Ambivalence

Вода в водоёме была спокойной настолько, что отражение в ней казалось почти зеркальным. Я задержала на нём взгляд и не сразу узнала саму себя. Короткие розовые пряди падали вперёд, непривычно обрамляя лицо. Казалось, будто передо мной другой человек. Новая причёска изменила черты сильнее, чем я ожидала. Лицо выглядело острее, строже. Без длинных волос оно стало более открытым, будто вместе с отрезанными прядями исчезло и то, за чем я так долго привыкла прятаться. Но понаблюдав за своим отражением в воде, я поняла — мне нравится. Я никогда специально не отращивала волосы, не задумывалась о таких вещах, как причёска. Какая разница, длинные они или короткие? А сейчас думаю, что с короткими действительно удобнее: сразу ощущается приятная лёгкость, прохлада на шее, и они теперь точно не будут помехой в бою. И выглядит соответствующе: теперь я больше похожа на шиноби, чем на какую-то простую девчонку. С короткими волосами я кажусь резче, собраннее. Мысли обрывает внезапно мелькнувший сверху силуэт. В следующую секунду в меня летят холодные брызги воды — Наруто, не придумав ничего лучше, сигает с выступа прямо в реку. Вода с шумом взрывается вокруг него, задевая меня. Не сильно, но неприятно. Я приподнимаюсь, параллельно вытирая тыльной стороной ладони мелкие капли, попавшие на лицо. Вижу приближающегося ко мне Саске. — Тебе нужно поспать, — говорит он, подойдя ко мне. — И зачем ты мне это говоришь? — хмурюсь я, скрещивая руки на груди. Конечно, я понимаю, что мне нужно поспать. Я это понимаю, как никто другой — мне не столько нужно лечение или отдых, сколько обычный сон. Это было главной потребностью, учитывая, что моя чакра восстанавливается только во сне. Но еще я понимала, что время поджимает. Если мы хотим сдать экзамен, а ребята этого хотели, нужно поесть и выдвигаться к башне. И нам остается только надеяться, что у нас еще есть шанс достать свиток «неба». Собственная слабость казалась менее приоритетной в данной ситуации. Я справлюсь. — Перефразирую. Поспи. Хотя бы пару часов. Мы с Наруто пока наловим и поджарим рыбу. — Я буду спать, а вы с Наруто сидеть в ожидании? Очень смешно, не неси чушь. У нас нет на это времени. Я в порядке. — Ты ни хрена не в порядке, — цокает он. — И ты будешь бесполезна в нынешнем состоянии. Поспи хотя бы пару часов, — повторяет он. Слова о том, что я буду бесполезна, бьют почти как пощёчина. Мое нежелание устроить себе передышку именно с этим и связано — не хочу казаться бесполезной, не хочу напрягать других своей слабостью. Не хочу, чтобы мы задерживались из-за меня. Но и так, и так — в любом случае, я слаба сейчас — и это проблема. Мое лицо непроизвольно кривится в раздражении — от того, что Саске прав. — Поймал, — внезапно раздаётся от Наруто, выпрыгивающего из воды. Он мокрый, растрёпанный, но довольный. В руках — крупная рыбина, серебристая чешуя блестит на солнце, хвост бьётся в последней попытке вырваться. Наруто не говорит больше ни слова — просто подкидывает рыбу вверх, ловко, будто делает это каждый день. Рыба взлетает, описывая дугу, и в тот же миг — свист. Кунай срывается с руки Саске, рассекает воздух и с глухим ударом вонзается в ствол дерева, пришпиливая рыбу прямо за голову. Я смотрю на них с легким удивлением, не ожидавшая такой слаженности с их стороны.

●●●

Сон был вязким и тяжёлым. Мне снится больница, но я не вижу её — я чувствую. Ненавижу больницы. Ощущение больницы тесно переплетено с той удушающей ночью — ведь именно белые стены и потолок были первым, что я увидела, когда очнулась. Резкий сапах спирта — первым, что почувствовала. А мёртвый отец — первым, что возникло в голове тогда. Помню, как меня начало тошнить сразу после пробуждения. Теперь больница навсегда вызывает во мне неприятные воспоминания. Это холодный, стерильный воздух, который липнет к коже. Колючие простыни, которые пахнут чужим железом и ещё чем-то сладковато-гнилостным. Слышно, как где-то далеко капает вода — или лекарство — медленно, приглушенно, но этот звук — единственное, что разбивает тишину, заставляя сходить с ума. Я лежу и не могу пошевелиться. Тело тяжёлое, ватное, будто меня накачали лекарствами и бросили здесь одну. Голова гудит, в висках пульсирует, и каждый удар сердца отдаётся в затылке тупой, ноющей болью. Я знаю, что я здесь одна. Что никто не придёт. Что те, кто должен был быть рядом — исчезли, растворились в этом белом, безликом пространстве. Я пытаюсь открыть глаза — и не могу. Веки тяжёлые, будто их залили свинцом. Я пытаюсь позвать — голоса нет. Только этот запах. Только это давящее одиночество, от которого хочется свернуться в комок и исчезнуть. А потом — тишина. Не та, которая успокаивает. Та, которая давит. Которая говорит: тебя здесь нет. Тебя никогда не было. Я просыпаюсь рывком — не от звука, не от движения. От запаха. Резкого, медицинского, почти такого же, как во сне. Мозг будто отдал команду, потому что чувствовалось: что-то не так. Передо мной открывается зрелище: Саске, Наруто и тот самый очкарик, которого мы встретили перед началом экзамена. Кабуто, вроде. Это от него исходит этот запах. Больница. Стерильная, холодная, мертвая. Спирт, разъедающий ноздри. Хлорка, от которой пересыхает в горле. Лекарства. Что-то химическое, горькое, вызывающее тошноту. Запах чистоты, за которой всегда прячутся боль, кровь и смерть. Я подскакиваю на ноги и приближаюсь к ним. — Сразись со мной, — говорит ему Саске, а парень напротив лишь хмыкает. — Думай, что говоришь! — возмущается Наруто, пока я пытаюсь понять, что именно я пропустила. — Он же помог! — Ты не столь жесток, как прикидываешься, — отвечает парень. — Если бы ты и в самом деле нацелился на мои свитки, зачем вызывать на поединок? Лучше внезапно напасть, причем всем сразу. Саске молчит в ответ. Даже не понимая ситуации целиком, я мысленно соглашаюсь со словами очкастого. Хотя дело не столько в жестокости, сколько в простой морали, которая присутствовала у Саске. — Давайте лучше договоримся, — продолжает Кабуто, а меня передергивает от каждого его слова, несмотря на его спокойный голос. — Я помогу вам добыть свиток, а вы поможете мне добраться до моих товарищей. — Нет. Я произношу это раньше, чем успеваю подумать. Все трое одновременно переводят на меня взгляды, будто требуя объяснений. А их не было. Я просто чувствовала — чувствовала, что что-то не так. Я не могла это объяснить, но отчетливо понимала, что дело не в моей личной неприязни, которую вызывал этот тошнотворный запах. Дело было в самом парне. Его улыбка, тон его голоса — слишком располагают к себе, ситуация — слишком удобная. И во всем этом есть что-то неправильное. Какое-то подхалимство, какая-та фальш. Я чувствую — ему нельзя доверять. — Но, Сакура, — Наруто вставляет неуверенно. — Я понимаю, что у вас нет причин доверять мне, но, — я перебиваю его. — Как и у тебя нет причин доверять нам. В какой там раз ты уже сдаешь этот экзамен? Интересно, почему, — хмурюсь я. — Мне приходится… — Это был риторический вопрос. Мне плевать, — резко огрызаюсь я. — Убирайся отсюда. Я даю тебе три секунды, — я достаю кунай, показывая серьёзность намерений. — Раз. Улыбка сползает с лица парня. Он окидывает меня холодным взглядом, прежде чем исчезнуть. И мне становится не по себе от этого взгляда. — Что это было?! — возмущается Наруто. — Он расстался с командой! Мы могли бы вместе добраться до башни. Он просто предложил взаимопомощь! Почему ты сделала это?! — Мне тоже интересно понять, почему ты так категорична, — Саске скрещивает руки на груди в своей привычной манере. — Потому что от этого парня так и веет лицемерием. — И с каких это пор ты еще и лицемерие чувствуешь? — в его голосе проскальзывает упрёк. Я говорю метафорически, и Саске явно не ждёт ответа. Но его вопрос заставляет задуматься. Ведь теперь-то я понимаю: я чувствую не запах человеческих тел. Я чувствую чакру — смесь духовной и физической энергии. И она выдает то, что человек прячет внутри. — Ты доверяешь мне? — отвечаю я, глядя на Саске в упор. Я не могу объяснить того, что чувствую даже самой себе. Но я доверяю своим ощущениям. — Как никому другому, — отвечает Саске, и это… поражает меня. Я смотрю на него, не скрывая ошарашенности. Я никак не ожидала такого ответа. Такого честного. Я бы даже сказала, откровенного — и это сбивает с толку. Он смотрит на меня — ещё секунда, и момент стал бы неловким. Но он резко разворачивается к Наруто. — А ты! — он повышает голос. — Совсем придурок? Тебя ни на секунду одного оставить нельзя?!

●●●

Когда мы проходим в общий зал для всех, кто прошёл второй этап, меня начинает потряхивать. Мне снова становится не по себе из-за запахов, которые я чувствую. Но теперь дело не в гремучей смеси, а в двух конкретных людях, чьё присутствие я ощущаю. Первый — Гаара. И когда я вновь чувствую его запах и вспоминаю о нём, моей первой мыслью становится: слава богу, мы с ним не столкнулись на экзамене. Хотя… наверное, это было бы даже лучше. Ведь вторым человеком, присутствие которого меня не просто напрягало, а вводило в ужас, был Орочимару. Он здесь. Я тут же начинаю бегать глазами по залу, пытаясь его найти. Сомнений нет — он стоит наверху, вместе с остальными сенсеями. Да кто же он такой? Из 27 команд прошло только семь. И что искренне удивляет меня — все бывшие одногруппники здесь, все они прошли. — Сначала я хочу, чтобы вы узнали истинную причину, по которой проводится экзамен, — начинает Хокаге, и я перевожу на него внимательный взгляд. — Как вы думаете, почему страны-союзники проводят один экзамен для всех? «Укрепление дружбы», «повышение уровня шиноби» — пусть эти красивые слова не вводят вас в заблуждение. Этот экзамен заменяет войну между союзниками. — Какую еще войну?! Тут определяют, кто будет чуунином, а кто нет, разве не так? — вспыльчиво вставляет Наруто. Почти все присутствующие смотрят на него с поражением — не каждый осмелится так нагло перебивать самого Хокаге — он же смотрит на Наруто спокойно, отвечая. — Безусловно, это так. Экзаменаторы решают, кто из шиноби достоин стать чуунином. Но у экзамена есть и обратная сторона. Шиноби каждой страны рискуют жизнями ради поддержания чести родины. В прошлом, сегодняшние союзники были лютыми врагами, воевавшими за власть. И чтобы избежать пустого кровопролития, для замены этих войн был выбран такой способ — так и появился экзамен на чуунина. За экзаменом будут наблюдать лидеры и влиятельные личности многих стран, которые являются нашими клиентами. Они приедут, чтобы посмотреть на ваши битвы. Страна, доказавшая свою силу, получит больше заказов. И наоборот, слабые потеряют клиентов. Это сигнал потенциальным врагам и союзникам — «наше селение сильно». Что-то вроде политического послания. — Да, но почему мы должны рисковать жизнями? — выкрикивает Киба из толпы. — Сила страны — это сила селения. Сила селения — это сила шиноби. А истинная сила шиноби рождается лишь в смертельных битвах. Вот оно как. Хотя и не думала об этом всем в таком ключе, удивлена я не была. «От экзамена здесь — одно название» — еще тогда я понимала, что преподнесено все чересчур для обычной проверки на звание. Удивления не было, но было кое что-иное — неприязнь. Что стало с этим количеством людей, которых мы видели на первом этапе? А если есть те, кто умер, не добравшись до этого зала? И ради чего? Почему? Потому что их отсеяли как тех, кто не может показать силу своего селения? Как же это мерзко. — Это не просто экзамен. Это смертельная битва. И на кону — ваши мечты и честь вашей родины. По коже проходятся мурашки от этих слов. А в голове проскакивает: «какого хрена? Я не хочу этого». Все происходящее — вымораживает меня до костей. Мне противна эта позиция, эта политика. Шиноби — тоже люди. Люди, которые не заслуживают того, чтобы с ними устраивали показушные бои. И даже я — не имеющая ни цели, ни мечты, ни причины жить, думавшая, что пусть я просто орудие для селения — какого чёрта я должна умереть здесь ради представления? О какой вообще чести может идти речь, если вы отправляете своих людей сражаться на смерть не для защиты деревни, а просто чтобы показать её силу? Даже уловив смысл о политическом послании, о том, что это метод, влияющий на страны в экономическом плане, а значит, и для их развития — как по мне, это просто сумасшествие. Замена войне? Так себе союзники, если требуется замена войне. Замена пустому кровопролитию? А по-моему, это оно и есть. — По правилам экзамена, когда остаётся слишком много участников, проводится отборочный тур, — говорит Хаяте. — Он начнётся немедленно. Если кто-то чувствует себя неважно или не хочет рисковать — выйдите из строя. — Пожалуй, я выйду, — слышится знакомый голос. Все то же спокойствие, все та же улыбка. Я в очередной раз ловлю себя на мысли: что-то с этим Кабуто не так. Не знаю, каковы его истинные мотивы, но они явно нечисты. Без разницы. Меня это не касается. Сейчас важно другое. Стоит ли мне участвовать? Я не вижу проблемы в том, чтобы продолжить. Но и смысла — тоже. Думая о словах Хокаге, я понимаю: это не то, на что я подписывалась. Не так я представляла путь шиноби. Да, я знала, что быть шиноби — это постоянно рисковать жизнью, но чтобы настолько бесцельно? Может, это я не настолько благородна, но я не вижу причины биться здесь. Я не считаю, что чья-то смерть на этом экзамене будет оправданной. И сейчас я могу сделать выбор. Могу принять решение — плыть дальше по течению и продолжить, просто потому что могу, как делала всегда — или наконец-то что-то изменить. Но что я изменю по-настоящему? Из раздумий выводит запах Саске… что-то с ним не так. Я не могу объяснить, что именно, но его запах изменился — какие-то нотки стали сильнее, какие-то наоборот — приглушёнными. Возможно, у кого-то другого я бы не заметила или не обратила внимания, но запах Саске я знаю очень хорошо и чувствую тонко. Я тут же поднимаю взгляд на него, стоящего впереди, и понимаю — ему снова больно. Он пытается не показывать, но я вижу, как он едва заметно ведёт плечом. А самое главное — я чувствую это. Паззл складывается, в голове сразу проходят параллели. Если я чувствую его чакру, а не просто запах — значит, я улавливаю любые изменения в ней, которые зависят от его физического и эмоционального состояния. — Кто-нибудь еще? Я в нерешительности смотрю на Саске, которому, чувствую, с каждой секундой становится всё больнее. Это нельзя так оставлять. Ещё и Орочимару здесь. Ничего хорошего это не предвещает. — Саске, — шепчу я, привлекая его внимание. — Заткнись, — холодно говорит он, словно понимает мои намерения. — Я знаю, что ты хочешь сдать этот экзамен, но, может, лучше отказаться от участия? Это может быть опасно. Он игнорирует меня. Чёрт. Я не хочу идти ему наперекор, но… я предупреждала его — я буду молчать, пока всё в порядке. А сейчас он явно не в порядке. Думая об этом, я уже хочу поднять руку, но Саске поворачивается ко мне и хватает меня за неё, не позволяя этого сделать. — Сакура, — он смотрит сурово. — Мне плевать на этот экзамен. Я здесь не для того, чтобы получить звание чуунина. «Силен я или нет» — мне нужен ответ на этот вопрос. Я хочу сразиться с сильными соперниками. А они все здесь. И если ты лишишь меня этой возможности — я никогда этого не прощу. Даже тебе, — его пальцы сильнее сжимают мое запястье, словно он боится, что я могу выдернуть руку из его захвата. «У меня есть цель. Если я даже это не могу сделать самостоятельно, то как я ее добьюсь? Как тогда убью его, когда не могу даже сам достать чертов колокольчик?». Точно. Только сейчас я вспоминаю, что на самом деле из себя представляет Саске. Причину его обособленности — его цель, которой он готов отдать всего себя. Я внезапно чувствую себя виноватой после его слов. У него есть своя точка зрения, и я действительно не имею права останавливать его, если он расставил для себя приоритеты. Да, ему больно. Да, это опасно. Да, я боюсь за него. Но это мой страх. Не его. Я медленно выдыхаю и опускаю взгляд на свою руку, которую он всё ещё держит. — Я поняла тебя, — тихо говорю я. Саске отпускает меня не сразу. А я лишь отвожу взгляд в сторону, чувствуя неприятное осознание собственной неправоты.

●●●

Саске сражается первым. Наверное, оно и к лучшему. Быстрее отделается. Его противник оказывается далеко не простым. Акадо Ёрой владеет техникой поглощения чакры — достаточно коснуться, и он начинает вытягивать силы прямо из его тела. Это серьёзный и опасный противник. Для меня это худший возможный соперник. Всё, что я умею, завязано на чакре. Мои усиленные удары и скорость — всё это существует только благодаря ей. Нет чакры — и я просто обычная девчонка, которая даже толком не умеет драться, с посредственным тайдзюцу и меткостью, которой вряд ли хватит против серьёзного шиноби. Никаких козырей в рукаве, никаких техник, которые не требуют энергии. Всё, что я умею, держится на одной и той же ниточке. Но сейчас сражаюсь не я. Сражается Саске, и очень быстро становится понятно — этот бой куда тяжелее, чем хотелось бы. Йорой постоянно бросается вперёд с какой-то звериной агрессией. Он не пытается изображать тактика — просто прёт напролом, используя свою способность. Он задевает Саске раз за разом — впитывает чакру, обессиливает его. И от этого становится не по себе. Потому что Саске и без того далеко не в лучшей форме. Я замечаю, как движения Саске становятся тяжелее. Как сбивается дыхание. Как после очередного захвата он морщится и почти сразу отскакивает назад. Наблюдать за этим тяжело, в какой-то момент даже кажется, что Саске проиграет. И так думаю явно не я одна. — Саске! Ты Учиха или как?! Это все, на что ты способен?! — кричит ему Наруто. Я невольно морщусь. Только Наруто способен подбодрить человека, звуча так, будто собирается его оскорбить. Но что-то в лице Саске меняется в этот момент. А затем он делает то, что заставляет зал замереть. Он срывается с места так быстро, что противник едва успевает среагировать. Удар в подбородок подбрасывает Ёроя вверх. Саске оказывается рядом ещё до того, как тот начинает падать. Точно как Ли. Те же движения. Та же скорость. То же тайдзюцу. По залу проходит волна удивления, но я почти ничего не слышу. Потому что в тот же момент чувствую кое-что другое. Как тогда, в лесу — запах Саске опять начинает мешаться с этим змеиным ядом. Я резко перевожу взгляд на шею Саске, понимая, что печать снова просыпается. Нет, только не это! Это не должно произойти, только не снова! — Саске! — кричу я во все горло, сама того от себя не ожидая. Слишком громко. Слишком испуганно. Я напряжена до чертиков. И почему я так переживаю за него? Я не отвожу взгляда от его шеи, ожидая увидеть, как чёрные узоры вновь начнут расползаться по коже. Я готова к худшему исходу, пальцы впиваются в перила, но… ничего не происходит. На долю секунды мне кажется, что кожа вокруг печати темнеет — будто она действительно собирается пробудиться. Чакра вздрагивает, колеблется, пытается вырваться наружу. Но замирает. Я чувствую это так отчётливо, будто наблюдаю собственными глазами. Чужая, вязкая энергия натыкается на невидимую стену. Печать сжимается. Сворачивается сама в себя — будто невидимая рука насильно заталкивает её обратно. Змеиный запах стремительно слабеет, растворяясь в привычном аромате кофе и чакры Саске. Я не знаю, что заставило его взять себя в руки, но он сделал это. У него получилось. Он не позволил этой штуке овладеть собой. И я улыбаюсь, когда осознаю это. Саске наконец наносит удар, который Йорой тут же блокирует. Но не тут-то было. Саске словно начинает танцевать в воздухе, нанося удары со всех сторон, и противник уже не успевает — пропускает один, второй, третий. Ёрой беспомощно болтается, не успевая ни защититься, ни коснуться Саске своей способностью. А тот продолжает преследовать его в воздухе и позволяет ему упасть лишь по собственной прихоти — добивая его ногой, впечатывая в землю. Саске приземляется следом. И едва не падает сам. Я замечаю это сразу. Ноги подкашиваются лишь на мгновение, плечи напрягаются, будто тело отказывается слушаться. Но он выдерживает — медленно выпрямляется и остаётся стоять. Просто потому, что не позволит никому увидеть свою слабость. И потому что победитель должен стоять на ногах. — Победитель первого матча — Учиха Саске. Стоит прозвучать этим словам, как я уже срываюсь с места, даже не задумываясь над своим действием. Я не знаю зачем, я не знаю, чем я руководствуюсь, но после всего этого переизбытка эмоций и волнения, кажется необходимым быть там, рядом с Саске и дать ему знать, что: — Ты молодец, — говорю я и подхватываю его, теперь уже физически ощущая, что он и правда еле стоит на ногах. А он… обнимает меня в ответ. Не нежно. Не порывисто. Просто — тяжело, устало, будто тело само ищет хоть какую-то точку опоры. Он напряжён каждой клеточкой — боль от скопированного тайдзюцу ещё не отпустила, мышцы дрожат, дыхание сбитое. Голова опускается мне на плечо, и я чувствую, что моя талия в его руках — всего лишь опора. Ничего больше. Просто способ не упасть. Но мне приятно. Приятно, что я могу быть этой опорой. Что в тот момент, когда он даже не может говорить, он позволяет себе просто держаться за меня и не чувствовать ни стыда, ни неловкости. Я не знаю, что это — усталость, доверие или просто отсутствие сил на что-то другое. Но я не отстраняюсь. И тихо радуюсь тому, что он не один. — Учиха Саске, — раздается рядом чей-то голос, который заставляет его отстраниться от меня. Я поворачиваюсь. — Медики займутся твоими ранами. — Не стоит, — говорит Какаши, оказавшись рядом с нами. — Я сам позабочусь о нем.

●●●

Наблюдая за следующими матчами, я понимаю, что моё удивление по поводу того, что все знакомые со времён академии прошли второй этап, было напрасным — я просто их недооценивала. Теперь я понимаю, что понятия не имею, что каждый из них из себя представляет. И теперь уже удивляюсь другому: они все сильны. Каждый бой заставляет меня поразиться и восхититься — у каждого свои методы, свои приёмы, своя тактика. Второй бой был между Заку и Шино. С Заку мы уже бились, а о Шино я не знала абсолютно ничего. Его образ даже не отложился у меня с детства, и я ничего особенного от него не ожидала. Но, кажется, он из тех, про кого говорят: в тихом омуте черти водятся. Потому что сказать, что он меня удивил — ничего не сказать. Несмотря на то, что я чувствовала каждого его жука, напитанного чакрой, вопрос никуда не девался: что мне это даёт? Как мне от них защититься? Как избежать атаки? Как вообще сражаться против такого противника? Понятия не имею. Каждый бой я невольно примеряю на себя. А смогла бы я? Что предприняла бы на их месте? И с каждым новым поединком мне всё сложнее ответить на эти вопросы. Единственный вывод, к которому я прихожу: мне нельзя давать противнику время раскрыться. Я должна бить сразу. Сильно. Быстро. Решительно. Потому что если позволю кому-то показать всё, на что он способен, у меня могут начаться серьёзные проблемы. Но когда объявляют моего соперника, я нервничаю сильнее, чем если бы мне снова пришлось столкнуться с Орочимару. — Харуно Сакура против Яманако Ино. Сердце неприятно ёкает. Из всех людей, с которыми я могла столкнуться на этом экзамене, судьба выбрала именно Ино. Я даже не уверена, что имею право смотреть ей в глаза. Я устремляюсь вниз, Ино — тоже. Мне тяжело смотреть на нее. Хочется по привычке отвести взгляд, но я понимаю, насколько это неуместно и неуважительно по отношению к ней в данную секунду. Стена между мной и Ино была самой старой. И самой прочной. Потому что я строила её не из кирпичей — из вины. — Никогда бы не подумала, что придется драться с тобой, — говорит она, стоя передо мной. Да, я тоже. И я очень хотела бы этого избежать. И ведь я могу… могу просто поднять руку и сбежать. Снова. Но не в этот раз. — Они ведь были лучшими подругами раньше? — начинает шептаться кто-то из наших одногруппников. — Что между ними произошло? Ино тоже слышит эти перешептывания. Смотрит на меня с горечью. Она тоже хочет знать, что произошло. Я не говорю ей ни слова. Она уже и не ждет, атакует первая. Ее атаки — обычные удары: кулаки, кунаи, сюрикены. Ничего, что заставило бы меня хоть на секунду напрячься. Я просто уклоняюсь, даже не ускоряясь. С каждым её ударом мне кажется, что она бьётся не со мной. Она бьётся об стену. Ту самую, которую я строила годами. Каждый её выпад — попытка пробить кирпичную кладку голыми руками. Каждый крик — надежда, что стена треснет, если кричать достаточно громко. Но стена не трескается. Она глухая, плотная, сложенная из всего, что я не смогла сказать, из каждого дня, когда я не открыла дверь, из каждого «оставь меня», которое я не произнесла вслух, но она всё равно услышала. Ино бьётся об эту стену, а я стою с другой стороны и не знаю, как её разрушить. Потому что если стена рухнет — под ней окажусь я. И не факт, что я смогу оттуда выбраться. Она устанет. Когда-нибудь. Но не сейчас. Сейчас она бьёт снова и снова, и каждый удар отдаётся глухим эхом где-то у меня в груди. И я ненавижу себя за то, что не могу просто взять и позволить ей войти. Через некоторое время все начинают шептаться снова. — Что происходит? — Ну и ну… — Бой затягиается. — Почему она не атакует? Потому что я не могу. Не физически — морально. Я не могу заставить себя поднять руку на нее, я не могу заставить себя сделать ей больно — больнее, чем я уже сделала. — Как же ты меня достала! — разъяренно кричит Ино. — Я что, какая-то шутка для тебя?! Считаешь, что можно обращаться со мной как тебе удобно? Ты можешь быть серьезна со мной хоть раз? Ты можешь хотя бы сейчас сражаться со мной серьезно? Её голос срывается. В глазах — не только злость. Обида. Годы, которые она потратила на то, чтобы до меня достучаться. Годы, которые я потратила на то, чтобы спрятаться. Когда я думаю об Ино в те времена, я даже не помню её лица. Только голос — взволнованный, настойчивый. И себя — в темноте, зажмурившись, считающую секунды, пока она не уйдёт. Я знала, что она хочет помочь. Знала, что она не заслужила такого отношения. Но каждый раз, когда я почти вставала, чтобы открыть ей дверь, внутри что-то шептало: «ты уже сделала ей больно. Если откроешь сейчас — сделаешь ещё больнее. Ты точно сделаешь ей больно, если подпустишь её к себе. Не нужно. Оставь всё, как есть». И я оставляла. Раз за разом. В то время как она — билась в мою стену снова и снова. — Если я буду сражаться с тобой серьезно, — холодно говорю я, — мне хватит секунды, чтобы убить тебя. Я пытаюсь казаться отстранённой, безразличной. Холодность всегда была надёжным способом оттолкнуть человека, заставить его уйти самому, не объясняя причин. — Так давай! — кричит она, словно не понимая смысла сказанного мной. — Убей меня! Сделай ты уже хоть что-то! Почему даже сейчас ты предпочитаешь убегать от меня?! Достала твоя амебность! Думаешь, что если забиться в угол и не шевелиться — всё рассосётся само собой?! Ничего не рассосалось, Сакура! И ты не представляешь, как меня это достало! Достало, что я чувствую себя пустым местом из-за тебя! Спустя столько лет! Столько лет прошло, а ты все та же — как засохший сорняк! Как же меня это достало! — ее голос дрожит. Засохший сорняк. Действительно. Иначе меня и не описать. У Ино всегда была привычка проводить аналогию с цветами. Она много говорила о них в детстве. О том, как важно ухаживать, поливать, подрезать сухие листья. О том, что даже самый красивый цветок завянет, если за ним не смотреть. Я тогда не придавала этому значения. Думала, это просто её хобби. Её семейный бизнес — цветочный магазин, вот она и говорит о том, что знает. Но сейчас я понимаю, о чём она на самом деле говорила. Я была красивым цветком. Когда-то. Ярким, живым, тянущимся к солнцу. А потом что-то случилось. Корни подгнили. Лепестки облетели. А я даже не попыталась ожить — просто засохла, превратилась в сорняк, который никому не давала поливать, потому что казалось, что бессмысленно. Ино протягивала руку. Не раз. Не два. А я отворачивалась, делала вид, что не замечаю, пряталась в своей высохшей земле и ждала, когда она устанет и уйдёт. И, конечно, в один момент она устала. Но не забыла. И теперь, снова — кричит так, будто я все еще могу ожить — я ведь понимаю, что она пытается вывести меня на эмоции. Не выйдет. Стена между нами, построенная мной, выше меня самой. Сейчас, когда я переосмысливаю все, мне искренне жаль, что я столько раз задевала ее чувства, и что это все еще таится в ней — но я уже попросту не знаю, как поступить иначе. Я оказываюсь рядом с ней за секунду и даже не бью — одной лишь ладонью, концентрируя в ней чакру, я толкаю ее на землю. Так, припугнуть. Напомнить о разнице между нами. Не для того, чтобы возвыситься над ней, а в жалкой надежде, что она сама решит все закончить. Потому что мне не хватает на это смелости. — Бесишь, — раздраженно говорит она. — Ты думаешь, я сдамся, потому что понимаю, что ты сильнее? Я надеюсь на это. Не прошу вслух — понимаю, насколько это эгоистично с моей стороны. — Ни черта. Если ты не хочешь одолеть меня достойно, дай же мне достойно проиграть. Она замахивается кунаем, и я отстраняюсь. Как только она поднимается, я снова оказываюсь рядом с ней и уже бью — так, что она отлетает. Уверена, со сломанным ребром. Разница в наших умениях колоссальная — я знаю. И биться с ней серьезно — это так же низко, как и отступить. Но Ино поднимается. И мне тяжело на это смотреть, потому что я правда не хочу делать ей больно. Но она упрямая. Она встаёт, пошатываясь, и в следующую секунду принимает стойку, складывая руки для техники. Я смотрю на её руки, пытаясь понять, что она задумала. Знакомое движение — я где-то уже его видела. А когда понимаю, сердце пропускает удар. — Нет! Не делай этого! — в моём голосе паника. Но в следующую же секунду я падаю без сознания. Я совсем забыла об умении Ино. О её семейной технике — технике переноса разума. И я никак не могла подумать, что она применит её здесь. Зачем? Чем это поможет ей в бою? Это техника для шпионажа, для допросов, для скрытого проникновения. Не для открытого поединка. Но она всё равно сделала это. Преимущество и недостаток этой техники одновременно в том, что она не может вытеснить мой разум из тела. Он остаётся на месте. А Ино не просто оказывается в чужой оболочке — она принимает на себя всё, что внутри. Мои мысли. Мои чувства. Мою память. Мою боль. Всё то, с чем я живу годами. И это — непосильная нагрузка. Потому что про таких, как я, говорят: «человек, переживший тяжёлую эмоциональную травму». За этой фразой стоит не одно воспоминание. Это комья боли, которые въелись в кожу, в чакру, в каждую клетку. Это годы молчания, годы, когда я сидела в темноте и боялась открыть дверь. Первые воспоминания пронеслись мимо неё безобидно. Академия. Детство. Мама. Папа. Отдельные лица, голоса, обрывки разговоров. Сама Ино. Цветы, смех, беззаботное тепло. Но затем она дошла до той самой двери. До того воспоминания, после которого моя жизнь разделилась на «до» и «после». И всё рухнуло. Потому что невозможно прожить чужую боль за одно мгновение. Невозможно вместить в себя годы страха, вины, одиночества и отчаяния так, будто они принадлежат тебе. Я училась жить с этим годами. Училась дышать рядом с этим. Училась делать вид, что этого не существует. А Ино столкнулась со всем сразу. Со всей тяжестью моего прошлого. С каждым воспоминанием, которое я пыталась похоронить. С каждой эмоцией, которую предпочла забыть. В одно мгновение впитать чужую жизнь, чужую боль, чужого внутреннего монстра — это не для человеческой психики. Ино сильна. Но не настолько. Её собственная голова пошла кругом. Она захлебнулась во мне. И техника рассыпалась, не успев достичь цели. Её разум просто не выдержал. Потому что одно дело — знать, что человеку было больно. И совсем другое — почувствовать эту боль как свою собственную. Хотя бы на секунду. Одной секунды оказалось достаточно, чтобы Ино сломалась под тяжестью того, с чем я жила все эти годы. Когда я прихожу в себя, то оказываюсь на полу. В таком же положении — Ино. Её трясёт. Глаза распахнуты, но смотрят в никуда — пустые; на щеках — слёзы. Они текут не переставая, оставляя мокрые дорожки. Она не вытирает их. Не моргает. Просто сидит и трясётся, сжимая пальцами собственную одежду, будто боится, что если отпустит — её унесёт. Я вижу её панику. Она не в себе. Не здесь. Она всё ещё там — в моей голове, в моей памяти, в той ночи, которую я не могу забыть. Её губы шевелятся, но звука нет — просто беззвучный шёпот, мольба, которую я не могу разобрать. Или не хочу. Потому что боюсь услышать своё имя. Зрители молчат, никто не понимает, что произошло. На арене тихо. Слишком тихо для того места, где только что шёл бой. А я смотрю на Ино и чувствую, как внутри разрастается тошнотворное, липкое чувство. Вина. Потому что это я сделала с ней. Я. Своей молчаливой, глухой, непробиваемой болью, которую она попыталась вытащить наружу. Я поднимаюсь на ноги, не зная, как поступить. Чувствую на себе оценивающие взгляды. Хаяте смотрит на Ино. — Яманако Ино, вы можете продолжать бой? — Я сдаюсь, — эти слова звучат тихо, но я слышу их отчётливо — сквозь гул зала, сквозь стук собственного сердца. Глаза Ино всё ещё влажные, но она уже не плачет. Она смотрит на меня. Не с ненавистью. Не с обидой. С чем-то другим — тем, от чего мне становится ещё хуже, чем от её криков. Зал взрывается шёпотом, но я не слышу. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри что-то рушится. Я не победила её силой. Я победила грузом, который ношу внутри. Тем самым, который она увидела в моей голове. Тем, который заставил её дрожать и плакать на полу. Моя боль оказалась тяжелее любого удара. И она сдалась не потому, что я сильнее. А потому что поняла. Поняла, почему я исчезла. Почему не открывала дверь. Почему строила эту стену годами. Не потому, что она мне надоела. Не потому, что я разлюбила её как подругу. А потому что я была так сломана, так напугана, так не умела объяснять, что единственное, что могла сделать — закрыть дверь и не открывать. Чтобы не ранить. Чтобы не видеть, как она смотрит на меня с жалостью. Чтобы не чувствовать себя ещё более сломленной, чем я была. И от этого понимания мне становится невыносимо. — Победитель — Харуно Сакура. Только я чувствую себя проигравшей. Потому что я не защитила её от себя. Потому что она теперь знает то, что не должна была знать. Потому что правда оказалась настолько уродливой, что у неё просто не осталось сил продолжать. У меня внутри — пустота. И голос, который шепчет: «Ты не выиграла. Ты просто показала ей свои шрамы, и она не смогла на них смотреть». Я направляюсь к ней. Протягиваю руку — Ино смотрит на неё. Смотрит так, будто перед ней не ладонь, а лезвие, которое вот-вот полоснёт. В её глазах — не растерянность после боя, не подавленность из-за поражения. Страх. И от этого страха у меня внутри что-то неприятно ёкает. Но она берёт мою ладонь в свою. Сжимает пальцы — не сильно, но крепко, будто боится, что я отдёрну руку раньше, чем она успеет встать. И поднимается. В ее глазах всё ещё страх. Но она не убирает ладонь. Она не смотрит на меня — я не знаю, куда она смотрит, но точно не на меня. И это… это выбивает у меня почву из-под ног. Потому что это лучший исход, который только может быть. Я уже была готова к тому, что она отстранится, что сейчас будет этот взгляд — острый, обжигающий, полный брезгливости. Я уже приготовилась отступить, чтобы не причинять ещё больше боли. А она взяла за руку. И этого почему-то достаточно, чтобы внутри что-то, застывшее годами, дало крошечную трещину. Мы стоим друг напротив друга. Ни слова. Я смотрю на наши сцепленные пальцы и не знаю, что сказать. Ино молчит. Слёзы на её щеках уже высохли. Дыхание выровнялось. Она убирает руку первой. Разворачивается и идет к лестнице — тихо, не оглядываясь. И я смотрю ей вслед, чувствуя на ладони её тепло, которое не успело остыть.