грудь воздуха, — я готов умереть с тобой, — Арсений улыбнулся. — Дурачок. Вроде взрослый, но такой ещё маленький. Не надо таких подвигов. Твоей вины здесь нет. Ложись спать, Тох. Папа обязательно вернётся. Он обещал, — он подтолкнул его под спину в сторону кровати. Антон встал и лёг к себе. Сон не шёл. Оба переживали.

***

Дима вышел из такси где-то возле заброшенной стройки. Проходя через железные вогончики, он с каждым шагом набирался сил. Мужчина знал, что делает и понимал, все риски. Вокруг валялись доски, каски, что-то железное ржавело в луже. Дима обошёл свалку и вышел на территорию завода. Каменное здание с огромными трубами будоражило нервы. В темноте всё казалось очень страшным и большим. Зайдя внутрь, он огляделся. — Проходи, — послышался голос с эхом, откуда-то и недр заводского помещения, — руки! — Я чист, — ответил Дима, подняв руки наверх. Он прошёл глубже и увидел человека сидящего на стуле. Тот размеренно курил трубку, закинув ногу на ногу и облокотившись на спинку. — Ну, — сказал тот, выдувая дым, — чё хотел? — Зачем ты торгуешь этой дрянью? Я не для того создавал сыворотку. — Слушай, химик, твоя сыворотка не принесла бы нам таких денег. Лечение — не тот вариант, что нам нужен. Наркота — другое дело. Превратив твою сыворотку в конфеты, увеличив дозу и научив людей, как это правильно принимать, мы обогатились. Если не забыл, то у тебя была приличная сумма. — Я закрыл завод и остановил производство! Откуда у вас партия? — Заначка. Я расчитывал риски и то, что ты сольёшься. Но партия заканчивается, а состав знаешь только ты, поэтому я в поисках нового химика, который повторит мне «радугу». Хотя понимаю, что это почти невозможно. Именно поэтому ты ещё жив. — Гендель! Вся эта игра с семьей и расстрелом была лишь угрозой? — тот рассмеялся так громко, что эхо разнесло голос на весь завод. Прежде чем ответить, он пыхнул трубкой, выпуская клубок дыма. — Да, глупец! Я дал тебе два варианта: бросаешь семью или расстрел. Я был уверен, что ты выберешь первое. Кто захочет быть убитым, когда у него есть жена и ребёнок, — он снова выдул дым из трубки, — ах да, там был второй на подходе. Расстреливать тебя никто не собирался, вообще это всё было театром. Запугать, показать, что мы бдим всё. А мы действительно следили до твоего воссоединения с семьей. Как я улыбнулся, когда ты молил меня взять себе одного ребёнка, — он рассмеялся с таким наслаждением, что стало противно, — стоял на коленях передо мной. Ну я что, злодей? Конечно нет, разрешил забрать мальца, — Дима еле держался, вся эту ситуация, все эти напоминания рвали душу на части. А понимание того, что с семьей можно было остаться — убивало изнутри. Гендель издевался и продолжал давить на больное, — я видел, как ты гулял с коляской по парку, заходил подальше и плакал. Держал младенца на руках и плакал, рассказывал сыну, что у него есть брат и мать. Ох, эти отцовские слёзы, — он улыбнулся, а Дима сжал кулаки, — расслабься, — сказал Гендель, смотря на руки мужчине. Тот послушался, — к чему все эти воспоминания?! А к тому, что ты мне нужен! Мне нужна сыворотка! — Я не буду создавать «радугу»! Вы подсаживаете подростков на это, а потом продаёте на органы. — Если посмотреть с другой стороны, то помогаем тем, кто нуждается в пересадке. — Жертвуете живыми людьми? — Дима был раздражён, напряжён и зол. Каждое слово проходило сквозь зубы. — Это, дорогой мой, — он наконец убрал трубку, — естественный отбор. Слабые тянутся к наркоте и помогают сильным. Дети в больницах, что ждут органы, гораздо сильнее этих. — Ты! — он сделал шаг вперёд, но откуда-то из темноты вдруг появились два человека, что сдержали его. Дима не стал сопротивляться и встал на место, — ты убийца! А я был к этому причастен. Как же противно! — Что сделано, то сделано! Ты зачем-то меня позвал! Или я теряю своё время? Дима набрал в грудь воздуха и сказал: — Я хотел предложить сделку. Я отдаю тебе свою жизнь, а ты прекращаешь с наркотой в любом виде. —Хм, а это интересно!, — Гендель потёр волосатый подбородок, — ты хочешь вот так оставить семью? Ночью? Одних? Как отреагирует твой старший? — он давил на психику Димы, — ведь парень только обрёл отца. А как младшенький? Ты его вырастил. А жена? Твоя любимая жена? Она останется с детьми одна… руки расслабь, — он увидел, как у Димы снова сжались кулаки. — Я это делаю ради них. Чтобы мои дети были живы и здоровы. — А ты не думаешь, что мы знаем про старшего? Наш пацан слил его. Для тебя было предупреждение! Мы говорили, держать его подальше для твоего же блага. Но… как жаль будет с ним расставаться! — Нет! — крикнул Дима, — не убивайте его! Я ваш… весь! — он развёл руки в стороны, открывая им грудь. Он стоял, как перед распятием, готовый пожертвовать собой. Гендель снова рассмеялся с наслаждением и на улыбке. — Юнец будет наш. Он слишком хорош для продажи. Хотя я не хотел трогать твою семью. У меня были другие планы. Но твой пацан всё изменил. Над тобой мы подумаем, а вот он… утром его приведут сюда. Пусть пока отсыпается, малыш. На счёт детей я не шутил! Если к стенке, то значит к стенке. Лишь дополнительные органы, а вот ты… ты можешь мне помочь. С твоей смертью я пока повременю. Дима часто и неглубоко выдыхал грязный воздух завода. Он прекрасно понимал, что должен согласиться ради своих детей, но губить других — не мог. Выбор стоит между одной душой и тысячами. Мужчина стоял, опустив голову в пол и думал, хотя всё было очевидно. — Ну что? — спросил Гендель, вставая со стула. Мужик оказался огромных размеров. Чёрный дорогой пиджак с замшевыми вставками, плотно сидел на нём. Лакированные ботинки и идеально выглаженные стрелки на брюках говорили о том, что он не привык сам делать что либо. Его сюда привезли на дорогой машине, зачистили туфли и подготовили красивый удобный стул, скорее даже кресло с мягкой спинкой. Гендель подошёл вплотную к Диме и положил руку на плечо, — ты принял решение? Либо твой мальчишка, либо твоя химия. — Ты жестокий, — процедил мужчина смотря громиле в глаза. Тот рассмеялся и ответил: — Я не жестокий, я правильный. Я даю больным детям жизнь. — Убивая здоровых и наживаясь на этом! — Ты же знаешь, какой это труд. А труд должен оплачиваться. Ты получишь свою долю. — Мне не нужны деньги! — Не спеши отказываться, — он убрал руку с его плеча и стал медленно ходить вокруг мужчины, звонко цокая каблуками по бетонному полу, — у тебя будут миллионы. Либо, не будет денег и не будет сына. — И ты хочешь сказать, что если Арсений умрёт, то ты закроешь свой бизнес? — Арсений, — сладко повторил он, — интересное имя. Старорусское? — Греческое, — сквозь зубы процедил Дима, смотря на Генделя изподлобья. — Ну… да. На этот раз да. Я сдержу своё слово и сверну бизнес взамен на жизнь твоего сына. Пожалуй, этот вариант меня устраивает, — он достал из кармана монету, на которой было что-то непонятное. Края были неровные, словно это не монета, а переплавленная золотая коронка. Дима знал, что это обручальное кольцо Генделя. Тот когда-то был женат, но его супруга умерла. При каких условиях и как — не знал никто. Биография Генделя была засекречена. Может это и не его имя, может жену он убил сам — неизвестно. Но Дима точно знал, что это переплавленное кольцо служило подтверждением словам Генделя. Он, как Кощей бессмертный, дорожил этой «монетой», всегда носил её в своём кармане и если подбрасывал вверх, ловя потом в ладонь, то значит не шутил. Знак был известен всем, кто знаком с этим человеком. — Ты подумал? — спросил Гендель, подойдя сзади к Диме. Он дышал ему на ухо. Едких запах табака неприятно чесал нос. — Да. Я согласен!