Пособие по тому, как впервые влюбиться

21 июня, 22:09

На кухне звенели чашки, брошенные в раковину, под тихую музыку, мерно звучащую из старенькой колонки, лились спокойные голоса. Солнце снаружи уже село в ложе горизонта, стекая вниз кроваво-красными струями, окрашивая безоблачное небо в стыдливый пурпур. Ослабшие лучи посмертно проскользили по трещине на балконном стекле, прежде чем исчезнуть навсегда, погружая комнату в нестареющий полумрак. Акума выключил воду, оставляя кружки отмокать на дне - их окутывала ржавчина с запахом подвальной кислоты, что тут же впиталась в холодные руки, которые парень наскоро вытер о висевшее рядом полотенце. Дни летели слишком быстро, совсем скоро заблестят белые улицы и повсюду развесят новогодние гирлянды, во дворах вырастут снеговики и зимняя куртка заберёт всё место в шкафу в прихожей. Июнь слабел с каждым днём, и это ощущалось в его посмертном холодном дыхании, что терзало кожу рук и щёк, делая её грубой, усеянной множеством тонких линий, словно паутиной треснутого льда. Акума к этому привык, просто пряча кисти в карманы свободной кофты. -Там немного осталось, подождёшь? - голос Маппа, внезапно раздавшийся за спиной, заставляет дёрнуться, схватиться пальцами за край сырой, разбухшей столешницы, слова ощущая рыжую воду на коже. - Или поедешь один? -Подожду, - Акума поворачивается, прижимая руки к штанам. Не может не заметить тяжёлых синяков под чужими глазами, всеми силами подавляя в себе искусственное сочувствие: для него это место - всего лишь повод забить чем-то вечер, эгоистично сказать самому себе, что в мире есть место, где двери всегда открыты, где твой стул никогда не занят, а в чашку всегда плеснут шипящего энергетика. Если проще, то это место - дом, в лучших его проявлениях, именно в том смысле, которого была лишена его собственная квартира. А для ребят это жизнь, поставленная на зелёное - все их мечты и цели стали воплощением в облезлых стенах и ржавой воде в разбитом кране, в многоэтажке без лифта и пустом безжизненном дворе. Это дело, горящее на дне глаз. - Я не спешу, всё нормально. Мапп кивает, быстро исчезая в проёме. Акума может слышать только как скрипит дверь, когда парень закрывает её за собой, надевая наушники, полностью врастая в монитор. Кухонная батарея начинает трещать, заставляя выползти из туманных раздумий, утапливая их в рыжеватой воде на дне эмалевой раковины. Парень задвигает стул, на котором сидел немногим ранее - ножки слегка царапают пол, оставляя полоски на потёртых досках. Наверно, так и происходит в жизни - какая-то совсем незначительная деталь оставляет на нас пусть и не глубокие, но все же шрамы, которые будут заживать, пока полностью не покроются тонкой белой корочкой. А иногда, как в случае с потрескавшимся полом, они не заживут самостоятельно - кому-то придётся взять в руки кисточку, окунуть её в эмалевую краску и самостоятельно замазать следы бесчинств, следы переживаний и боли. Акума задвигает ещё один отставленный стул, чувствуя, что от него пахнет сигаретами Джузо - этот запах он теперь узнает среди сотен других. -А где Мур? - раздаётся все в том же проёме. Хриплый, немного уставший голос ложится на плечи, колет напрягшуюся спину - и почему Курсед появляется именно в те моменты, когда сердце оголяется, стуча на показ любому желающему? -Он доделывает, скоро должен закончить, - парень не оборачивается, стукая пальцем по прожжённой клеёнке - он вырисовывает на ней линии и они, кто бы сомневался, обретают черты чужих инициалов. Акуме нужно ещё немного времени, чтобы спрятать очевидную тоску по одиночеству, природу которого он так до конца и не понял. -Надеюсь, он не просидит там вечность, - вздыхает, прикладываясь плечом к шаткому косяку двери. Кусочки цемента падают на пол, словно кто-то рассыпал бусы, разорвав тонкую верёвочку. Парень на это всё же оборачивается, глупо и бегло улыбаясь - губы с трещинками улыбаются ему в ответ и сердце щёлкает, прямо как комфорка на плите, когда к ней подносят зажигалку. Горячий укол бежит по венам, а Акума только и может, что прятать дрожь под длинными рукавами безразмерной кофты, хлопать глазами и дышать через раз - и почему, стоит ему увидеть эти тонкие красные прядки, эти впалые внутрь щёки и неровные чёрные линии на натянутой шее, как жить хочется ощутимо меньше, хочется тут же упасть, растекаясь маслянистым пятном на холодном полу. Секундная стрелка проходит только несколько отрезков на стареньком циферблате, но кажется, словно минула целая вечность, словно целая эпоха осталась позади, а взгляды так и остались направлены друг на друга. Сейчас ничего не могло разорвать эту хрупкую связь, каждый из них уверен, даже если вся эта чёртова планета взлетит на воздух, никто из них не отвернёт головы - они застанут чужую смерть, примут её песчаные осколки и навсегда схоронят на дне стеклянных глаз. Акума чувствует, как щёки начинает печь изнутри, пытается ругаться на себя но понимает, что это, вероятно, выше его сил - эта дурацкая влюблённость сделала из него идиота, не способного связать и пары слов. Улыбка ненароком отзеркаливается - какой же это всё таки бред, как же тяжело играть в обыденность, имея при себе маску театральной трагедии. Взять себя в руки Акума не успевает. -Пошли покурим, - без вопроса в конце - и правда, он уже кажется лишним. -Пошли. Балконная дверь закрывается с тихим скрипом, отделяя кухню от всего внешнего мира. Акума машинально делает глубокий вдох - здесь он словно заново учится дышать, это всегда так пьяняще, до беглого покалывания в кончиках пальцев, голова словно начинает идти кругом, а лёгкие раздуваются, до краёв наполняя маленькое тело кислородом. Так всегда бывает - ты понимаешь, что задыхаешься только в момент, когда вновь начинаешь дышать. Район внизу медленно тускнеет, детская площадка тоскливо и одиноко бликует в угасающем солнце. Вывеска на старом магазине трещит, так, что слышно даже сюда - буквы вот-вот отвалятся, падая в пыльную пустыню сорняков и битых бутылок. В остальном на улице тихо, только редкие недовольные птицы щебечут что-то на своём, на птичьем, провожая оранжевый глаз в путешествие за горизонт. Курсед достаёт из кармана шуршащую карамель, сжимая сладость пальцами. Смотрит на неё с секунду, мимолётно хмуря брови, видимо пытаясь вспомнить как и когда именно она попала к нему в карман. -Будешь? -Не знал, что ты фанат сладкого, - говорит Акума, забирая конфету из чужих рук - цветной фантик с полосками и кругами, а внутри твёрдая оболочка - такое обычно продают за копейки для самых негостеприимных хозяев, которые набирают целые пакеты, забывая их на верхней полке холодильника. Курсед неловко тупит глаза, отыскивая в другом кармане ещё одну - точно такую же, но с другим вкусом. -Я когда курить начал, стал носить в кармане несколько штук. Так, на всякий. Чтобы мать не спалила запах, - бросает карамель обратно, позволяя её потеряться в складках одежды. - А теперь это лишь привычка, никак не могу избавиться, - хмыкает тихо, моргая несколько раз, словно пытается смыть искры проснувшихся воспоминаний, сделать так, чтобы их плёнка не была видна на стекле собственных глаз - а Акума это видит, пусть и не скажет вслух, разворачивая конфету, что пахнет клубникой. Курсед достаёт сигарету из измятой пачки, ветер выпутывается из серых оков многоэтажек. Вместо перекати-поле по улице летит оборванный пакет. Сумерки медленно, но уверенно наседают на плечи уставшего города. -А зачем вообще курить начал? -Жизнь быстро летит, - выпускает дым, что маской оседает прямо на чужом лице, улыбаясь, привычно растягивая уголки губ. Усталые тёмные глаза сияют в сгущающейся ночи, прямо на фоне отколотых кирпичей, покрытых мхом плиток и прозрачных стёкол, за которым застыла инородная жизнь. - Нужно успевать пробовать всё и сразу. -Научишь? - произносит быстро, совсем не думая, не пытаясь внутренне остановить самого себя - слова просто покидают его тело, бегло слетая с губ. Здесь, на открытом балконе, где потолком является небо, а пол состоит из холодного бетона - мозг словно отключается, полностью растекаясь белёсым дымом, что исходит от чужих сигарет. -Я могу научить только плохому, не думаю, что Мур будет этому рад, - пепел падает в банку, жалостливо шипя прежде чем умереть окончательно. Акума видит, как ветер пытается поднять крашенные пряди, но те падают обратно, слишком тяжёлые чтобы летать. -Мы не в сериале, чел, - опирается спиной о перекладину балкона, чувствуя, как та впивается в тело сквозь лёгкую кофту. Сзади нет ничего, пугающая пустота - стоит сделать только шаг, как мир вокруг смажется, ветер болезненно засвистит в голове и асфальт, точно колыбель, примет его в свои объятия. Интересно, а если он сделает этот шаг - Курсед поймает его? Или останется так же стоять, прислонившись к кирпичной стене, сжимая пальцами сигарету. - А ты не герой-любовник. Акума дёргает плечами, искренне пытаясь увести взгляд, но его словно сковало - две тёмные радужки смотрят в ответ, губы тянутся вверх по лицу. Со стороны они выглядят как идиоты, но волнует ли это кого-либо, если единственные свидетели здесь - несколько глазастых звёзд на небе и кричащая вдали чайка. Бывает смотришь вот так на человека и в момент хочешь знать всё - как звучит его имя, срываясь с собственных губ, каким шампунем он моет волосы, что предпочитает есть на завтрак, какое у него любимое время года, и вся жизнь проносится перед глазами - неловкая встреча, дорожка к алтарю, звук прибоя, разбивающегося о берег, смех детей на заднем дворе и общие морщинки, что царапают лицо. Наверно, это и есть любовь. Любовь... Любовь никогда не была для Акумы чем-то приоритетным. Правильнее будет сказать - он и вовсе о ней никогда не задумывался. Она просто была ему не нужна, как и обременяющие отношения - что может быть лучше одинокого вечера с чипсами и аниме, с игрой в доту и просмотром тиктока? Наверно, только бесконечный вечер на балконе, где нет стёкол и ветер то и дело пытается спрятаться в волосах - красных и чёрных, темно коричневых, спадающих почти по самые плечи. Неужели он... Он влюблён? Парень усмехается самому себе, прикрывая глаза, чувствуя как сладковатый дым пробивается в лёгкие. Возможно, Акума понял бы это раньше, если бы знал каково это - быть влюблённым. Но природа распорядилась иначе, и до этого момента, до той самой мимолётной встречи в коридоре чужой квартиры, он и не знал какого это - ощущать трепет в душе, влюбиться в кого-то по-настоящему. И даже сейчас до конца этого не понимает. -А мог бы им стать? Сердце замирает на секунду, обесточивая весь организм. В пальцах начинает бить мелкая дрожь, ноги едва заметно сгибаются, с трудом удерживая обмякшее тело в пространстве. Акума отворачивается, опираясь о перекладину балкона - и нужно ему всегда говорить такие вещи? Неужели ему действительно нравится играться с людьми просто так? Скольким он говорил подобные слова - наверняка число перевалило за сотню. Глупый, глупый идиот по имени Курсед! -Я не знаю, чел, - вбирает в лёгкие воздуха, пытаясь потушить уголёк, что начал тлеть где-то под кожей, заставляя щёки щипуче рдеть. - Я ничего не знаю, - Акума сжимает пальцами перекладину балкона, чуть наклоняясь вперёд - простыня высокого неба простилается прямо над его головой, усыпанное звёздочками, точно небрежно брошенный бисер они сияют, изредка погасая - одни навсегда, взрываясь где-то там, далеко, умирая в этом блестящем одиночестве, другие загораются вновь - и кто знает, о чём они думают в этот момент? Какая тоска посещает их, когда зависшие в вышине камни смотрят на мир свысока? - Небо каждый раз такое разное. Не существует, наверно, двух одинаковых. -Да, - Курсед сбрасывает пепел вниз, не заботясь о том, куда именно он приземлится, прижимая руки к груди, потому что ночная прохлада медленно, но начинает грызть его тонкие кости. Брови невольно взмывают вверх, когда чужая футболка чуть приподнимается - и как при такой погоде его не дерёт холод? Как это маленькое, бледное тело может так спокойно стоять на краю незастекленного балкона, со слабой улыбкой встречая пощёчины ветра? - Иногда, стоит только отвернуться, и всё, что до этого казалось бесспорным, ставится под сомнение, - Акума повернулся, отрываясь от жемчуга в вышине, и в момент Курсед нашёл ответы на все свои вопросы - его зелёные глаза мерцали изумрудом, вместо привычной трясины, и сам он походил на звезду, - слабая улыбка трогает уста, посыпанные горечью табачной смолы, - такую же далёкую и незыблемую, не достигаемую обычному человеку. Мапп, наблюдавший за двумя ребятами через треснутое стекло балкона, включив музыку погромче, чтобы отделить комнату зыбкой завесой от остального мира, мог лишь тоскливо улыбнуться, устремляя свой взгляд в экран телефона - там, за едва колышущейся занавеской, на треснутом от морозов полу, среди разговоров и тихого смеха не было места для кого-то третьего, и он это прекрасно знал. Допивая до конца выдохшуюся колу, разлитую по чашкам, парень уходит обратно к себе, прикрывая дверь.

01:58

-До завтра, - бросает Мапп, вскидывая руку для прощания, когда автобус окончательно скрывается на пустой улице, сворачивая за угол извилистой дороги. Акума кивает ему в ответ, оставляя остановку позади себя. Он видит, как друг постепенно уменьшается, превращаясь в метельшащую точку, прежде чем и вовсе пропасть в липком горизонте. Его широкая спина, с увесистым рюкзаком поверх, растворяется без остатка в тишине хлынувшей ночи, пропадая за ближайшим поворотом. Кажется, словно прошла вечность, на деле часы не успели сделать и трёх полных оборотов - это Акума замедлился, сливаясь с тенистыми иглами сонливых деревьев. Голова заметно тяжелеет, усталость волнами бежит по телу - он устал, от того зевает, не успевая прикрыть рот спрятанной в кармане ладонью. Дома его, вроде как, ждёт мама, уснувшая за просмотром турецкого сериала, горячий чай и мягкая кровать с розеткой в стене. Но быстрее идти от этого не хочется, хочется замереть, остаться ещё на пару секунд на улице, где по бокам мерцают огоньки фонарей и редкие люди снуют от одного козырька до другого. Акума видит, как одна из теней обретает тело, когда проплывает прямо по белому кругу, отбрасываемому лампочкой, и тут же теряет его, погружаясь в бесконечную темноту. И так из раза в раз, и так на протяжении всей улицы. Удивительно, ведь такое нельзя было увидеть там. Там. Акума незаметно для себя хмурит брови. Там? Там - это заборы из высоких панелек, покрытые как и полагается плесенью от постоянных дождей и и мокрого снега, что из года в год трепал углы зданий; это маленький продуктовый с перегоревшей вывеской, поникшей, почти лежащей на земле, зато со скамейкой рядом - сидеть на ней было невозможно, но дворовых котов это мало волновало, да и Акуму спустя эти месяцы перестало волновать тоже. Это «цветы» с вянувшим товаром, гниющим от ненадобности - когда последний раз безликие стены домов видели свидание, да и видели ли они его вообще? Это разбитые дороги с кратерами для больших луж, чья-то оставленная во дворе машина с распахнутыми дверьми, остановка, где задерживаются только два автобуса - тот, что идёт до парка, где сейчас шёл Акума, медленно перебирая ногами, пиная камни, что попадались на пути. А второй... Второй всегда приезжал позднее, ехал дольше и останавливался совершенно в другом месте. Да и вёз он совершенно другого человека. Там - это высотный дом с лифтом, сломанным в вечность; это квартира, увешанная гирляндами, спадающими на пол, оббитые косяки и треснутое окно. Там - это балкон. Это бесконечные сигареты, звёзды, что наконец могут не прятаться, являя взору всю свою красу; это глаза, волосы, слегка дрожащие руки. Акума останавливается, пропуская машину на пешеходном переходе, поднимая голову наверх - небо казалось ему взболтанным, мутным, словно кто-то небрежно смазал его грубой кистью. Там - это Курсед. Впереди показались спящие глаза нужного здания, наглухо завешанные шторами. Там - это дом.

25 июня, 19: 52

Маленькая плюшевая Рей, стоящая на полке рядом с компьютерным столом, продолжала неотрывно смотреть на парня, усердно делающего вид, что он очень занят, перебирая какой-то мусор из верхнего ящика тумбы, рассматривая его и бросая обратно - пригодится, Акума не знает когда точно, но обязательно пригодится - и тот измятый билет на автобус, и оторванный корешок от билета на концерт, и фантик от японской конфеты. Отправить это всё в мусор не позволяла совесть - казалось, словно стоит всем этим вещам оказаться на дне контейнера, стоящего во дворе за углом, как часть его жизни будет оторвана, воспоминания окажутся вырезаны и утрачены навсегда. Даже пустая упаковка от жвачки, купленной в одной из школьных поездок на заправке рано утром, оказалась убрана обратно. Акума не был готов так просто расстаться с призраками прошлого, добавляя к ним всё новые и новые фотографии. Но путешествие по давно минувшим дням его изрядно утомило - шея начала ныть, плечи устало потянуло вниз, а глаза защипало, от чего пришлось проморгать несколько раз, прежде чем они снова смогли воспринимать яркий свет из окна. Впервые за долгое время на улице не было столпившихся серых облаков, теперь было видно, что лето в самом разгаре - солнечные лучи, слоями облепившие ветки деревьев под окном, играли бликами, засыпая комнату космическим песком. Акума не был этому рад - ему куда роднее была темнота осени, покинувшая края ради лучшей жизни. Жара и духота его раздражали - из года в год лето милее не становилось. Он сел на кровать, заглядывая в глаза плюшевой игрушке - та смотрела в ответ совершенно безучастно, слово и вовсе находилась не здесь, а за пределами этой ограниченной вселенной. Ни одного ответа она дать не могла, но и правильных вопросов не задавала тоже. Акума вздохнул, падая спиной на кровать, раскидывая руки в разные стороны. Как же это утомительно сложно изучать самого себя. Он не мог понять, чего хочет на самом деле - ему хотелось всегда быть рядом - точнее - чтобы Он всегда был рядом с ним, чтобы говорил без умолку или же наоборот - молчал так, что тишина въедалась бы в мозг, звеня противным писком в разомлённом сознании. Хотел чувствовать тепло его тела, когда сидел на диване, втягивая в себя энергетик через пластиковую трубочку - чтобы химозная сладость крошила зубы, а чужое плечо давило на его собственное - действительно, рядом с ним ещё много места, но Курсед всегда садился рядом, максимально близко, словно и всей вселенной для него было мало, тесно. Хотел пальцами перебирать окрашенные пряди, слишком мягкие для подверженных осветлению, распределяя цвета ровно по пробору, чтобы потом безжалостно перемешать их вновь. Хотел ловить на себе взгляд разливающихся кофейных глаз, убеждая себя в том, что латте не такой уж и плохой напиток. Он просто хотел - не чего-то конкретного, а всего и сразу. Хотел чтобы ни Мапп, ни мама, и никто другой в этом мире - а именно Курсед сказал ему, что с ним все в порядке, и внезапная аритмия, что просыпается, стоит им остаться наедине, это вполне нормальное явление. Если бы Курсед сказал, что чувствует то же самое - Акума, вероятно, скончался бы на месте. Он приподнялся на локтях, подкладывая под потяжелевшую голову подушку, прикрывая глаза. От всех этих мыслей у него начинало гудеть в висках, какая-то злость сковывала и тело и разум - но на кого именно он злится, парень не понимал, от чего злился лишь сильнее, и круг цикличности замыкался вновь и вновь, не разрываясь ни на секунду. Он вздохнул. Как же тяжела всё-таки эта ваша любовь. Точнее - как тяжело осознать, что ты любишь именно человека. Когда кто-то спрашивает у него, нравится ли ему греча с курицей, он не думая отвечает - да, нравится, и это не влечёт за собой недели глупых стенаний и тяжёлого осмысливания. Акуме просто нравится греча и курица - здесь нет никакого подтекста, так почему же он появляется, когда простые продукты заменяются чьим-то именем? Почему, стоит внести в этот список ещё одно дополнение, как вся система рушится, начинает пищать и выдавать ошибку? Это же так просто: я люблю гречу, курицу и Курседа. Люблю гречу, курицу, и Курседа... Акума ударил кулаком по кровати, прежде чем спрятать лицо в ладонях - нет, всё совсем не так. Его щёки горели изнутри, неприятно щипая кожу. Это всё было не правильно, рассуждения явно ушли не в ту сторону. Парень ещё раз вздохнул, набирая как можно больше воздуха, возвращаясь в самое начало - греча, курица, Курсед. Никто не будет спрашивать себя, а точно ли он любит гречу или ему просто комфортно с ней в одной квартире, никто не спросит - нравится ли ему курица или это от недостатка внимания. В этой цепочке пропадает сама идея любить и Акума, который до этого никогда не испытывал ничего подобного по отношению к человеку, мог лишь из раза в раз возвращаться в начальную точку, прокручивая одну и ту же мысль, не понимая, где допускает ошибку. Он никогда никого не любил - от того перекладывал это чувство влюблённости на простые, примитивные примеры, пытаясь осознать, а что именно он чувствует? Любовь ли это или простое заблуждение? А самое главное - как понять, что чувствует Курсед, как Акума вообще это поймёт, если и в себе разобраться не в силах? Подобные мысли были самым настоящим издевательством, но чем дольше они крутились в голове, тем сложнее было игнорировать их существование. В конечном итоге они заняли всю пустую полость не только в сознании, но и в теле, и там не осталось места ни для чего большего, кроме как - греча, курица, Курсед, греча, курица, Курсед, греча... И в этот самый момент, лёжа на кровати в поглощающей тишине ночи, которую разбивает лишь мерное тиканье настенных часов, рисуя глазами ползучие узоры на потолке, погруженном в сумрачную полудрёму, Акума осознал в первую очередь для себя одну очень важную, но от того пугающую вещь - если Курсед предложит ему открыться, оголить все свои чувства, точно оборванные провода, признаться в каждой эмоции, что трогает его сердце, стоит глазам заприметить разноцветную голову - он не сможет возразить. И никогда бы не смог - в тот момент, когда зеркало шкафа отразило его силуэт в чужой прихожей - с того самого дня у Акумы не было и шанса спастись от настигающего цунами. И одно лишь осознание этого заставило внутри разлиться горячей смоле - постепенно мысли, что одолевали его голову, стали выходить за рамки привычного понимания слова «друг» шаг за шагом выталкивая имя Курседа из этого небольшого списка. Этот вечер, вопреки всем остальным похожим, внёс немного покоя в мыслительный разгул. Нужно было поставить точку во всём этом безумии, даже если сама история всё никак не хочет заканчиваться. Отпустить все сомнения и с холодной головой принимать уготовленное будущим, даже если оно окажется омрачённым скорой потерей и неизбежностью расставания. В хороший исход Акума не верил - тихо смеялся про себя каждый раз, когда в сознании всплывали картинки лета или скорой весны, как они с Курседом пройдутся по улице, держа друг друга за руку, или позволят друг другу уснуть, приложившись к чужой груди, на маленьком диване студии. Нет, не верил. И лёжа вниз головой, вдыхая пыль, разбросанную по полу, Акума понял для себя одно - он, кажется, и правда влюбился. Влюбился в парня и это неизбежно, от этого не избавиться сколько не пытайся. Но что с этим делать он не знал, да и желания разбираться у него не было - пусть оно останется так, как есть. Предпринимать какие-то попытки к сближению, а тем более к признанию, Акума не будет - он слишком уважает личную жизнь Курседа, чтобы вот так просто разрушить её одной своей прихотью. Это только его проблема, и он сам должен с ней справится.

6 июля, 12:41

Сегодняшний день Акума хотел провести в одиночестве. Ему просто хотелось закрыть дверь собственной комнаты выключись весь имеющийся свет, и даже это надоедливое солнце за окном, укрыться одеялом и навсегда раствориться в пространстве отключая и мозг и сознание и все чувства не дающие нормально спать уже месяц. Хотелось всего одного - вычеркнуть своё имя отовсюду заблокировать все контакты и исчезнуть из памяти всех людей - попросту никогда не существовать. Но всего одно непрошенное сообщение кардинально изменило все планы, и вот он стоит на тенистой аллее парка, хватаясь руками за тёплый воздух, видя, как спина его лучшего друга удаляется вперёд, как рядом развивается платье его девушки, и как коньки с колёсами уносят их в даль. -Ты когда-нибудь катался на роликах? - говорит Курсед, объезжая Акуму и поворачиваясь к нему лицом. Тот округляет зелёные глаза, успевшие до края заполниться лучами июльского солнца - парень едет по извилистой дорожке задом на перёд, совсем не беспокоясь о том, что может упасть прямо на горячий асфальт или врезаться в кого-то на пути. -Когда был мелким, - говорит, медленно переставляя ноги, боясь потерять равновесие, держа руки практически на уровне шеи, чувствуя, как напряжение сковывает тело. Ему эта затея не понравилась сразу, но разве он мог отказать Маппу в такой просьбе. И в этом совершенно не замешан Курсед. Совершенно не замешан! - Но это было очень давно и я практически ничего не помню. -Я тоже, но это весело, разве нет? - смотрит пытливо, на деле совсем не желая слышать ответ - это их маленькая игра в молчанку, когда один задавал совершенно обыденные вопросы, а второй пропускал их мимо ушей - и правда, разве есть необходимость говорить что-то вслух, если там, за цветным стеклом, вставленным в черепную раму выпуклым окулярам, читалось всё - от буквы до буквы, от каждой маленькой запятой до жирной точки в конце. Курсед останавливается, позволяя Акуме догнать его, маленькими шагами перебирая асфальт под собой, боясь лишний раз вдохнуть. Смотрит в даль на то, как Мур, держа за руку свою даму сердца, мелькает в бисере листьев, прячась от всех остальных в этом парке. Улыбается, едва заметно закатывая глаза. - Как думаешь, они позвали нас с собой, чтобы мы чувствовали себя неловко? -Неловко? -Ну, они типо вместе и всё такое, - пожимает плечами, щурясь, смотря прямо в спину друга, что то и дело скрывалась в пёстрых пятнах колышущихся листьев. Рядом с ним невесомо летела его подружка, которую Курсед знал лишь мельком, не вдаваясь в какие-либо подробности - а зачем? Ему вовсе не интересно с кем делит постель многоуважаемый Мурр, пока он может писать биты и покупать макдональдс. - А мы одни, - поджал губы, на секунду замолчав, прежде чем добавить, снова посмотрев на Акуму, что всё так же боязливо шагал по асфальту, игнорируя маленькие колёсики на ногах. - Одиноко плетёмся за ними, пока они держатся за руки. -Ты хочешь взять меня за руку? -И не только за нее, - наклоняется слегка, оказываясь запредельно близко, так, что ресницы, кажется, могут коснуться друг друга. Акума от этого отшатывается, с усилием ловя равновесие за хвост, делая несколько неловких взмахов руками. Курсед на это смеётся заливисто, сжимая собственную ладонь на чужом плече - для поддержки; опуская её ниже, перехватывая холодные пальцы своими, тёплыми и мягкими от постоянного безделья. -Прекрати, идиот, - Акума чувствует, как стыд острыми иголочками прорывается наружу, точечно ударяя по щекам и шее. Сильнее натягивает воротник кофты, отчаянно пытаясь это скрыть - да разве можно сокрыть что-то от глаз, что читают всё без подсказок и сносок в конце? Может лишь принять смирение, растворяя его на языке как горькую таблетку - Курсед сильнее сжимает ладонь, вполне целомудренно, не сплетая пальцы в замок, утягивая парня за собой, начиная уверенно скользить по асфальту. - Мы сейчас прямо как в том фильме. Там ещё песня играла... -Аfter Dark? -Да, и я чувствую себя неловко, - произносит тихо, переходя почти на шёпот, так, чтобы никто посторонний точно этого не услышал - ни случайные люди, ни многолетние деревья, ни птицы, что собирали сплетни на своих распушившихся хвостах, гаркая то здесь то там. Ноги непроизвольно едут вперёд, а сцепление с дорогой более не чувствуется вообще - страх оказаться на земле всё ещё бурлит где-то под кожей, заставляя несколько раз наклониться то в бок, то назад, но чужая рука крепко держала этот маленький кораблик наплаву, позволяя выдохнуть, пусть и рвано, раскрыть пошире глаза и наслаждаться тёплым ветром, что то и дело выныривал из-за кустов и срывался с веток деревьев. Солнце уже не жгло так сильно, но кожу пекло по другой причине, и эта причина сейчас улыбалась куда шире обычного, скользя коньками с колёсиками из стороны в сторону. -Я тоже, - бросает мимолётный взгляд, щурясь то ли от растянутых губ, то ли от лучей редеющего света. И эти щёлочки на лице, точно лунные кратеры, кажутся роднее любого одеяла и подушки - в них, право, хочется нырнуть и захлебнуться в янтарном отчаянии, прикрытом с двух сторон то красными, то чёрными нитями откинутого назад шёлка. Акума сдаётся, словно изначально у него был хоть малейший шанс на победу, - улыбается в ответ, начиная вторивать в такт чужим движениям, даже опуская вторую руку вниз. - Круто. Они очень быстро привыкают друг к другу, всё больше и больше сливаясь в единый организм, с одним бьющимся на двоих сердцем. Страх остаётся там, в самом начале аллеи, где-то под раскидистой кроной дерева и насыпанной рядом галькой около клумб. Здесь же ему попросту нет места - всё пространство занимает совсем детское, пуская наивное счастье, которое, казалось, позабыто, утянуто прошлым в серое небытие. Но вот она - улыбка, тихий смех и ладони, сжатые вместе, случайно ударяющиеся плечи и красное смущение, вмешанное в кровь. И счастье, что было пережитком давно минувших дней, мерцающее звёздами в глазах - янтарных и болотных, кофейных и малахитовых. Таких разных, но видящих одно и то же - смазанные деревья, чистое синее небо и взмывающие вверх волосы, на которых теперь навсегда осядет пыль этого сгорающего момента. Мапп с Мариной очень быстро остаются позади. «Ну и почему же у тебя вечно такие холодные руки?» - спросил бы Курсед, если бы позволил себе хоть раз расслабиться, выпуская на волю всех шелестящих бабочек - осень все же на дворе, им хочется ещё пожить и летать под пока тёплыми лучами солнца, но хозяин лишь сильнее прижимает ткань кофты к груди, запечатывая любые неподобающие мысли - он обещал другу, что не сделает ничего опрометчивого. Обещал. И даже почти справляется. Почти... «Потому что сердце горячее», - ответил бы Акума, если бы не хотел скрыть всю глубину своих помыслов. Вино грешного сладострастия полностью влилось в его безвольное тело, и видит только Бог, каких усилий ему даётся держать не рот - чувства - на строжайшем замке. Ведь он обещал другу не ввязываться во всё это, и даже почти справляется. Почти... «Вы оба просто дебилы конченные», - сказал бы Мапп, глядя им в спины, если бы хоть кто-то из них обратил на него внимание.

16:27

Акума продолжал рукой прикрывать колено, делая вид, что оно всё ещё болит, второй ногой скользя по асфальту маленькими колёсиками конька. Ему и правда было больно первые несколько секунд, неприятно вторые несколько, но это явно не то, о чём он будет переживать спустя минуту. Акуме просто не хотелось вставать, ощущать на плечах взгляд Маппа, держащего Марину за руку, и трястись от каждого покачивания тела Курседа рядом. Ему хотелось сидеть на скамейке, в тени густого парка, вдыхая прохладный свежий воздух, наполняя им лёгкие. Поэтому он усиленно изображал плохо скрытую боль, а Курсед, разлёгшийся на деревянной спинке рядом, старательно демонстрировал то, что в эту боль верит, предлагая купить воды и пачку салфеток. -Если бы в этот самый момент у меня в руке была бы ещё бутылочка вина, всё было бы просто идеально, - растягивается на скамейке, неловко ударяясь затылком о деревянную спинку, потирая ушибленное место, шипя от резкой боли. Смотрит на парня рядом из-под опущенных ресниц, покачивая головой. - Это не значит, что сейчас плохо, просто... -Я понимаю, - улыбается, позволяя себе выдохнуть с тихим смехом. Иногда этот большой парень с крашенными волосами и татуировками на теле, кажется таким маленьким - несмышлёным ребёнком, требующим внимания родителей. И Акума даёт ему это внимание - всегда смотрит прямо в глаза, наизусть запоминая, как именно блестят звёздочки на дне разливающегося зрачка. И никогда не отводит взгляд. Курсед делает то же самое. - Если бы тут был Джузо, он обязательно принёс бы что-нибудь с собой. -О, поверь, то, что он принёс бы не понравилось бы нам обоим, - закатывает глаза, откидывая голову назад - над ними сейчас лишь простынь голубого неба, усеянного крапинкой белых родинок, кусочек лимонного солнца и бесконечность - впереди, вероятно, их ждала бесконечность. Улыбку трогает еле различимая тоска - бесконечность с точкой в конце - каков парадокс, что для бесконечности обязательно нужен конец. Курсед достаёт из кармана пачку тонких сигарет, доставая одну, зажимая её пальцами. Зажигалка щёлкает, выпуская наружу заждавшийся огонёк - он мало, но разбивает тень, что окутала скамейку. Совсем скоро опустятся сумерки, холод побежит по ногами и из кустов вылетят надоедливые комары. И только белый дым будет струйкой тянуться вверх - сегодня с вишней - Акума улыбается, подпирая голову рукой, смеясь с очередной глупой шутки - и он этого никогда не забудет. Даже если настоящее в момент станет никому ненужным прошлым.

18:51

Курсед бросает на прощание небрежное «бывайте», прежде чем скрыться за поворотом ближайшего дома - ему ещё надо успеть на автобус, что вот-вот отойдёт от остановки за углом парка. Акума смотрел ему в след так долго, как мог, замечая, как туманные занавески закрываются за ним, погружая город в безмолвную ночь, полную белых мушек. По плечам сразу начинают бежать мурашки - неужели на улице всегда было так холодно? Парень кутается в кофту, неловко покачиваясь от того, что ноги всё ещё невесомо ощущают маленькие колёсики вместо подошвы. Всё же, ролики не такая плохая тема, как могло показаться на первый взгляд - главное найти хорошую компанию, а её Акума, кажется, успешно нашёл. Ну, или она его.

19:27

Мапп провожает Марину до самого подъезда, закрывая за ней громоздкую дверь. Улыбается так счастливо, что не может этого скрыть - а друг и не просит, лишь ударяет в плечо, тихо смеясь. Сумерки опускались на землю холодными лентами, кусали ноги, всё ещё не привыкшие к гравитации, забирались под безразмерные рукава кофты. Деревья поникли, медленно засыпая, как и птицы, что были спрятаны в них, пока зной беспощадно трепал их головы. Акума накинул на себя капюшон, убирая руки в карманы - тучи на небе скребли его чистый свод, оставляя после себя след, словно большие улитки. Скоро, возможно, опять пойдёт дождь - воздух приносит откуда-то запах сырой свежесть, так приятно охлаждающий вновь разгорающийся уголёк. «Интересно, а Курсед уже доехал до дома?» - осекается от собственной мысли, опуская голову вниз, словно провинившийся ребёнок. Неужели теперь даже это под строжайшим запретом? Тишина невыносимо давит на виски, сжимая их - а ладонь всё ещё чувствует чужое тепло. Он сходит с ума? Или день слишком вымотал его... Ответ был до больного прост, только говорить его вслух хотелось меньше всего. И почему это всегда происходит только с теми людьми, которыми ты так слепо и невинно дорожишь? Почему эти светлые чувства всегда идут бок о бок с пленяющей их тенью - по этой ли причине солнце никогда не покидает тень, а та в свою очередь не имеет смысла без лучистого света? А времени становится всё меньше и меньше... -У тебя было такое, - Акума тушуется, лёгкие мгновенно лишаются воздуха. Темнота тянет его, и даже редкие фонари не могут её разбить - всё сливается в единое пятно: и вид улиц, и лампочки, и мысли. - Тебе было когда-нибудь одиноко? Одиноко от того, что тебе нравится человек, который никогда не сможет ответить тебе тем же. Одиноко от того, что он значит для тебя больше, чем ты для него. Акума тут же жалеет, что сказал это вслух, вздрагивая плечами. В голове лишь один человек, его образ, смех, улыбка и пальцы, что зажимают тонкие сигареты - он курил непозволительно много, вытягивая из пачки одну за одной, растягивая их балконные минуты на часы - специально или случайно Акума не знал, даже не строил догадок - уж очень сильно он боялся ошибиться. Но Мапп лишь тычет в его плечо пальцем, кажется посмеиваясь про себя: -Было. Но это чувство, и если оно заставляет тебя думать об этом человеке, просыпаться только ради того, чтобы проверить телефон на сообщения от него - это не плохо, я думаю. Акума не нашёл в себе силы повернуть головы в сторону друга, но в искажённом отражении бокового зрения он увидел, как тот улыбался, и от этого на душе стало немного, но легче - такие нужные сейчас слова смогли потушить только-только разгоревшийся костёр эмоций, понять до конца который парень не мог. Хорошо, что изображение не было чётким - сквозь растянутую линии губ Мапп спрятал тоску, которая осталась незаметна, но больно уколола его сердце. Курсед не был надёжным человеком, а Акума, кажется, втрескался в него по самые уши.

11 июля, 14:28

-Давайте сделаем фото, - говорит Мапп, вертя в руках кирпич старой камеры, которую нашёл в забытой коробке на антрисолях. Парни вскидывают головы, отрываясь от тиктока в телефоне Кусакабе, с секунду молча смотря на друга. Но тот лишь улыбается, щурясь от проникающего сквозь спадающую штору с неровными дырками солнца. - На память, пусть лежит, лишним не будет. И все негласно соглашаются, сливаясь в единый организм. Эта квартира, за неполные три месяца, стала чем-то большим, тем, чем за долгие годы не смог стать родной дом. Здесь можно было отпустить все проблемы, забыть о внешнем мире, поставить его на беззвучный и закинуть в самый глубокий карман висящей на сломанном крючке куртки; стать снова смешным, не серьёзным, хотя бы на несколько часов остановить маятник времени, зазвенеть стеклом сладкого пива и сказать самому себе, что в паспорте снова позабытые 17. И все проблемы в миг преображаются - испытать страх перед неизвестностью, уронить пепел от сигареты на новую кофту, а потом пролить на неё пенное, заранее зная, что мать будет ругаться. Впервые влюбиться. И даже если они расстанутся, разойдутся и никогда не встретятся вновь - обшарпанные стены на окраине сохранят их голоса, мысли и чувства: где они всегда будут молоды, где никогда не выключается музыка, а чайник на плите вот-вот лишится дна, где гирлянды отклеиваются от потолка, свисая вниз плакучими ветками, где в треснутом стекле живёт ветер и многолетняя пыль, где на обоях начертаны инициалы - простым маркером поверх странны узоров, чтобы даже через сотни лет и потолок и пол их не забывали. А это фото позволит сохранить и сердцу такие мимолётные, но такие родные воспоминания - за столом, на кухне, сидя на стульях и кресле - Джузо с бутылкой крафтового, в оранжевой жилетке со светоотражающими полосками, Кусакабе в очках с тёмными линзами, Мапп с расстроенной гитарой в руках, у которой явно не хватает несколько струн, Курсед, развалившийся на спинке, с отросшей чёлкой на лице, и Акума - не лишний - почти в самом центре, с чужими сигаретами в кармане и улыбкой, какую не видела домашняя камера уже больше 10 лет. Глаз объектива смыкается с щелчком, комнату озаряет яркая вспышка, а на плёнке увековечиваются осколки по-летнему тёплых воспоминаний, с запахом мокрого асфальта после дождя и со вкусом тающего мороженного.

19:46

Музыка из колонки играет слишком тихо, её так просто перебивают голоса столпившихся у окна парней - жаль, что куплет нельзя расслышать, а ведь Акуме правда нравится эта песня, и он качает головой в такт нотам, наизусть помня каждую, не сводя взгляд с треснутого подоконника. Там, сквозь смех, в дрожащем свете щёлкнувшей зажигалки, застыло лицо, бледное, с впалыми щеками, совсем чистое, без веснушек и родинок. Курсед редко завязывал волосы, всё время ходя с россыпью на плечах, но сейчас, оперевшись плечом о стену, зажав пальцами тонкую палочку сигареты, разноцветные паутинки были туго связаны на затылке, не давая и одной ниточке скрыть сияние тёмных глаз. Акума незаметно для себя улыбнулся, краем уха выхватывая уже самый конец песни - кажется, он никогда не был так счастлив, не чувствовал такого спокойствия и приятной пустоты в голове, как сейчас. Кажется, словно если погаснет свет, когда эта бедная лампочка наконец перегорит, позволяя сумраку разлиться по комнате, он всё равно будет видеть его - даже в кромешной тьме, угадывая все черты лица, различая блеск на дне кофейных глаз. Нет, всё же, даже если во всем мире свет исчезнет, даже на секунду, Акума не сможет потерять его облик, ведь среди блёклого серого, он всегда будет видеть отблеск красного в волосах. Он сильнее сжал руки на груди, прижимаясь к спинке кресла, готовый вот-вот сомкнуть веки, провалиться в текущую по телу негу, как его слежка была раскрыта - Курсед тихо посмеялся, улыбаясь ещё шире, смотря прямо в глаза, похожие на тину в тусклом свете испорченной лампы - грустно, ведь из-за этого не видно мелкую рассыпь родинок на правой стороне такого же бледно-белого лица.

26 июля, 5:46

-Ты уверен, что Мапп ждёт нас там так рано? - Акума зевает, еле переставляя ноги, стараясь поспевать за идущим впереди парнем, перебегая пустую дорогу прямо на красный свет. -Бро, ты не поверишь, - Курсед поворачивается к нему корпусом, улыбается, моргая мерцающими даже раним утром глазами, шагая задом на перёд, не заботясь о том, что может упасть на сырую землю. - Он именно это мне и сказал. Прям слово в слово. -Почему бы нам не поехать на автобусе? - Акума не терял надежды, пряча половину лица под воротник ветровки - дождь ещё ощущался холодной свежестью в воздухе, что не могло статься незамеченным, но у Курседа определённо была не одна батарейка в запасе - объяснить иначе наличие жизненной энергии в шесть утра парень попросту не мог. -Потому что они ещё не ходят. -Такси? -Ты настолько не хочешь гулять? - Курсед смеётся, заглядывая в сонные глаза, поворачивая свою растрёпанную голову в бок. Он улыбается так, что сквозь щель виднеется чёрточка зубов - Акума тут же мысленно ударяет себя за это примечание. Ему, конечно, никогда не суждено докоснуться до неё. Даже в контексте шутки. А руки еле заметно дрогнули - хотелось очень. -Я не хочу гулять в шесть утра, в любое другое время я всегда за. -А мне нравится гулять с тобой, - приближается, делая один уверенный шаг, невесомо касаясь кончиком носа чужого - не так близко, чтобы одинокий прохожий подумал не ладное, но достаточно, чтобы ощутить смущение, мгновенно вспыхнувшее в груди. - И в пять, и в шесть, и даже три часа утра. Акума чувствует, как щёки начинает щипать изнутри. Бросает небрежное «идиот», сильнее утапливая лицо в воротник. В миг начинает казаться, что людей вокруг попросту не существует - они испаряются, превращаясь в пепел чужих воспоминаний, рассыпаясь на частички космического песка, и даже та собака - маленькая, с приплюснутой мордой - что шуршит нижними ветками озябшего после затяжной зимы куста, исчезает, забирая с собой полусонную хозяйку и длинный чёрный поводок. В этом городе остаются лишь двое, мерно идущих по тротуару, ещё не высохшему после резвых ручьёв, куда - сами не знают, просто идут, минуя деревья и спящие глаза однотипных домов - где-то над головой щебечут птицы, перекликиваясь друг с другом. А тени, отбрасываемые ленивым солнцем, только-только выкатывающимся на плывущий горизонт, всюду следуют за ними попятам, сливаясь, наступая друг на друга - кажется, они по-ребячески играют в догонялки, и улыбаются, наверно, своими тёмными улыбками, и за руки держатся, робко и застенчиво касаясь ладони - тёплой и всегда холодной - как зимняя вьюга и мягкость лета рождают пестрящую раннюю весну. -Смотри, - Курсед останавливается перед лужей, заглядывая в её мутную гладь - черты его лица расплываются, как в самом плохом в мире зеркале, расползаясь по обрывистым берегам, точно сброшенные осенью листья. Он указывает пальцем на свои волосы, что теперь кажутся совсем коричневыми, выцветшими, растрёпанные от утреннего ветра. Акума смотрит, теребя рукой затерявшуюся на дне кармана бумажку - теперь, рядом с одной головой вырастает вторая, но мелкие волны разбивают и её. - Это Акума и Курсед из другого мира. Они тоже гуляют и смотрят в лужи. -То есть, ни в какой из вселенных Акума сейчас не лежит в кровати и не спит под тёплым одеялом? - парень дёргает головой, видя, как кривое зеркало искажает и его черты - теперь на них, откуда-то снизу, с той стороны асфальта, смотрят двое ребят - по-своему весёлых, пусть и совсем не чётких, со съеденным контуром и даже цветом глаз. -Нет, не лежит, - мотает головой, отрываясь от трепещущейся на ветру лужи. - Во всех вселенных Акума стоит рядом с Курседом. А Курсед рядом с Акумой. -А может им обоим пойти поспать? Время на часах ещё только семь. -Бро, запомни: Акума рядом с Курседом, Курсед рядом с Акумой, - улыбается, заглядывая прямо в глаза - ещё не проснувшиеся до конца, занесённые мутной пеленой, но все ещё красивые, сияющие ярче всех блядских звёзд на небе. - И никак иначе. Акума кивает. Такая формула ему нравится, пусть она в корне не правильная - хорошо, что он никогда особо не любил математику. Сырой, грязный, ещё совсем не проснувшийся город, состоящий из шелестящих деревьев и домов, вылепленных из серых кирпичей с россыпью пластиковых окон, теперь скорее был похож на акварель, залитую водой, истерзанную мягкой кистью, но всё ещё способную оставлять следы краски на белой, или не очень, бумаге. И рисовать ей можно все что угодно - от неба и солнца, тёплого, с лучиками в углу листа, до убегающей дороги, с частоколом фонарей по обочине и почти стёртой разметкой. Но они оба выбрали улыбку, блеск ещё сонных глаз и волосы, спадающие на покатые плечи - и пусть до великих творцов им обоим далеко, но так же как в той дрожащей луже, силуэты будут угаданы с первой попытки. Жаль только, что сами они в этом никогда не признаются - чужая душа для них всё ещё закрыта. И чем дальше они отдалялись от центра, приближаясь к застывшему серому району, с выцветшими граффити и спящими на дороге собаками, тем кислее становилась шипучка во рту, и тем более искренними остановились они сами, более не пряча улыбки в широких рукавах куртки и позволяя кистям - холодной и тёплой - неловко коснуться друг друга без розового осуждения на щеках. Теперь Акуме казалось, что они были настолько близки - словно одно существо, разделённое в двух разных телах. Они знали друг друга всю свою жизнь - то время, когда ещё не были знакомы, они более не могли назвать жизнь - простая пародия на неё - смешная имитация. Не было ничего, что они бы не могли сказать друг другу, и точно знали, что хотели произнести - но в правилах всегда есть исключение, и всего одну единственную мысль они оба прятали, скрывая от чужих внимательных глаз. Вероятно, они были теми ещё идиотами - ведь и сознание, и тело, и разум у них был один на двоих. И переживания, и эмоции, и чувства тоже. Но понять они этого были не в силах - каждый по своим причинам.

13 августа, 12: 51

На улице впервые за неделю солнечно, по-настоящему летне - воздух нагрелся, стал осязаемым, словно большое одеяло из шерсти гигантской овцы; облаков и вовсе не было, даже туманные отливы, что обычно перьями плавали по небосклону, пропали, позволяя лучам очень точечно попадать прямо в глаза прохожих, путаться в листьях деревьев, кустов и манить к себе распустившиеся головы цветов, посаженных в лопнувшие от мороза шины. Не осталось и намёка на то, что ещё вчера пасмурные хмурые брови опускались над городом, по дорогам бежали ручьи, водопадами спадая в канализационные люки - природа настоящих каменных джунглей, фотографии от куда, увы, не выставишь после отпуска на зависть коллегам. -Время почти час дня, а мы всё ещё не распили пива, - Джузо наконец отрывается от телефона, окидывая всех скучающим взглядом, прикладываясь головой к спинке излюбленного стула, закидывая ноги на соседний. - Мне кажется, жизнь идёт куда-то не туда. Акума садится на ручку кресла, чувствуя, как та начинает скрипеть и опасно наклоняться вниз. Поролон под ним продавливается, становясь твёрдым как деревянный каркас. Парень хмурится, придерживая себя руками, чтобы не оказаться на полу вместе с куском мебели. От тела рядом исходит тепло, и Курсед наверняка смотрит ему в спину - Акума чувствует это, как сутулые плечи начинает покалывать, как по позвоночнику начинает течь свинец. -Оно не работает, - говорит Мапп, входя в комнату, держа в руках небольшое радио. Он подносит его к уху, что-то нажимает на корпусе, но из динамика раздаётся лишь тишина. - Батарейки сдохли. -Вытащи из пульта, всё равно телек не работает, - Кусакабе щёлкает зажигалкой, поджигая единственную не сломанную конфорку. Чайник на плите начинает шипеть, накипь поднимается с его дна, отслаиваясь от нагревающихся стенок. Кружки уже были расставлены на столе, спрятанные в горе мусора, что никто не хотел убирать - а вдруг пригодиться: и пакет из-под печенья, и пустая упаковка от соуса, и немытая пластиковая вилка от лапши быстрого приготовления. -Я уже вставил их в свой мустанг, ты опоздал, - сказал Курсед, рукой дёргая чужое плечо, опуская Акуму на себя - тот даже не дрогает, устраиваясь головой в изгибе шеи, на мгновение прикрывая глаза. Они стали очень близки, даже запредельно, за столь короткое время - позволяли друг другу и взгляды, и прикосновения и все глупые шуточки, которые в остальном мире маркируют «пикапом», продавая на тренингах; пусть даже мимолётные, невесомые, тут же забывающиеся в общей атмосфере, они неизбежно несли в себе двойной смысл, и ни Мапп, ни Кусакабе не могли от этого отделаться. -Твой мустанг уже как неделю застрял под креслом, - хмурит брови, не скрывая явного раздражения, что медленно, но нарастало внутри - Курсед частенько был занозой в одном месте, особенно когда решал стоять на своей, пусть и откровенно глупой, идее, не уступая никому. -Он припарковался, мэн, не трогай его, - протестно бьёт ладонью по ручке кресла, от чего Акуму дёргает, но тот продолжает лежать, болтая свешенной к полу ногой, что едва доставала до протёртого линолеума. Улыбается так, что сквозь приоткрывшиеся губы становится видно кромку ровных зубов - щурит глаза, от чего около носа прорастают кожные трещинки, смотря прямо на недовольного Маппа, держащего в руках кирпич старого радио с погнутой антенной. -Тогда я выписываю штраф и накладываю санкции на владельца в размере трёх батареек.. -Что!? Это незаконно, у меня нет таких средств, - утыкается пальцем в чужое плечо, заставляя обратить на себя внимание - только на себя, перебивая в зелёных распахнутых стёклах всех вокруг, затмевая их цветным облаком нитей на макушке, что стекают вниз по бледному холсту. А парень ведётся, поворачивая голову в бок. - Акума, тебе придётся спасти нашу несостоявшуюся семью, иначе твоего мужа посадят в тюрьму для вселенских красавчиков. -А я тут причём? Это твои проблемы, сам с ними разбирайся. -Вот она - жизнь семейная, - вздыхает, запуская ладонь в чужую голову, сжимая тонкие прядки, поднимая их вверх, опуская и приминая обратно. Акума едва ли заметно дёргается, не зная, как на самом деле реагировать, мимолётно проводя рукой по щеке, пытаясь понять - покраснели ли они, но находит ответ в пустых глазах друга, мгновенно тушуясь. Причину, однако, такого настроения Акума до сих пор не сообразил - всё эти намёки, которые неотъемлимо шли вторым слоем под прямым текстом, он никогда не понимал, хлопая глазами и рассеяно пожимая покатыми плечами. -Вы даже не женаты, - Мапп закатывает глаза, качая головой, скрываясь в проёме, отправляясь на поиски батареек. -И это второй аргумент к тому, - улыбается, отпуская измятую прядь, позволяя ей упасть ко всем остальным. - Что жизнь идёт куда-то не туда. -Жизнь начала идти не туда в тот момент, когда ты родился, дура, - Кусакабе отодвигает сидение назад, заставляя чужие ступни коснуться пола. Джузо недовольно «эйкает», выпрямляя сутулую спину, наблюдая за тем, как друг садится рядом. -Предлагаю сдать Кусакабе на органы и купить на эти деньги пива, - откидывает телефон на стол, падая головой на чужие ноги, ударяясь затылком об острые колени. Моргает несколько раз, видя перед собой разводы плесени на белом потолке и отошедшие от угла листы обоев - от кухонной клеёнки пахнет сыростью, застоялой и болотной. -А я предлагаю тебе перестать баловаться всякой ерундой и пойти со мной в зал, - смотрит прямо в глаза, бесстыже сверкающие внизу. Джузо на эти слова морщится, вызывая тихий смех. - Потом глядишь и пива не захочется. -Что это за жизнь такая, когда не хочется пива, - обречённо выдыхает, неодобрительно качая головой. Мапп дёргает подобие шторы, та со скрипом скользит по натянутой верёвке и лучи угасающего солнца разбиваются на мелкие нити, похожие на шёлк. Они очерчивают стол, заваленный бутылками и пустыми пакетами, попадают в растрёпанные волосы Джузо, который сидит склонившись над пустой кружкой, напевая что-то себе под нос, пока Кусакабе безуспешно пытается привести его причёску в богоугодный вид. Безуспешно - потому что парень тут же начинает дёргаться и все старания сводятся к нулю, под наигранно раздражительный смех и удары ладонью по спинке скрипящего стула. Мапп всё пытается настроить радио на нужную волну, ища её по всей кухне, то вытаскивая антенну, то задвигая её обратно - приёмник несколько раз обретает голос, который говорит о погоде на завтра и пользе сушёных мухоморов, но в основном слышится только снег, забивающий пространственную тишину, играющий парную симфонию с греющимся на плите чайником. Акума дёргается, когда Курсед решает поменять положение, привставая слегка, чувствуя, как тяжело находиться в пространстве не имея рядом опоры. Кресло под ними жалобно поскрипывает, просиженная подушка уже не даёт никакой мягкости, и парень готов поклясться - он чувствует каждый гвоздь деревянного каркаса. Но его это мало волнует - голова вновь ложится на плечо, устраиваясь в излюбленной ямке у ключицы, оставляя на коже тонкие полоски от тёмных волосинок. -Да, да, да, я помню, - Курсед разворачивает шуршащую упаковку от конфеты, что лежали в небольшой плетёной корзине прямо по центру стола. Ничего вкусного там не было - самые дешёвые сладости, которые они покупали время от времени или привозили с собой. Кусакабе как-то сказал, что такое даже на кладбище не понесёшь, и был, конечно, в чём-то прав. - Там ещё в финале музыка играла и взрыв на фоне, и герой идёт такой в очках, в куртке, и всё горит. -Там не так было, - Акума хмурит брови, отпивая горячего чая из кружки, чувствуя его металлический привкус на зубах - воду как обычно не докипятили. - Там горела только машина, всего одна, и очки он надел после того, как ушёл за поворот. -Нет, чел, - почти вскакивает, мотая головой в разные стороны, так, что волосы разлетаются, ударяя его по впалым щекам. - Ты что, забыл? Ты наверно в тот момент не в экран смотрел, а в пачку с чипсами, которыми шуршал весь просмотр. -Ах вот как мы заговорили. -Вы смотрели его вместе? - спросил Кусакабе, устав ощущать себя третьим лишним в этом диологическом монологе никто не знал как именно, но эти двое сплелись настолько сильно, что с каждым днём всё сильнее напоминали одного человека - единый организм со слаженной работой всех систем. Не ощущать этого не мог ни кто, но и сказать вслух тоже не решался. -Да, через дискорд, - сказал Курсед, вбрасывая это как серую обыденность, словно читает прогноз погоды или рецепт быстрого завтрака за пять минут. - Мы досмотрели то аниме, которое вышло по «киберпанку» и решили начать смотреть фильмы. Только у него вкус... - Курсед замолчал, жмурясь от занесённой над его головой рукой, но та не ударила, а лишь прижала вьющиеся волосы, зарываясь в паутину пальцами. -Вы из этих что ли? - бросил Джузо, сидящий напротив парней, всё это время втыкавший в телефон, игнорирующий мир вокруг себя. Акума замер, не успев даже убрать руки от чужой головы - прядки так и застыли в бледных пальцах. - Ну пидоры короче. Сюсюкаетесь друг с другом, может ещё в дёсна поебётесь. -А может и поебёмся, тебе какое дело, - Курсед улыбается одной стороной лица, заламывая брови, скрещивая руки на груди. Почти выпускает смешок, тихий, надменный и самодовольный. -Да никакого, просто заебало смотреть на ваши ласки. -Так не смотри, - Курсед пожимает плечами, медленно, лениво, склоняя голову немного в бок. Кривит лицо, приподнимая один уголок губ вверх, заламывая брови. Акума вообще ничего не понимает. В его голове звенит пугающая пустота, она заполоняет все пространство, что должно быть отдано мозгу, но вместо этого, вместо пульсирующего органа и слизи, там звенит тишина, словно кто-то поместил его в коробку, плотно заклеив распахивающиеся створки скотчем. Кажется, даже думать он более не в состоянии, ведь глаза слипаются сами по себе, и Акума готов поклясться, он слышит, как хрустят его ресницы, соприкасаясь друг с другом. Зато музыку, отскакивающую от стен, бьющую по ним со всей силы домашних колонок, он наконец отпускает на второй план. И это, наверное, единственный плюс. - Можешь глаза се выколоть, я хуй знает. А Курсед продолжает улыбаться. Как обычно. Словно ничего и не произошло. Слова Джузо ударили ровно туда, куда должны были - показалось, словно о только-только открывшееся сердце потушили сигарету, сбрасывая пепел на красную мышцу. Это было больно. Куда больнее, нежели бы он ударил его кулаком по лицу, перемалывая кости в порошок, оставляя ссадины и тянущие синяки под кожей. Кровь рано или поздно разольётся по организму, синий цвет сойдёт с белого тела и раны затянутся, насколько глубокими бы они не были. Но есть нечто, что ранит куда сильнее, чем кулак, и это есть не что иное как слово, наполненное случайной истиной - обличающая правда, мясо на скелете в забытом шкафу. Акума знал, нет, он бы уверен в том, что Джузо - парень, что всегда вертится вокруг Кусакабе, записывает сотни кружочков в телеграмм, пьёт пиво вместо чая на завтрак и любит самокрутки с зелёными листьями внутри, ничего не знает. Он же не читает мысли...верно? Он же не может прочитать, какая волна паники охватила маленькую голову Акумы, стоило ему услышать все эти слова. Не мог. Но прочитал. Прочитал и попал прямо в точку, сам того не ведая. Страх быть разоблачённым застучал в венах, пульсируя вместе с кровью - удобно прятать секреты дома, где их никто не найдёт, где их не увидят чернильные глаза, не смогут ощупать тонкие пальцы с нитью подкожных рисунков. Акума кривовато улыбнулся. Кусакабе ударил Джузо по голове, причитая, что тот несёт хуйню, получая порцию ругательств в свою сторону. Акума так увлёкся игрой в прятки, что не заметил, как водящих стало больше - всё это время его искал не только Курсед, но и весь остальной мир. Отвращение к самому себе смешалось с обидой - он теперь вне всякого закона. Его чувства к человеку в несколько раз хуже, чем дымящийся косяк, забитый запретной травой. Акума заметил, - попросту не мог не заметить - как где-то совсем рядом начал рушиться домик - его личный воздвигнутый Вавилон. На душе в миг стало тоскливо, неизбежность с привкусом обречённости и горечью табака заскреблась в грудине, царапая кости изнутри - а те даже не могли кричать. Верно ведь говорят - на правду не обижаются. От правды больно, только и всего. А игнорировать её порой ещё больнее. Акума почувствовал, как Курсед замер, переставая дышать, но лишь на мгновение, тут же становясь прежним собой - вальяжно улыбаясь, продолжая крутить головой в разные стороны, в которой всё ещё находилась чужая рука. Карты, сложенные в аккуратный конус, разлетелись по столу, вместо картин у них лица, а вместо чисел даты. Упал не иллюзорный дом, в момент, когда Джузо озвучил истину рухнула чья-то жизнь, с таким старанием воздвигнутая на фундаменте самоубеждения. И не фильм, не красно-чёрные пряди не были в силах собрать его заново - Акума уставился в цветную паутину совершенно стеклянными глазами, не веря, что слова могут сделать так больно. Он не верил, что влюбиться в кого-то это настолько большая боль. Особенно, если сделать это тайно. Секрет Полишинеля медленно, но начал трещать по швам, и все об этом прекрасно знали. Кирпичик тайны стал частью большой лжи. Остаток вечера провели в тишине, слушая треск музыки из старого радио. Никто так и не вышел покурить, словно боялся не найти в себе силы вернуться обратно, не найти выход из свежего воздуха внешнего мира, который словно и не знал об этой небольшой перепалке - школьной дразнилке, не несущей в себе цели по-настоящему задеть или обидеть, но взмахом крыла меняющей крепкий фундамент. Мапп не сказал ни слова, боясь подлить бензина в и без того тлеющий костёр. Вопросов не задавал - знал, что говорить о чём-либо без толку. Лампочка от уличного фонаря лучом светила сквозь облезлые шторы, словно маленькое солнце, запутавшееся во всех этих пустых интригах. День канул в небытие, и Акума впервые был этому нескончаемо рад, засыпая в холодной постели, слушая телевизор за стеной.