Личное и публичное

— А что насчёт личной жизни?

***

      Варвара оказывается в квартире Антона поздним вечером после внезапного сумбурного звонка, из которого понятным Шастуну становится примерно ничего. А из расшатанного состояния самой Беляевой, стоящей на пороге, — ещё меньше.       Щелчок закрываемой двери, отрезающей её от внешнего мира, как будто отключает самообладание и моральные силы, благодаря которым Варвара стоит на ногах, и она сломанной куклой, марионеткой, выкинутой театром за ненадобностью, буквально падает на пуфик в прихожей, запрокидывая голову. Собирается с мыслями под непонимающим взглядом Антона, нервно поправляющего волосы в растерянности и не знающего, как подступиться.       Она тоже не знает, как подступиться.       Они знакомы с 2013-го. С первых встреч, услужливо устроенных Дусмухаметовым, техничек в «Оливьетте» и провальных пилотных выпусков «Импровизации». Он знает о ней гораздо больше, чем принято в медийной сфере знать о своих просто коллегах. Он видел её любой, пока для остальных Варвара — неунывающая, пусть и иногда слишком серьёзная личность. Что она теряет, в конце концов?       — Бель…?       — Я асексуал.       Выдаёт раньше, чем осмысливает эту реплику, и смотрит внимательно. Шастун замолкает и задумчиво-непонимающе хмурится, чуть качая головой, словно это поможет расставить мысли в голове. В глазах блестит закономерное «чего, блять?», и Антон, выдыхая, присаживается на корточки рядом, устало потирая переносицу.       — Бель, мне эта информация зачем? В смысле, окей, я понял. Дальше что?       — Я устала пиздеть. Теперь буду говорить это, блять, всем новым знакомым, потому что люди реально не понимают, что значит «асексуальность», а у меня из-за этого синяки и кровь по итогу, потому что я, видите ли, выёбываюсь да цену себе набиваю, хотя я предупреждаю в начале каждых блядских отношений. Заебало.       Варвара понимает, что её прорывает словесным недержанием, но остановиться тяжело. В воздухе звенит растерянной напряжённостью тишина, прерываемая лёгким шорохом одежды по полу, когда Шастун окончательно садится на пол рядом, поправляя браслеты. В гостиной — диван и кофейный столик, а они устроились, как две побитые псины — прямо на коврике под дверью.       — Так, стоп. В смысле «синяки и кровь»?       У Антона — секунда на раздумья и сжимаемые кулаки от моментально расставляемых приоритетов. Его импульс бежать и разбираться останавливается с трудом, но успешно меланхоличным «да похуй уже». И журчащие ручейком разговоры заполняют прихожую, сбиваясь с шутливого «а я знал, что где-то в тебе есть какой-то подвох» на обеспокоенное «слушай, может тебе обработать все эти ссадины твои?» и обратно под включенную на фоне колонку.       Побитые псины зализывают раны с изрядным упрямством и грабли выкидывают.

***

— Я не говорю про личную жизнь.

***

      Всё самое сложное начинается с простейшего «Ты же в Питере, да? Не примешь на пару дней перекантоваться?», вытаскивающего Варвару в её единственный за несколько недель официальный и полноценный выходной из тёплого одеяльного кокона, в котором та планировала окукливаться весь ближайший день. И со звонка в дверь через три часа после положительного ответа, окончательно разрушающего любые надежды на сон.       — Я чисто шмотки закинуть и деньки переждать, ночами даже не появлюсь.       — Серёж, как хочешь. Дубль ключей, вон, возьмёшь — и приходи-уходи в любое время.       Накинутый на спину плед, как-то «совершенно случайно забытый» в её квартире Антоном да так и не забираемый в упор, потому успешно приватизированный, греет теплом натуральной верблюжьей шерсти, даже спадая с плеча, когда Варвара тянется к верхнему замку, запирая дверь. В квартире свежо и распахнуты настежь окна; Беляева, привыкшая к такой температуре, расслабленно потягивается, разминая суставы.       Аккуратно-негромкие фразы меньше, чем любой small-talk, то ли около-инструкторские, то ли вопросительно-заботливые. Шаркающие шаги босых ног по подогреваемому линолеуму в сторону кухни, разогреваемая еда и что-то неспешно-музыкальное из колонки как способ проснуться окончательно.       Невесомо-небрежное касание плеча самыми подушечками пальцев и беглое, пусть и крепкое рукопожатие — вместо объятия. Варвара, накрыв лёгкий, быстренько сымпровизированный из найденных в холодильнике продуктов стол, легко опускается напротив, поджимая оголённые колени и включая ноутбук. Раз уж поспать не удаётся…       Тишину — как масло ножом — разрезают только щёлканье мышки и стуки посуды: обоим говорить особо не о чем и оба привыкли молчать друг с другом, потому что вокруг всегда были более подходящие для диалога люди. И беззвучие окутывает их и, кажется, всю квартиру паучьими сетями, затягивает болотом и завораживает гипнотическими мантрами настолько невыносимо сильно, что…       — Ты же у Арса обычно в Питере тормозишь?       — Так он в Москву свалил, а у меня вторых ключей от его квартиры всё ещё нет.       — Блять, точно, у него же съёмки на этой неделе. Всё, предъява снята.       — А что, уже выгнать меня пытаешься?       — Ага, накормила и решила, что на этом мои полномочия — всё. Окончены.       Варвара никого не выделяет из четвёрки импровизаторов. Они — её семья, несмотря на долгий перерыв в рабочем взаимодействии и совместных съёмках. Все. Но Матвиенко всегда сознательно был где-то чуть ближе к периферии. Слишком большая разница во взглядах и позволяемой открытости даже со «своими».       Варвара никого не выделяет, но каждые съёмки и встречи в офисе — это незаметные непонимающе-неодобрительные взгляды на очередную около-похабную историю и/или рассказ о проведённом вечере (благо, Серый делится совсем уж подробностями не так часто) и неслышный вздох под хитро-понимающий смешок Шастуна под боком.       Варвара никого не выделяет, и Серёжа — тоже (как бы иронично это ни звучало). Но молчаливо считает её недотрогой, ближе к пуританству, с непониманием рассматривая, как Беляева устало шипит что-то Антону, потирая виски, и несдержанно огрызается на очередную шутку от кого бы то ни было о том, что она останется одна с пятьюдесятью кошками, потому что об её отношениях и сексуальных похождениях никто не слышал вот уже лет пять.       Варвара любит, ценит и уважает всех четверых одинаково, но найти общий язык с Матвиенко мешает слишком много факторов и разные… орбиты, как пару раз отшутился Шастун, хмыкая небрежно. У них нет друг к друг никаких претензий, но разность мышления очерчивает весьма чёткую границу их потенциальных взаимоотношений, не давая довериться ближе, чем на уровень хороших знакомых.       Границу размывает и сносит, как Берлинскую стену, той же ночью, вернее, ближе к утру, когда ключ поворачивается в замке, и хлопает входная дверь с шипяще-виноватым «да блять» человека, понимающего громкость своих действий в абсолютной предрассветной тишине.       И Беляева едва заметным в сумерках силуэтом-призраком поднимает взгляд от телефона с минимальной яркостью, когда Матвиенко возникает в проходе в гостиную. Пожимает плечами, ничего не спрашивая, и набок голову склоняет несколько заинтересованно, наблюдая за его действиями. Вернее, (без)действиями, потому что Серый смотрит в её блестящие от бликов дисплея глаза минут пять, раздражённо-сумбурно.       У Матвиенко, по-злому взъерошенного, — замкнутость мешается с необходимостью говорить. Арсений, уже привыкший, что, вопреки всем канонам, именно из Серёги, а не из него самого любую информацию надо вытаскивать клещами, относится к этому со свойственным знанием психологии и умеет задавать нужные вопросы.       Вот только с Поповым они знакомы уже тысячу лет, начиная с его переезда в Питер и времён «Сra3y». Да и в принципе, по стойкому убеждению Матвиенко, мужику с мужиком в разы легче чем-то делиться через сто шуток и двести смехуёчков. А Варвара? Время от времени душнящий литературовед с пуританскими замашками и без личной жизни… Да она и не поймёт ни черта…       Беляева вздрагивает и едва морщится то ли от резкого звука скрипнувшего под добавившимся весом диванчика, то ли от ореола приторно-терпких женских духов, витающего вокруг Матвиенко. Сразу вспоминаются все мерзейшие тестеры в парфюмерных, которые ей довелось изучить, с её-то чувствительной слизистой.       — Алкоголь у тебя есть?       — Ты же не пьёшь.       — Ты пьёшь. И загоняешься потом по хуйне. А у нас должно быть одинаковое состояние.       Тупая шутка про «не получилось с одной, ты меня хочешь споить?» разбивается о моральный компас и чужой заёбанно-нервный взгляд — и на журнальном столике оказываются два стакана, бутылка колы и каким-то чудом найденная бутылка безызвестного виски, на что Матвиенко хмыкает оценивающе.       Звон посуды; внимательный взгляд, соприкасающийся с блестящими глазами; вязкая тишина в окружении светлеющей комнаты и выдох понимания, что избежать попойки уже не удастся: за ней слишком пристально следят. Избежать бы хотя бы собственной рефлексии по поводу и без.       Сергей мельком смотрит в сторону торшера, но не двигается, оставляя комнату в сумраке. Не реагирует, даже когда Варвара, напротив, рывком зашторивает окно, выгоняя и так воровато-пугливо пробирающийся по квартире свет.       Виски действует быстро, туманя голову и заставляя откинуться на спинку диванчика, морщась, пока здравый смысл безрезультатно играет в whack-a-mole с бесконечно появляющимися на задворках мыслями. Да, загоняться после алкоголя — это она умеет.       К тому же тема оказывается слишком болезненной, хоть и перевёрнуто-вывернутой.       — Вот скажи, люди реально глухие? Я, блять, предупреждаю каждый раз: никаких обязательств, всё свободно и легко. Так нет же, начинается рано или поздно…       — Люди слышат то, что хотят слышать. А ещё считают, что партнёра или партнёршу можно «пофиксить», как им удобно. Мол, поменять проще, чем искать подходящего.       — Ну да, я ж бесплатное приложение, которое можно под себя настроить!       Едкий несдержанный смешок — и Беляева запрокидывает голову, прикрывая глаза и вслушиваясь в тихие звуки чужого человека по левую сторону. Узнаваемо. Ой, как узнаваемо. Фантомная боль от метафорического абьюзивного хлыста где-то в районе предплечья заставляет дёрнуть рукой и бездумно растереть кожу до красноты.       У Варвары в голове — вьетнамские флешбэки из разряда «Джонни, они на деревьях!» перемешиваются с дикими ассоциациями. Все друг для друга — приложения с гибкой регулировкой параметров. Изменения только никак не сохраняются, а пользователь бесится и раздражается, думая, что надо бы отнести устройство в ремонт. Она хмурится.       И поднимается с дивана, мотнув головой. Не помогает. Сила чужого убеждения усаживает назад похлеще законов гравитации и привязывает корабельным канатом, каким судна швартуют у пристаней. Беляева выдыхает, поправляя цепочку на запястье.       По квартире гуляют несдержанные реплики и внезапная искренность плавится на тёплом полу, выбрасываемая с нарочитой небрежностью, словно и не стоит ничего вовсе, хотя обоим известно обратное. Один голос ведёт — как в танце, Сергей Борисович, — и направляет, пока второй — как в музыке, Варвара Николаевна, — выступает бэк-вокалом, в нужные моменты произнося то, на что у солиста не хватает воздуха.       — Честно, Серёж, у меня ощущение, что семейность в каком-то её виде тебе всё же нужна, но сам ты это хер признаешь. Иначе тебя бы полностью устраивала опция эскорта в узком смысле, разве нет? Без обязательств и предъяв, как и хочешь. Но, нет, ты же что-то ищешь. Злишься, бегаешь по адресам и городам, но ищешь.       — Блять, Беляева, вот тебе было бы по кайфу трахаться с проститутами?       — Мне — нет. Но мне и не с проститутами трахаться — так же не по кайфу.       «Пуританские замашки», — звучит шуточный диагноз, и Варвара даже не спорит, хотя аргументов у неё — масса. Виски действует, но не настолько, чтобы объясняться и просвещать. Она пожимает плечом и продолжает слова в пелену тишины погружать.       Мягко-размеренный тембр и спокойствие голоса греют сильнее верблюжьей шерсти пледа под боком, разряжая ненависть объективным анализом. Арсения опять же напоминает, но Попова относительно легко вывести из себя и заебать в край так, что он рукой махнёт и свалит куда подальше, мол, «я психотерапевтом не нанимался, у меня вообще дела». Впрочем, может, Беляева не сваливает только потому, что это, собственно, её дом.       Матвиенко злится, распаляя пожар собственной несдержанности, кусает всё окружающее рыжими языками пламени, оставляя болезненные отметины-ожоги. Его всегда эти разговоры злят, потому что «нахуя мне мозгоправ, тормози уже!» и потому что задумываться приходится, а задумываться он не любит. Но перестать откровенничать уже не может: Рубикон перейдён.       Чужое опьянение развязывает ему язык похлеще потенциального собственного.       И Варвара чувствует исходящую опасность, но не отходит, потому что привыкла ценить чужую искренность, даже в её самом разрушающе-деструктивном виде. Да и к тому же искренность скрытно-небрежного Сергея Матвиенко для неё сама по себе сродни если не восьмому чуду света, то, как минимум, представителю Красной Книги. Понаблюдать за поведением в естественной среде обитания, не спугнуть, пользуясь тем, что пока не набрасывается, оскалившись.       Ледяные подушечки пальцев едва касаются предплечья, обдавая холодом, как будто воду с вертолёта на разбушевавшийся лесной пожар сбрасывая. Беляева говорит, не изменяя собственному спокойствию, много и размеренно, расставляя по полочкам всё, что подлежит какой-никакой расстановке. Допивает ещё один стакан виски, уже совсем мало разбавленного колой, и щурится, цепляясь взглядом за пустоту перед собой и упуская из виду — впервые за всё время — замолкающего Матвиенко.       Он не выпил ничего крепче колы, но на Варвару смотрит — как впервые видит. Их первый долгий разговор тет-а-тет словно книгу приоткрывает слегка, хотя до этого в упор виделось, что каждая страница распахнута настежь. Он не выпил ничего крепче колы, но Варвара так убедительно рассуждает и аргументирует, что ему кажется, будто это его споили напрочь, даже когда тактильная Беляева аккуратно, помня о личных границах, на секунду голову к его плечу склоняет, чего никогда бы не сделала в трезвом состоянии.       Он не выпил ничего крепче колы — и вообще не понимает, как всё оборачивается… так, как оборачивается. Как рука по-свойски закидывается через плечо, и пальцы приятно согревшимся теплом приподнимают её подбородок, сталкивая блестящий взгляд с тёмными глазами. Как губы изящно касаются губ, надавливая и прикусывая: у Матвиенко в голове картинка и мотивация не складываются — он отмахивается от странностей обыденно-весомым «да просто удобная замена на ночь».       Которая, к тому же, отвечает. И его руки перехватывают покрепче; тело нависает сверху, укладывая на поскрипывающую кожаную обивку; ладони знающе обжигают рёбра даже сквозь оверсайз-рубашку, сминая ткань. Воздух вокруг нагревается до температуры плавления, когда искренность переходит в откровенность.       И остывает, как в морозильной камере, так же моментально, когда Варвара вдруг выворачивается выверенно-автоматически, стоит только перейти к недвусмысленным действиям, и делает очередной крупный глоток своего импровизированного коктейля. В глазах — невесёлый смешок, почти физически ощутимый. И стеклянно-чистая трезвость в голосе ошарашивает ушатом воды на голову.       — То есть план споить меня у тебя всё-таки был? Херово, Серый.       — Блять, так ты же не против! Опять твои пуританские замашки?       — У пуритан — осознанное воздержание. У меня — отсутствие либидо. Заебали.       И оставляет его одного с повисшей в холодеющем воздухе репликой, поднимаясь и собирая все бутылки и стаканы. Шелест босых шагов по полу ведёт следами на кухню. Окно открывается, впуская в комнату сквозняк, променадами по помещениям гуляющий. Негромкий шум воды из-под крана мешается с тонким перестуком посуды, прежде чем вернуть в квартиру полную и вязкую тишину.       — И что это значит? Ты была абсолютно точно не против, когда я тебя целовал. И на алкашку не спишешь — рассуждаешь ты трезво. В чём, блять, твоя проблема?       — У асексуального спектра есть ответвления. Я не против поцелуев, но идея секса меня не прельщает ни в каких видах и ни при каких обстоятельствах.       — Так ты, чё, из этих? Неправильных? Сходи, пролечись. Гормоны проверь.       Звонкий смех глушит неожиданностью реакции и заставляет поморщиться. Свежо предание… Она слышала это бессчётное количество раз, она знает каждую буковку наизусть. Её всё это не трогает уже почти шесть лет; Варвара знает, что полностью здорова. Матвиенко брезгливо морщится, отходя. И уходя.

***

— Но сердце Варвары Беляевой, оно свободно? — Сердце Варвары Беляевой очень хочет оставить личное личным.

***

      Он уезжает в Москву сразу после обеда, теряя стимул оставаться в Питере. И всё должно было остаться туманной дымкой предрассветных сумерек в памяти обоих. Отодвинув границу ещё дальше, чем она была до этого. Но.       Всегда есть разной степени масштабности «но».       Их «но» — это спокойное «так оно ж очевидно было, Матвиеныч, чему ты удивляешься? Варьке такой херни не надо, вот и всё» Арсения, пожимающего плечами с видом всезнающего мудреца и секундно отвлекающегося от новостной ленты в ответ на сумбурно-краткий рассказ уже не раздражённого, но ошарашенного Матвиенко.       Их «но» — это скомканные взаимодействия на рабочем пространстве. Потому что Варвара ведёт себя, как обычно, а Матвиенко следит за ней и понимает, как он не заметил такую актрису хлеще Поповича, который хотя бы «при своих» не шифруется. А потом Арсений в очередной раз проявляет проницательность, выдавая выразительное: «она ведёт себя, как обычно, потому что для неё ничего нового не произошло; очередное грубое непонимание; она с таким сталкивалась уже сто миллионов раз» — и Сергею хочется ударить его чем-нибудь тяжёлым.       Их «но» — это спонтанно-резкое понимание, что поддержки и объективно-спокойной аргументации ему не хватало уже давно, а полусекретные посиделки перед самым восходом солнца додали всё это в избытке, как будто морок навели.       Их «но» — это тонкая полоска сжатых губ неоднозначной реакцией на внезапное (видимо, только для него) отсутствие Варвары в офисе перед очередными съёмками и на характерно-сумрачное «не хватает Финского залива в шаговой доступности и шпиля Адмиралтейства из окон… ну и здоровья маленько, потому что сижу, разъёбанная гриппом, в четырёх московских стенах — как в изоляторе» с грустным смайликом в сториз на фоне ткани верблюжьего пледа и тарелки с фруктами.       Их «но» — это… sergeymatvienko1: Привезти чё-нить?

refonVAR.belyaeva: Питер ты мне вряд ли привезёшь, а всё остальное есть. но спасибо.)

sergeymatvienko1: Ну разве что Арсюху могу подкинуть как олицетворение СПб)

refonVAR.belyaeva: ага, и свалиться с ним вместе с температурой под сорок… спасибо, обойдусь. меня Стас за такое отпиздит — и будет прав.

      Их «но», в конце концов — это неожиданный звонок в домофон через пару недель без предупреждения и смело открываемая без вопросов дверь. Озадаченный взгляд из-под аккуратно подведённых век и позвякивание многочисленных цепочек — Варвара так чем-то похожа на цыганку что это даже иронично — при скрещивании рук на груди.       Варвара пускает его без вопросов, даже позволяет самостоятельно запереть верхний замок. Барабанит пальцами одной руки по предплечью другой с выдохом — и уходит — снова шлёпая босыми ногами — на кухню, где включен свет и шкворчит поджаривающийся ужин на сковороде. Оборачивается, только когда Матвиенко аккуратненько высыпает на уголок стола сладости из подарочного пакета.       Губы трогает лёгкая усмешка, а в воздухе между маячит молчаливый вопрос, ответ на который оба прекрасно знают сами: Антон завтра опять будет в шутку жаловаться на то, как уютный в своей домашней предприимчивости Серёжа их — опять! — обчистил на предмет съестного после концерта.       — Ну и что это за взятки? К чему они хоть?       — В глаза твои посмотреть хочу, может? Да и вообще подсластить малясь жизнь.       — «Смотри в глаза мои, но только, только не лечи меня»… Серый, клянусь, если ты после нашего разговора начал меня жалеть, я отпизжу тебя лопатой.       — На кой хер мне тебя жалеть, если ты от этого не страдаешь. Но механику я так и не понял, учти…       И границы больше не существует. Причин приезжать никогда особо и нет, а поводы — всегда разные. Но Варвара открывает ему двери раз за разом и месяц за месяцем, пуская через порог и завтракая/обедая/ужиная вместе. Слушает и анализирует, высказывается и пожимает плечами небрежно на очередное «ещё одна недо-статья про мой образ жизни — и я начну на людей бросаться».       Мягкие реплики целебной мазью и слезами феникса лечат всё, с чем он заявляется и что скидывает грузом-балластом прямо на подогреваемый пол, к босым ногам. Фразы, бросаемые через плечо, исцеляют, обволакивая похлеще формалина, пока окольцованные руки привычно расстилают гостевую кровать.       — Ещё одна твоя фраза про то, что из нас пятерых ты та самая «страшная подруга» — и на людей бросаться буду уже я, Серж. И начну с тебя.       Это была бы чудесная сказка про начало отношений, романтику и семейность. Если бы эти отношения — были. Матвиенко любил — чисто и искренне, так чтобы до свёрнутых гор и разбитых ебальников — всего раз за всю его жизнь. И Варвара точно не вызывала в нём никаких страстных ощущений и желаний, какие были в его самых долгих отношениях. Она лишь давала необходимое понимание и воспринимала его отдельно от кого бы то ни было.       Это была бы великолепная история про сближение и появление крепкой дружбы между двумя разными людьми (которые в общем-то не такими уж и разными оказываются) после первого же взаимодействия один на один. Если бы его руки по «гостевым» утрам не обнимали, согревая, спящую Варвару, свернувшуюся на простыни рядом _маленькой ложкой_, когда Беляева сонно морщилась от солнечных зайчиков на лице. Если бы поцелуи не были по таким утрам обыденностью.       Серёжа приезжает за комфортом аж в Питер, пока Антон и Дима рассказывают об окружающем его уюте и как с ним атмосферно сосуществовать в турах и поездках. И сам хохочет, осознавая всю масштабность ситуации наконец. А на «гастролях» ищет комфорт через сообщения, жалуясь по знакомому номеру, когда «двое из ларца с именами на А» вдруг исчезают куда-то сразу после концерта с какой-то девушкой, и получая в ответ закономерное «обидно, что не ты?))».       Он отшучивается грубо, когда Варвара появляется на ресепшене их гостиницы в следующем же городе, обнимаясь и перешёптываясь с Шастуном, как два афериста, сверкающих хитрыми взглядами на всё вокруг и хранящих свои тайны. А позже — тет-а-тет — рассказывает Беляевой про прошедшие концерты, пока та, как ни в чём ни бывало, снабжает его таблетками от головы и снотворным — на всякий случай.       Девушки продолжают буднично меняться одна за другой, не оставаясь надолго: Матвиенко слишком любит телесность и сексуальную привлекательность, чтобы отказываться. Женская красота восхищает и покоряет его, пригвождая к себе крепко-накрепко.       Но за доверием и пониманием Сергей почему-то срывается в квартиру на Васильевском острове.