Пособие по тому, как впервые влюбиться

18 августа, 23:14

-Я курить, - бросил Курсед, вставая с насиженного места, тут же хлопая себя по карманам свободных штанов. Ни для кого не стало удивлением, что Акума поднялся следом, откидывая телефон на диван, даже не смотря на остальных ребят в комнате - а те не смотрели в ответ, привыкли или просто не придавали значения, продолжая вести непринуждённую беседу под тихие звуки думерских песен из кряхтящего радио. Им даже не нужно было спрашивать что-то друг у друга, просто в момент один из них вставал со своего места, потягиваясь или отставляя кружку в сторону, бросал совсем мимолётное и тихое: «мне надо кое-что сделать», и второй, без промедления, шёл за ним. Казалось, что понятие «я» и вовсе стёрлось между этими двумя, оставляя лишь «мы» и никак иначе. -Заходи быстрее, - Курсед придержал дверь открытой, прекрасно зная, что ему не позволят оказаться на балконе в компании Одиночества, и в ту же секунду чужие босые ноги опустились прямиком на холодный пол, выстеленный из остатков линолеума. - Оделся бы хоть, а то заболеешь и помрёшь раньше времени. -Теперь я назло заболею и умру, - Акума цепляется пальцами за перекладину, откидываясь назад, позволяя волосам открыть лицо, по которому тут же пробежал ветер, смывая остатки комнатного тепла и пыли. Парень вдыхает глубоко, чувствуя, как лёгкие раскрываются, упираясь в полые кости грудной клетки - на улице пахнет угасающим днём, плавно перетекающим в ночь, красное солнце оставило после себя лишь темень и долгожданную прохладу, что пришла на смену августовской жаре - уже не такой, как в июле, но всё ещё слегка удушливой, дающей понять - на дворе лето. Пусть и заканчивающееся через недели две. -И мне придётся взять за это ответственность? -Ты сам на неё согласился, - слышит, как шуршит упаковка от сигарет, прикрывая глаза, представляя, что находится в невесомости - высокое небо совсем-совсем близко, кажется, до него можно дотронуться рукой, зачерпывая Блю Кюросао в виде рыхлого щербета. - Если я начну чихать, тебе придётся принести мне мандарины. -Но я тогда заражусь и заболею. -Акума рядом с Курседом, а Курсед рядом с Акумой, - выравнивается, опираясь предплечьями на перекладину балкона, смотря на бледное лицо на фоне кирпичей - всегда такое одинаковое, но такое непохожее на все предыдущие. Родное, но в то же время не теряющее интерес - его хочется рассматривать, находить всё новые и новые детали, складывать их, как мозаику, сохраняя отдельными кадрами на плёнке внутренней фотокамеры. Улыбается, когда видит излом чужих губ, то и дело сжимающих сигарету - вверх от неё ползёт змея сладкого дыма. Кажется, Акуме привычнее дышать им, нежели обычным, скучным воздухом. - Ты сам это сказал, теперь отвечай за слова. Курсед усмехнулся, кивая несколько раз - и правда, именно это он и сказал. Жизнь всегда казалась ему издевательски длинной, но прямо сейчас, в моменте, когда на балконе медленно начинала гореть вторая сигарета, когда темнота опустившейся ночи трепала и путалась в таких же тёмных волосах, когда шёпот сливался с тишиной двора, и два зелёных глаза неотрывно смотрели почти в упор, отказываясь отвлекаться даже на секунду, боясь, наверное, упустить что-то важное - именно в этот момент, с опадающим в баночку пеплом, жизнь словно замедлилась, растягиваясь, как жвачка. И он соврёт, если скажет, что ему это не нравится. -Лето скоро закончится, - Акума провёл рукой по воздуху, словно пытаясь размазать, стряхнуть насевший на картонные коробки горизонт, безуспешно ловя лишь струйки ветра, что забирался под рукава свободной кофты, надувая их, как шары. Одинокие фонари россыпью горели где-то внизу - такие печальные и обречённые, словно осиротевшие сестры небесных звёзд. -А ты не думай об этом, - Курсед делает шаг вперёд, опираясь локтем о край балкона, заглядывая в чужие глаза - они мерцают, а разве могло быть иначе. - Кончится и кончится. Потом начнётся осень, зима, а потом снова лето. Лето же не сигарета, чтобы закончиться навсегда, - парень тихо смеётся, сбрасывая пепел в переполненную банку в углу балкона - Акума невольно вспоминает, как увидел её впервые: кажется, это же было самое начало июня? Тогда ночью на улице было холодно, а днём уже жарко, но не так, как в июле. И не так, как в августе. Сейчас всё вообще совсем не так. Не так, как тогда. -Всё равно это грустно. Не бывает двух одинаковых лет, другое может и будет, - он отворачивает голову от банки, прекрасно зная, что Курсед сейчас достанет третью сигарету, а за ней четвёртую и пятую, и так, пока ноги не устанут стоять, а руки окончательно не покроются сеточкой тонких сосудов - когда-нибудь, у этого парня точно будет рак. Когда-нибудь... - Но такое может быть только одно. -А это проблема? Может, другое будет в разы лучше. -А мы точно про времена года говорим? -Не знаю. Я уже не до конца в этом уверен. Акума смотрел на шлейф белого дыма, похожего на нити сахарной ваты, что утекали вверх, растворяясь в воздухе как в большой кружке горячего чая, тёмного, налитого до краёв. Атласной лентой он струился от тоненькой сигареты, зажатой в таких же тонких пальцах, с плоскими пластинками ногтей, небрежно замаранных чёрным маркером - зачем? - а кто его поймёт, просто захотелось. И эта лента, извиваясь, кажется, затянулась на шее - дышать стало тяжело, но совсем не от сладковатого дыма, а от стрельнувшего звоном осознания - когда-то, возможно, уже через пару недель, он исчезнет - воздух отчистится, станет обычным, пресным, прозрачным, в нём не будет ни ванили, ни химозных ягод - только шлейф одиночества, скорби об утраченных днях. Акума мог только медленно улыбнуться, приподнимая уголки обкусанных губ - Курсед на него не смотрел. А смотрел ли вообще хоть когда-то? Тихий смешок рвётся наружу, но умирает в клокочущей грудине - нет, конечно же нет. Ни он, ни кто либо ещё никогда не смотрел на Акуму, втыкая булавки взгляда строго мимо, попадая в сетчатую канву заднего фона. Никто и никогда. Курсед никогда не был исключением. А Акума никогда не смог бы стать исключением для него. Он склонился над перекладиной, опираясь головой на холодные руки. Ему не хотелось смотреть на красные пряди позади себя, не хотелось видеть, как ветер треплет край футболки, не хотелось удариться о стеклянное безразличие карих глаз, всегда так тщательно прикрытых занавесом вежливости. Лента дыма, что ускользала с душного незастекленного балкона, могла бы связать его тело, пока оно окончательно не рассыпалось на куски, собрать которые будет невозможно. Обида, прежде всего на себя, неприятно колола где-то в горле. Акума часто моргал, чтобы воздух высушил намокшие глаза - а правду всё же говорят, что любви как в фильмах не бывает, в реальности всегда больно упасть наземь, так высоко взлетев в своих же мечтах. Горечь, не табачная, осела у обоих на языке. Только никто из них в этом не признается. -А когда это всё закончится, когда вы выпустите альбом и всё такое, что будет тогда? -Не знаю, - Курсед пожал плечами, выпуская в воздух струю серого дыма с запахом ванили. - Может, разойдёмся как ни в чём не бывало, а может ещё поработаем вместе. Кто его знает. Акума сильнее сжал пальцами холодный металл - только сейчас он осознал, что у этой задачи изначально не было и шанса на решение. Что бы он не сказал, что бы не сделал за эти три коротких месяца - ничего не имело значения - ни для ребят, ни для Курседа. Для них он - всего лишь новая декорация в одичалой квартире, а для крашенного парня - повод покурить на балконе. Печаль кольнула в раскрытую мышцу сердца - тоскливая боль пришла не из-за неразделенных чувств, что обречены навсегда остаться немыми, а из-за неважности, которой Курсед наделил не только Акуму, но и все дни, проведённые здесь. Они попросту для него не важны, ведь завтра придут точно такие же. А для Акумы это была целая вселенная, повод просыпаться утром и чувствоваться себя, если не полностью, то на половину живым. Это был его космос. Это был его мир. Совсем неважный такому важному человеку. -Дай, - сказал Акума, протягивая руку к дымящей палочке, перехватывая её из чужих пальцев. Та спокойно выскальзывает от владельца, шипя от ленивого ветра, мерцая красным огоньком. Он подносит её к губам, долго не решаясь прикоснуться - тёмные глаза булавками прикалывают к пространству, словно бабочку к сетчатой ткани. Непрямой поцелуй? - если бы не было так грустно, было бы даже смешно. Акума вбирает в лёгкие дым, уверяя себя что фильтр не сохранил на себе тепло и запах, но почему-то всё равно отчётливо чувствует на языке не только горечь сожжённого табака, но и сладость выпитой ранее колы, что плёнкой осела на чужих устах. Этого просто не может быть - прикрывает глаза, выпуская белесое облако в воздух - но мозг упорно отказывается верить в факты, покуда ложь с привкусом газировки и ванили ему милей. -Мур убьёт меня, если узнает, - забирает сигарету обратно, в один вдох докуривая до конца, кидая бычок в переполненную банку. Тот шипит, мгновенно сливаясь с сотнями точно таких же собратьев - за три месяца их накопилось достаточно, и каждый из них - воспоминание, что Курсед не жалея тушит и выбрасывает в мусорку. Акума мелко улыбается, дрогая одними уголками - словно он надеялся на что-то другое. -Меня тоже, так что считай, мы перед ним чисты.

19 августа, 0:48

-Тебе нужно прекращать курить так много, - сказал Мапп, даже не поворачиваясь к вошедшему лицом. Он сто процентно знал, кто стоит в проёме, прикрывая за собой дверь - лёгкий запах сладкого ароматизатора, который менялся быстрее, чем прогноз погоды в приложении, и тяжёлый привкус табака разлились по комнате, заставляя сморщить нос - Курсед был настолько же глуп, насколько старомоден, продолжая зажимать пальцами тонкую палочку сигареты. Но женщинам это нравилось, а ему нравилось улыбаться им, прижимая к себе второй рукой, говоря, что уже без пяти минут музыкант. -Кто бы говорил, - парень сел на кресло, практически падая в него, от чего старое дерево жалобно взвизгнуло, отодвигаясь назад. - Не у тебя ли в ящике находится стратегический запас дуделок? Или это на благотворительность? - он тихо посмеялся, кривя лицо привычной улыбкой, кивая в сторону стены, за которой, на кухне, обосновался Джузо, продолжая собирать коллекцию из пустых пивных бутылок на подоконнике. - Я хотя бы на балкон выхожу, а не смолю на всю хату, как некоторые. Да и вообще, - делает небольшую паузу, подпирая щёку рукой, смотря прямо на друга, что так и не соизволил повернуть головы, продолжая щёлкать и двигать цветные полоски звука на экране. - Кое-кто совершенно не против. Ему даже нравится и если надо будет, в следующий раз я скурю хоть целую пачку, чтобы он мог стоять на балконе столько, сколько хочет. -Если у тебя нет серьёзных намерений на чей-то счёт, то не стоит играть в соблазнителя, - Мапп позволил себе перевести взгляд с друга, сидящего рядом, на проход, освещаемый светом потолочной лампы в прихожей. Там, около вороха навешанных курток, два силуэта искали потерянные утром ключи, переговариваясь и ругаясь в пол голоса, стараясь не мешать рабочему процессу. - Ты всего лишь развлекаешься, а люди потом страдают. -Об этом можешь не волноваться, - Курсед положил свою руку на чужое плечо, уголки его губ дрогнули едва, создавая подобие улыбки. - Всё в порядке. Я думаю, все понимают, чем это кончится. Чем это должно кончиться. Мапп вновь посмотрел на друга, пробегая глазами по его лицу, не скрывая внутреннюю горечь. Он изначально был против всего этого и искренне пытался предотвратить казалось бы неминуемое - Акума был его лучшим другом ещё до школы, слишком много личных переживаний легло в основу их общения, чтобы не посадить в сердце семя сомнения - Курсед явно не был тем, кого заботили чужие мысли и эмоции, он просто брал готовое, принимая это за действительное, интересовался людьми ровно до того момента, пока скука не начинала одолевать его. И он уходил - не попрощавшись, забывая и имя и всё то хорошее, что когда-то зародилось между двумя людьми. Мапп его в этом не винил - не имел права навязывать своё мнение, получая в ответ лишь улыбку и простое «не парься». Но наблюдая за тем, как в глазах Акумы с каждым днём всё сильнее и сильнее разгорается огонь, как звёзды начинают сиять на дне зрачка, стоит этому крашенному появиться в одной комнате, он понял, что будет невыносимо больно видеть смерть этих космических светил. -А она тоже понимала, чем это кончится? - Мапп поправил наушники, вновь утыкаясь в монитор, несколько раз показательно громко кликая мышкой. - Мне кажется только ты здесь до сих пор ничего не понимаешь. Курсед откинулся на спинку кресла, подпирая рукой разболевшуюся голову, что начала противно гудеть, пульсируя в висках. В комнате стало душно и жарко. На всей планете внезапно началось глобальное потепление. В сухом воздухе чувствовалось приближение осени - что-то в груди слабо отозвалось, причиняя тугую боль.

19 августа, 01:32

Акума проводит пальцем по столу, собирая колючие крошки, оставшиеся от хлеба, что благородно ушёл на бутерброды с завалявшимся в холодильнике паштетом. За стеной, в проёме со свисающей к полу занавеске, играла музыка, прерываемая надрывным голосом. Разобрать что-то практически невозможно, но это не мешает парню вслушиваться, поджимая коленки под себя - уже скоро наступит календарная осень, золотой иней уже проступал тяжёлой пылью на обочинах дорог, превращая зелёные листья в окаменелые статуи, прибивая их, некогда лёгких и свободных, к камням и овраговым выступам. Одним словом на улице было холодно, и это ледяное дыхание спокойно проникало в квартиру сквозь щель в разбитом стекле. Акума не знал, о чём именно говорили Мапп и Курсед, но после их разговора последний словно умер. Точнее - он был жив, но был уже не тем парнем, который зашёл в эту квартиру. Холодность тёмных глаз резала их общий воздух, пока они втроём как обычно спускались по ступенькам, закрывая дверь на ключ с подаренным Мариной брелоком. Курсед накинул на себя капюшон и быстро скользнул вниз, раскачивая перила и шумно приземляясь ногами на бетон. Акума хотел поспевать за ним, но что-то в аксиоме 1+1 дало сбой и не давало преследовать потерявшуюся спину. Он был в замешательстве и не пытался скрыть этого, смотря Маппу прямо в глаза - тот пожал плечами, делая вид, что его это не касается и уткнулся в телефон, ища нужный автобус на карте. Стены подъезда словно сжимались, где-то на подкорке сознания натянулся пристёгнутый к ошейнику поводок, а из воздуха пропал сладковатый привкус тонких сигарет. -До встречи, - Акума попытался улыбнуться, надеясь, что немой крик долетит до чужих ушей, занёс руку, чтобы попрощаться, и скрылся в глубине почти пустого автобуса. Но август был глух и слеп, и всё что осталось - тусклое лицо в испачканном стекле и склонившиеся вниз ветки ещё зелёных деревьев, прячущихся за одинокой остановкой. Курсед кивнул, отвечая тем же, на что Мапп неодобрительно посмотрел в его сторону. В груди взыграла злость - какого хуя этот парень вообще себе позволяет? Какое право он имеет что-то запрещать? Акума - не его собственность, неужели Курседу теперь нельзя даже попрощаться по-человечески? Автобус поспешил уехать от остановки так же быстро и внезапно, как и появился. В мгновение, раздражённый Курсед остался совсем один на безлюдной улице, освещённой старым фонарём, что изредка начинал мигать, готовый вот-вот перегореть насовсем. Холод опустился на землю, начал кусать ноги, заставляя сделать несколько неловких шагов в разные стороны. Вокруг было тихо и мёртво, все жители спали, утомлённые прошедшим днём - их единственным желанием было, чтобы эта жизнь побыстрее закончилась, и даже мерцающий вдали алкомаркет тоскливо пустовал. В этом районе жили люди, лишённые мечт и желаний, но дешёвое жильё сделало его весьма населённым. Курсед сел на лавочку остановки, пряча руки в карманы. Хоть он и старался сделать вид, что ничего страшного не произошло, слова друга его изрядно задели. А сейчас, когда Одиночество вновь посетило его, присаживаясь рядом и болтая ногами как ни в чём не бывало, поток мыслей прорвал заградительную плотину, вырываясь наружу острыми цветочными шипами. Впервые за долгое время он решил проанализировать всё, что с ним произошло. То, почему Мапп был так обеспокоен, Курсед понимал лучше него самого. Он и сам был не рад всей сложившейся ситуацией, но изменить что-то был уже не в силах. Возможно, заметь он раньше, придай этому большего значения, этому мальчишке, совсем не похожему на всех, кого он знает, с вечно горящими глазами и до серебряного бледной кожей, что отказывается курить сигареты - не потому что это вредно, а потому что не умеет, тайно ото всех таская по штучке из каждой пачки, чтобы поджечь их в тишине, пока остальные занимаются делами, так и не решаясь вобрать дым в лёгкие. Если бы Курсед только знал, к чему, к каким мыслям приведёт его та встреча, он бы никогда не повёлся на все глупые уловки его же собственного сознания. Но смог бы он что-нибудь изменить? Захотел бы, стоя тогда на кухне, закрыть глаза и уши, чтобы никогда более не видеть и не слышать «ошибку», а позднее - никогда не иметь возможность прикоснуться руками к её результатам? Да, Мапп говорил правду - он действительно знал Курседа лучше, чем сам парень, но в одном он был кардинально не прав - «ты всего лишь развлекаешься, а люди потом страдают» - нет, это совсем не то. Он просто ни к кому не хотел привязываться, потому что заранее знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. В действительности, его дотла сожгла печаль неверных встреч, и хоть он и надеялся, что именно эта встреча будет особенной, в глубине души он понимал, что она, скорее всего, ничем от других не отличается. Знал, но наивно и искренне хотел верить, что это не так. Курсед пнул ногой воздух, сильнее изгибая спину, игнорируя боль в шее. Остановка всегда была безлюдной, тихой и погружённой в беспросветное забвение, граничащее с небытием, выбраться из которого было сложно, не имея при себе спасательного белого троса. Тонкие пластиковые стены дрожали, ветер забивался внутрь их тел, гудел и выл, не готовый слушать чужие истории. А Курсед не был готов делиться ими с кем-то, продолжая гонять одно и то же в пределах своей головы. Возможно, он просто не умеет любить так, как это нужно - не может чувствовать ничего, что маркируют этим словом «любовь», а лишь играет - и не для кого-то другого, а для самого себя, пытаясь убедиться в том, что тоже способен на что-то светлое и такое необъятное. Ведь что за чудовище должно существовать на земле, если его сердце не способно любить, не потому что не хочет, а потому что попросту не умеет, делает это сугубо не правильно. Курсед протяжно выдохнул, уводя взгляд от разбитого асфальта под ногами, так горько напоминающего самого себя, в тёмную полосу дороги, откуда вот-вот должен был приехать автобус, но он всё не приближался и не приближался, словно тоже сторонился этого монстра, обрётшего зачем-то человеческое лицо. Он не знал, откуда именно вырвалась эта мысль, но боялся признаться себе, что всё это - правда. Голова в миг оказалась забита мусором, совсем ненужным посторонним сором, и чем дольше Курсед раскручивал цепочку таких размышлений, тем сильнее она обвивала его тонкую шею, как змея, вот-вот готовая задушить своего хозяина. Это был яд, который отравлял не только его тело, но и чужое - и чем сильнее были чувственные порывы, тем бездоннее становилась дыра в сердце, проходящая уже практически насквозь. Чем явственнее он осознавал собственные мотивы, тем больше понимал, как много боли кроется в них - ничего кроме он предложить был не в силах, но смотря на блеск зелёных глаз, впитавших и дым от сгорающего табака и бесконечный поток одинаковых звуков из «студии», парень понимал, что они достойны куда большего, чем холодное приветствие, пока и это не станет лишь повседневной скукой. Они были достойны даже горючих слёз на бледных щеках, но никак не быть звеном в испорченной цепи чужой жизни. Да только чем дальше он пытался от них отойти, тем ближе оказывался. Курсед поймал себя на мысли, что уже сидел здесь - на дворе был юный и совсем молодой июнь, темнота разъедала пространство, холод весны ещё подступал отовсюду. Тогда он думал о другом, прошлый «он» скорее всего даже и представить не мог, к чему приведут все его действия и слова. Парень улыбнулся одними уголками потрескавшихся губ, горечь всё ещё разливалась по его телу. Было противно от самого себя - стоило выйти из одной комнаты, как он тут же приходил в другую, прекрасно зная, что сожжёт её дотла, вместе со всей мебелью, воспоминаниями и хозяевами заодно. Автобус медленно подкрался к остановке, забирая побитого человека. Хотелось целого ничего - за окном заревела ночь, опуская на землю тяжёлые августовские веки. Погружённый в свои мысли, Курсед оказался в квартире, назвать домом которую не мог никогда и точно не хотел сейчас. Он занёс руку над выключателем, долго не решаясь нажать на него - а нужно ли вообще видеть свет в такой густой темноте? Хочет ли он видеть впалое лицо Одиночества, что ждёт его на пороге спальни, сжимая пальцами скрипящую ручку двери? Лампочка опасно щёлкает, разливая свет на пустую прихожую - парень еле слышно вздыхает, бросая ключи на тумбу, оставляя вещи в захламлённом углу. От зелёных обоев хочется блевать, Курсед проводит по ним рукой, ногтем отковыривая кусочек, бросая его себе под ноги - так даже лучше, так читается хоть какая-то жизнь в этом кукольном домике под названием ЖК. Это место давно перестало быть его домом. Это место теперь даже не его копия. Одолеваемый сильной усталостью, Курсед отбросил телефон в сторону, не заботясь о том, куда именно тот приземлится, и откинулся назад, закрывая глаза. Сон насел на него мгновенно, стоило голове вжаться в мягкую подушку, а жару одеяла пробежать по телу - веки склеились, и мир в секунду остановился, смешивая реальность и нагнанную морфеем негу. Ему снилось, что он тонет. Ноги словно застряли в невесомости, пока руки отчаянно пытались ухватиться хоть за что-то, но рядом была лишь хмурая пустота, расчерченная чёрными тенями. Грудь сдавило, дышать становилось всё тяжелее и тяжелее - захотелось кричать, но голос словно осел, не слушался. Каждое движение лишь сильнее утягивало Курседа на дно. Он понял - он застрял в болоте. Медленно он погружался всё глубже и глубже, не оставляя попыток нащупать что-нибудь рядом, но ничего устойчивого или твёрдого не было - зацепиться было попросту не за что. Кто-то словно тянул его вниз, вцепившись в ноги, безвольно болтающиеся в трясине и Курсед с неподдельным ужасом ощутил, как болотная тина сжимает его тело, как грудная клетка с сухим хрустом начинает трещать, готовая вот-вот рассыпаться в прах. Он не чувствовал запаха, но трясина уже была около его рта - ещё немного, и его окончательно скроет с головой, погребая заживо и тело, и беспокойное сознание. Смысла бороться за себя уже не было - пальцы запутались в плавающей растительности, Курсед вдохнул в последний раз, прежде чем зажмурить веки, лишь бы не видеть, как зелёное болото съест его - тихо и без промедления. Но ничего не произошло. Вместо этого, по голове пробежал колкий холодок, заставив приоткрыть один глаз. Это был сон. Смятая простыня неприятно впилась в тело, ноги были скованны одеялом, руки застряли в щели между кроватью и стеной. Все это оказалось лишь неприятным сном, но сердце продолжало колотиться - напуганное и налитое свинцом. Курсед поднялся, пытаясь привести голову в порядок - внутренний шторм выворачивал наизнанку, от чего голову сковало тугой болью - больнее стало от осознания, что парень знал причину своего состояния, но не мог озвучить её - сказать такое вслух было за рамками его возможностей. Наощупь он взял с тумбочки кружку с водой, медленно, маленькими глотками остужая свой организм. В квартире спала тишина, нерушимая этими детскими стенаниями - её совершенно не волновал ни страх, ни горечь чужого отчаяния. Часы на стене пробежали ещё один круг - и так изо дня в день, из года в год. А Курсед всё так же один, и вся его будущая жизнь - лишь бесконечность одиноких ночей - таких же тихих и горячих - не в хорошем смысле, а в агоническом пламени, что пожирает тело, уже не способное сопротивляться. Парень поставил чашку обратно, падая лицом в холодные ладони - зачем он знает ответ на все эти вопросы? Почему он просто не может жить как жил до этого - пусть слепо и бесчинно, но зато хотя бы с призрачной имитацией того, что ощутить уже не сможет никогда - с пародией на собственное счастье. Вся его жизнь - разбросанный на полу пазл в котором никогда не хватало всего одной детальки. Но она нашлась. С болотом на месте впалых глазниц. Он всеми силами старался почувствовать хоть что-то - что-то, что смогло бы затмить эту зияющую дыру в груди после остывающего сна. Он старался возродить в своей груди не то злость, граничащую с яростью, не то отвращение, призывая его на помощь, чтобы вновь иметь и силы, и возможности жить дальше, иметь повод забыть прошлое, стирая его как большую ошибку обычным ластиком. Но он, вероятно, слишком устал и не мог ненавидеть ни Его, ни даже себя за подобные мысли. Осознание медленно, но давило свинцом на виски, делая куда больнее, чем ежели это была пуля, выпущенная только ради одной цели - навсегда закончить этот абсурд избавляя мир от очередной червоточины. Внезапно, ко всему этому в груди заскрипела тоска. Курсед горевал о потере, которая ещё не произошла, но в его сознании обязательно должна была. Он уже всё потерял - даже мимолётную надежду на то, что в этот раз всё будет иначе. Точнее - он изначально об этом знал, но надежда на то, что всё может измениться, сделала только хуже. Он потерял всё окончательно. И свою гордость тоже. Курсед вновь опустился на кровать, откидывая одеяло - дышать всё ещё было трудно, жар разливался по венам, хоть конечности и были до ледяного холодными, но заснуть ему так и не удалось - лишком многие чувства одолевали его, вокруг было темно и тихо. Это было то самое время, когда ночь уже оставалась позади, но рассвет ещё не намечался на горизонте, солнце было ещё далеко на другой стороне, глаза слипались, их заволакивала мутная, усталая пелена, и казалось, словно тяжесть всего мира падала на сутулые плечи. Все вокруг было таким не настоящим, обманчивым, лживым, как и сам Курсед. Эта мысль заставила его улыбнуться, натянуто и горько - ему нужно всего лишь признаться, не кому-то, а самому себе, и тогда все страдания рассыплются, испарятся превращаясь в порошок. Как только правда обретёт словесность, она перестанет иметь такое большое значение, и это, вероятно, станет его спасительным билетом. Но у этой медали была и обратная сторона - признание означало смирение, поражения перед ударами судьбы. Курсед этого не хотел. Но да, он лежал в кровати, полностью скинув с себя одеяло, буравил взглядом потолок, от чего глаза мелко пощипывало, и думал о том, что кажется снова влюбился - впервые по-настоящему. И это стало большой проблемой. Курсед тихо вышел на балкон, набросив на тело лишь тонкую кофту, что висела на спинке стула. Город был спокоен и холоден. Приближающийся сентябрь лишь слегка ощущался свежестью и влажностью, что витала в воздухе после двух месяцев сухого лета. Пришедший зной ещё не до конца сошёл, но этого хватило, чтобы улицы моментально погрузились в мрак, и какая-то ватная сонливость окутала стены домов и крыши гаражей. В стеклянной двери балкона замаячило отражение - парень тут же увёл взгляд, рукой ища затерявшуюся зажигалку в кармане. Выглядел он скверно - от привычной живости остался только еле заметный след, под глазами хорошо просматривались мешки, а коже теперь была бледно-синей, как у трупа, долго лежащего в морозилке. В темноте блеснул огонёк зажигалки, невольно пробуждая спящие воспоминания - ещё несколько месяцев назад в отблеске пламени можно было разглядеть совсем незаметные маленькие родинки под глазами, как тонкие морщинки собираются вокруг носа, как ветер треплет не уложенные волосы. Как с губ срываются слова, тихие и не особо важные, опадая на землю, как умирающие листья. Огонёк погас, как только в воздух взмыл серый дым - кажется, он помнит каждую из тех юных минувших секунд. Курсед покачал головой, осуждающе смотря на самого себя в отражение, разгоняя жужжащие мысли. Недокуренная сигарета оказывается в стеклянной баночке, рука тянется за новой. Рассудок что-то громко кричал, яростно ударяя по голове тупой болью; сердце продолжало тихо ныть, словно расстроенная скрипка в руках неумелого музыканта. А Курсед всё сбрасывал пепел, ощущая, как на губах оседает горечь смолы. Это была уже пятая. Рядом с ним, оперевшись о перекладину балкона, молчаливо стояло Одиночество, сонно моргая глазами. Где-то в глубине комнаты раздалась трель будильника. Курсед и не заметил, как выходные вновь стали угасающим прошлым. Вновь наступил долгий понедельник.

26 августа, 2:06

Он говорил себе, что никогда не сможет никого полюбить, но вот он - сидит на кресле, уже не ощущая твёрдости выпирающих пружин, отвечает отказом на все предложения покурить, забывая об оставленной в куртке зажигалке, улыбается, не в силах даже немного это скрыть, и слушает песню - о любви конечно - о той самой любви, что всегда была ему презренна, что вызывала лишь злостный смех и отвращение. Сейчас же, мир и правда кажется сошёл с ума, ставя одну и ту же пластинку на повтор. -Кажется, я усну быстрее, чем они закончат, - тихий голос Акумы скользит по комнате, пылью оседая на всей немногочисленной мебели. Курсед отрывает взгляд от часов, переставая наконец играть в догонялки с секундной стрелкой - парень перед ним уже почти лежит на диване, сжимая в руках лямку от рюкзака. Взъерошенный, в тусклом свете торшера рядом, он больше походил на воробья, нежели на человека, и подобное сравнение не могло не вызвать улыбку. Ночь подкрадывалась незаметно, но стремительно. Усталость прошедшего дня давила на плечи, и Курсед был бы рад, если бы остальные поторопились, но что-то внутри тянуло, умоляло их задержаться ещё на несколько минут. «А я, кажется, люблю тебя - тебя, мальчишку, что внезапно появился в стенах этой квартиры, и сделал её рабочую атмосферу совсем иной, такой, какая и не снилась выцветшим обоям, протёртому линолеуму и креслу с продавленным сиденьем. Всё это обрело свой запах, осевший на одежде, волосах и даже коже. Твоё появление сделало настоящим домом эту картонную студию на окраине города, куда не ходят даже автобусы, забытую где-то на границе людского отчаяния. Ты сделал это место особенным, куда хочется возвращаться после долгого дня, и где совсем не ощущается усталости. От сюда больше не хочется уходить. С тобой не хочется расставаться.» Ничего из этого, из крутящихся в голове мыслей, Курсед конечно не сказал вслух. Да разве вообще возможно всё это передать словами? Увы, за столько лет люди не придумали ничего, что смогло хотя бы на миллиметр приблизить искусство словесности к настоящим чувствам. Ведь в груди эмоции бурлят, мерцают, точно звёзды, им тесно, они текут по венам вместо крови, они терзают клетку, рисуя на ней витиеватые узоры, какие прежде рисовала дама, обвораженная французскими романами, читая их на веранде, в тайне от неродимого мужа. Они там живые. Но стоит произнести их вслух, как бабочки тут же умирают, рассыпаясь на безжизненные останки. Буквы их убивают, облачая в литые оковы, как лицемеры вынуждены вечность бродить по дантевскому аду. И ведь словесность правда лжива - не она ли уверяет, что может передать любые чувства, а потом просто делает их безликими, плоскими, ведь иначе они не вместятся в её бумагу? Поэтому всё, что он мог себе позволить в такой ситуации - пожать плечами и бездельно уткнуться взглядом в окно, заволочённое чёрной пеленой. Казалось, ещё немного, и она продавит старые деревянные рамы, проникая в стены квартиры, во всех её обитателей. Казалось, парень уже чувствовал её у себя в груди, задолго до того, как тьма опустилась с неба на петляющие улицы. Ему хотелось пойти подышать этим прохладным воздухом, но он понимал, что ни в одном месте мира ему не будет так свободно дышаться, как здесь - в гостиной, на кресле, напротив почти спящего Акумы, медленно моргающего в свете лампочки, что вот-вот совсем перегорит.

27 августа, 03: 46

-Погоди, я, - Курсед останавливается, не до конца осознавая, что делает. Акума поворачивается к нему лицом, а все слова разом застревают в глотке. Становится смешно с самого себя - и так он собирался признаться во всем? Глаза мечутся, ища ответы там, где их быть не может - в разбитом асфальте, наполненном лужами, где тёмное небо оставляет свои следы. Акума ждёт, не смея отворачивать головы. - Я хотел сказать тебе кое-что очень важное, - зелёные глаза выходят за пределы глазниц, тина опять подступает к шее. Курсед давит из себя подобие улыбки, стараясь не смотреть на лицо напротив - как будто он не знает его наизусть... - А, да ничего особо и важного. Потом, забей, это мелочи. Там автобус вроде едет, беги, а то останешься здесь и Мур мне голову оторвёт, - смеётся, заглушая этим собственную жалость, пока сердце сжимается от недоумения в чёрных зрачках на бледном лице. - Иди, иди. Это правда мелочи, забей хуй. Акума бросает что-то через плечо, но слова теряются в водной завесе липкого страха и отвращения к самому себе. Курсед вновь оказывается совсем один на остановке, застревая в бесконечном ожидании нужного автобуса. Опирается руками о согнутые колени, изломанно улыбаясь - жизнь возвращает нас в одно и то же место, пока мы не сделаем нужные выводы - простейший синдром цикличности. Но иногда именно самые простейшие истины нужны для того, чтобы понять и осознать нечто куда более сложное. И зачем, зачем так быстро закончился вечер? Зачем так быстро исчезли долгие месяцы изнуряющего лета? Неужели они куда-то спешат, неужели торопятся тоже к кому-то? Почему не захотели остаться, хотя бы ещё на часок, хотя бы на угасающую минутку, что спичкой тлеет в озябших руках. А за спиной дышит могильным холодом осень - одинокая, ногая, скрипучая. И куда всё же убежало лето, как оно сумело так быстро пройти... Почему не взяло его их с собой? Курсед вскидывает голову, чувствуя как шею тянет тугой болью, что скатывается по сутулым плечам - небо далёкое, безучастное, заволочённое какой-то пеленой. Оно тоже слепо и глупо. Но оно Ему нравится. Даже таким - неприступным и отстранённым. Не горькая, но разбитая улыбка трогает лицо - а ведь тогда, в том чёртовом лживом июне, он обещал ждать его на этом самом месте, застывая в крупицах потерянных воспоминаний. Теперь же, именно Акума машет ему рукой, вшиваясь в обрывки дней, кажущихся сном - их вымывает из сознания мутными зелёными водами, которые медленно вытекают из горящих как звёзды глаз одного парня. Это не Курсед будет ждать его; Это Курседа будут ждать. На этом самом месте, в пасмурную ночь августа. Это не Курсед имел козыри на руках; Это Курседа держали в дураках с самого начала игры. А иного и быть не могло. Он прислоняется лбом к холодному дребезжащему стеклу автобуса, что обжигает кожу нагретой головы. Чего же ему хочется на самом деле? Где ему хочется оказаться прямо сейчас? Ответ оказывается слишком очевиден: Акума. Ему хочется поговорить с Акумой, рассказать ему всё, о чём он успел подумать за эти дни, рассказать о том, как сильно он не любит осень и сколько сигарет скурил за неделю. Ему хочется поговорить с ним так, как он не говорит ни с кем другим - когда они оба включены в диалог и понимают всё с полуслова, заканчивая не предложения - слова - друг за друга, и чувствуют себя в момент как самые счастливые люди на свете - по глупому, но все же счастливые. Как смешно и грустно понимать, что для того, чтобы влюбиться, не надо недель или месяцев, но для того, чтобы это осознать порой нужны годы. И очень часто тогда становится уже поздно. Он знает, где можно найти этого парня - сказать по правде, он никогда и не скрывался, просто Курсед не хотел верить в это, самостоятельно пряча его вне своей досегаемости. Собственноручно удаляя из кода собственного элемента. Сидя в автобусе, всё так же подпирая лбом его грязное стекло, парень твёрдо решил для себя что признается, и не важно какие именно будут последствия. Просто в этот самый момент показалось, что томительное молчание будет куда хуже любого возможного исхода. Пусть лучше Акума своими руками вскроет его сердце, чем он самолично будет отрывать от него по кусочку, бросая к неприступным ногам.

31 августа, 08: 36

Город ещё спал. Он тяжело раздувал свои лёгкие, трещал ими, не желая отпускать туманное одеяло, что успело окутать его за продолжительную ночь - август робко махал на прощание, готовый вот-вот спрыгнуть со ступенек, убегая прочь с календарных листов. Подумать только - ещё недавно зеленел май, а уже сейчас в спину дышит осень. Перебирая ногами холодный асфальт, Курсед подумал, что не успел он привыкнуть к солнцу июня, как ему на смену пришёл сентябрь - был ли в этих словах хоть один намёк на времена года, парень ответить честно не мог - тупил взгляд, скрывая его в трещинках многолетнего бетона, видя, с каким усердием трава пробивается сквозь него. Вероятно, он только-только привык к теплу, пригрелся, как сытый кот на дороге, да так, что не заметил - тепло постепенно уходит, синдром цикличности действует и сейчас - на смену придут снега, вьюги и метели. На смену теплу придёт холод, а на смену холоду - тепло. Только Курсед больше не хочет «того» тепла, ему нужно это. Ему жизненно необходимо именно это солнце, именно этот ветер и именно это лето - а те, что были и будут после - лишь жалкая имитация, пародия, не имеющая изначальна и крупицы права на существование. И правда, ничего общего эти размышления с временами года не имеют. Курсед улыбается, откидывая назад вьющиеся от влажности волосы - сквер вокруг нем и слеп, аллеи глухи и пусты, а кроны, что шарами тянутся в небу - безвольны. Он впервые стоит здесь, пиная мелкие камни под ногами, пряча ладони, дрожащие от клокочущего волнения, в карманы лёгкой куртки. Пальцы сжимают карамель на дне - привычка, одна из побочек зависимости. Рука сама тянется к пачке излюбленных сигарет - нет, останавливается на пол пути, - сегодня он должен побороть одну из своих пагубных привычек, пока она окончательно не свела его в могилу. И то, что запах дыма теперь белыми нитками вшит в образ темноволосого мальчишки в голове ничего не значит. Совсем ничего. Ничего...

08:51

-Обещай, что выслушаешь все от начала и до конца, - Акума медленно кивает, пытаясь игнорировать то, как сильно бьётся его сердце. Глаза всё ещё слипаются от непродолжительного сна, из которого его выдернул короткий телефонный звонок. А большего и не надо было - хватило бы и мимолётного сообщения в телеграмм, что он, как преданный пёс, набросил на себя куртку, даже не посмотревшись в зеркало, и выбежал из дома, не оглядываясь назад. Кто из них был собакой на привязи вопрос спорный, но поводок то и дело мозолил глаза окружающим, стягивая два кожаных ошейника, что они надели совершенно добровольно. Акума совершенно не хочет ничего слышать, но ноги словно вросли в землю, скованные тревогой и багровым отчаянием. - Не будешь перебивать, а просто примешь всё как есть. Я не жду от тебя ответа, просто хочу, чтобы ты кое-что знал. Думаю, так будет правильнее, чем хранить это в тайне. Курсед понимал, чувствовал где-то на подсознательном уровне, что совершает ошибку, которая может стать роковой в его такой непродолжительной жизни. Одно неверное слово, и Акума исчезнет, словно его никогда и не существовало, специально не забирая с собой горящие воспоминания - подарок в серое будущее, чтобы обжигать каждый раз, как только раны затянутся белой пленочкой. Зелёные глаза всё так же неотрывно смотрели на него из густеющей темноты, а Курсед рисковал потерять даже это столь малое, что имел. -Если быть честным, я не знаю, когда именно это началось. Когда я понял, было уже поздно искать день, виновный во всём, что случилось. Наверно, это было в нашу первую встречу, тогда, когда ты спросил во сколько я ложусь спать, или позже, когда Мур не дал мне проводить тебя до дома. А может, всё случилось уже тогда, когда в отражении зеркала я увидел два зелёных глаза, и больше не мог упускать их из виду. Не знаю. Я просто думал, много, очень много для такого времени, и чем дольше я думал, тем необратимее становились последствия. Мур наверняка сказал тебе, что я не самый лучший человек во вселенной, и он прав. Я не стану убеждать тебя в обратном, - улыбка, до краёв налитая горечью скользнула на лицо, искажая его искренней болью, такой, что у Акумы по спине побежали мурашки, заставляя невольно съёжиться. Но взгляд отвести он не мог, продолжая смотреть прямо туда, где сейчас с яркой вспышкой умирали планеты, и с сияющим блеском рождались новые. - Просто прошу выслушать от начала и до конца. Грудь Курседа часто вздымалась, но воздуха всё равно было катастрофически мало. Он искренне боялся, что его не хватит, что он умрёт раньше, чем сможет наконец объясниться - он не смог сказать этого Ей, - он бы никогда Им этого и не сказал - но сейчас был обязан произнести вслух всё, что наконец почувствовал, что ощутил, хотя уверенно знал, что на подобное не способен. -С тех самых пор, когда я встретил тебя, я внезапно понял на чём именно держится мир, что именно заставляет солнце появляться утром, а тьму показываться поздним вечером, - он сделал паузу опуская голову вниз словно там на сыром асфальте пытался найти нужные слова ответы на собственные вопросы что съедали голову изнутри. Набрав в лёгкие побольше воздуха все так же избегая прямого зрительного контакта заламывая пальцы на правой руке Курсед продолжил сжигая за собой последний спасительный мост: - Наверно, миром движет любовь. Любовь безответная. Именно она причина всех и бед и счастий - всего на свете. Мир существует лишь поэтому. Ты - мой наркотик, намного сильнее, чем никотин. Тебя послали мне только для того, чтобы мучить, мучить меня всю мою жалкую жизнь. Я любил многих людей, я любил многих женщин, но клянусь, ни в одну из них я не мог влюбиться, влюбиться по-настоящему. Я попросту этого не умел, понимаешь. Не у-мел. Но как только я встретил тебя, с самого первого дня, с того самого чертового дня, я умер, всё, я пропал навсегда. Я влюбился, Акума, понимаешь? Влюбился впервые за все блядские 19 лет, что я бродил по этому блядскому миру. Я впервые осознал, что значит влюбиться, а не хотеть. Ты стал моим самым тяжёлым похмельем - и я очень не хочу, чтобы оно заканчивалось. Он не сказал больше ни слова, но его молчание говорило больше, чем всё сказанное до. Его опущенный на землю взгляд, выискивающий там не то спасение, не то отравленный кинжал; его сутулые плечи, дрогнувшие на последнем слоге, и переминающиеся ноги. Курсед хотел, чтобы Акума его ударил. Он хотел, чтобы чужая рука прилетела в его лицо, разбила его на осколки, собрать которые будет уже невозможно. Но ничего из этого не произошло. -Можно, - голос звучит до неприличия тихо, словно боится спугнуть, разрушить эту и без того хрупкую и невинную атмосферу. Любые слова сейчас били колоколом по голове - зачем!? Зачем ты их произносишь? Любовь - слово куда более громкое, чем влюблённость, но труднее сказать то, что обычно произносят шёпотом. А именно это и было так необходимо им обоим прямо сейчас. - Можно я кое-что проверю? -Что? Но Акума не ответил. Их губы оказались сомкнуты, но тела едва ли сдвинулись даже на сантиметр. Снаружи всё осталось таким же - почти безмолвная аллея, асфальт с трещиной, светлеющее небо и поникшие деревья, аркой скрывающие парней от посторонней огласки. А внутри что-то громко щёлкнуло, словно шестерёнка, утерянная когда-то давно, без шанса быть найденной в этой жизни, наконец стала частью родного механизма, запуская машину под названием человек, пуская по его венам кровь с привкусом яблочного табака и такой желанной определённости. Одного не научили любить правильно, не выдали стандартов и смяли инструкцию, выбросив её в гору ненужного хлама. А другой этого и не умел, не знал и долго не мог поверить, что всё, что он чувствует - настоящее, раз за разом теряясь в глубине сумрачного леса непонимания и страха. Но это же не значит, что им запрещено попробовать - влюбиться, кажется, с чистого листа. Заново выписывая буквы новой истории. Акума отстраняется, мелко пошатываясь, вступая ногой прямо в лужу. Он не знает, что должен чувствовать по любовным стандартам - бабочки или трепет внутри, он же никогда не любил и даже примерно не понимает, как должно биться сердце и кружиться голова. Но стоя сейчас в сумрачной тени парка, сжимая ладонью чужую, ощущая ещё не сошедшее прикосновение губ на своих, их мягкость и тепло, Акума думает, что у любви и не должно быть стандартов, ведь всё что он чувствует - долгожданное спокойствие, словно его плот, дрейфующий в море несколько месяцев, наконец достиг берега, а волны, раздирающие корму, теперь лишь ласково обмывали обколотые доски. Казалось, что беспросветная тьма рассеялась и наступило вечное равновесие - как в сознании, так и в душе. А Курсед даже не может заставить себя улыбнуться - настолько долго он ждал именно этой минуты, ждал, но не надеялся когда-либо её получить, и сейчас ему было неимоверно больно, но больно от счастья, что трепетало в груди. Ни одного человека в мире, включая себя, он никогда не любил так сильно, как парня, что стоял рядом, постепенно заливаясь предрассветной краской, что поселилась на щеках, и кажется, он полюбил его ещё задолго до того, как узнал, увидел, смог ощутить чужие прикосновения к своим огрубевшим рукам. Курсед не «не умел» любить, нет - он просто ждал именно Его, с глазами цвета болотного изумруда и бледной, почти хрустальной кожей. Ни одну женщину он не ждал так долго, как готов был ждать этого самого момента, даже если пришлось бы положить на карту свою жизнь - секунды предрассветной тишины, гуляющей по парку вместе с ними, наконец исчезнувшее Одиночество и холодная ладонь в дрожащей руке. -Как думаешь, не встреться мы тогда у Маппа, встретились бы мы где-то ещё? - спрашивает, когда оба ментально решают пройтись по дорожкам парка, уже начинающего блестеть в лучах проснувшегося солнца. Слова, кажется, и правда становятся излишни - они понимают друг друга с полу вздоха; всегда понимали - боялись быть раскрытыми этими зелёно-карими глазами. -Обязательно, - отвечает не раздумывая, сжимая чужую ладонь в своей, словно боится, что человек рядом исчезнет, улетит как воздушный шар, теряясь в темноте высокого небосвода. И в этом жесте смысла больше, чем во всём сказанном до. - Ни в одной из вселенных Курсед и Акума не могли не встретиться. И даже если нам суждено разойтись, - наконец смотрит в глаза, не боясь больше, что болото утянет его на дно - он там уже был, а теперь сжимал в руке спасательный трос. - Мы обязательно встретимся вновь, - улыбается, ловя улыбку в ответ. Мир вокруг вновь оживает, счастье цветёт под задубевшей кожей и сердце, покрытое рубцами, кровоточащими ранами, бьющееся на последнем издыхании наконец обретает покой - находит недостающую половину, такую нужную и такую правильную, словно иначе и быть не могло. Ни в одной из вселенных. - Как насчёт того, чтобы послать нахуй всех, включая вселенную, и посмотреть аниме, лёжа в постели? -Как неожиданно, а мы как раз рядом с моим домом, - посмеивается, указывая сплетёнными ладонями на здание, где когда-то они стояли под козырьком, прячась друг от друга в густых июньских сумерках. - Моя мама приготовила желе на выходных, надеюсь тебе нравится фруктовый желатин. -Ты не поверишь, я очень люблю желе, - неожиданно, Курсед понял, что стоило ему выпустить все мысли наружу, как сильный голод сковал не только желудок, но и трепещущее сердце, дыра в котором была тут же заполнена чем-то большим, чем постоянно гудящие размышления - теперь там разливалось болото, с сонной трясиной сверху, тёплое и бездонное. Он готов подарить ему всё - хоть целый мир сжать в кулаке и бросить к ногам, на которых колышется ткань клетчатых штанов, когда гуляющий ветер треплет её из подворотни, но может предложить лишь обрывки фраз, начертанных на бумаге, что вскоре зазвучат из динамика телефона, наложенные на мелодию, пусть кривовато, зато кропотливо и скрупулёзно, всего для пары слушателей. А Акума улыбнётся в ответ, щуря зелёные глаза - ему и этого будет достаточно. - И не только его. Где-то в ветвях деревьев послышалась соловьиная трель. К городу подкрался золотой сентябрь.

The end.