Ambivalence

После того, как Наруто падает без сознания — меня пробивает. Как жаль, что только в самый критический момент вспоминается эта истина, к которой жизнь ведет меня раз за разом — убей или будь убитым. Бежать нам некуда. Он не оставит нас в покое. Остаётся только одно — сражаться. Да, страшно. Но какой толк от этого страха? Мы пытались отступить — ничего не вышло. Свиток у него, а его желание убить нас никуда не делось. И погибнуть вот так просто, на каком-то глупом экзамене, даже не на настоящем задании: не ради защиты деревни, не ради товарищей, не ради чего-то важного - мне бы не хотелось. И, получается, даже не за свиток. А просто ради чьей-то прихоти, ради утоления чужой жажды крови. Просто потому что какому-то чудовищу захотелось поиграть. Мерзко. Я не позволю этому случиться. Мы с Саске действуем чётко, как единый механизм. Атакуем со всех сторон, ни на секунду не оставляя ему права на передышку. Он снова показывает себя во всей красе: читает движения противника, ловко орудует кунаями и сюрикенами, уворачивается, блокирует, контратакует. Я же могу лишь в открытую кидаться на врага с кулаками. Я знаю, что в моих ударах — разрушительная мощь, и меня не перестаёт удивлять сила этого парня, которому мои кулаки, пропитанные чакрой, нипочём. Я видела, как ломаются деревья, как трескается земля, как людей отбрасывает от одного прикосновения — но для него мои удары будто не больше, чем раздражающий шум. Но даже так, в какой-то момент у меня появляется настоящая надежда, что мы сможем. Леска затягивается вокруг его тела, сковывая движения, и в ту же секунду Саске складывает печати. Он использует катон — завершающий аккорд после серии моих ударов, когда враг зажат в ловушке. Мне уже кажется, что получилось. Лес вспыхивает почти сразу — языки пламени жадно пожирают ветви и сухую кору, воздух наполняется треском горящей древесины и удушающим жаром. Логика кричит: не может обычный шиноби так держаться, всё вот-вот должно закончиться. Но я чувствую — он не просто шиноби. Он что-то большее, нечто дикое. И ком в горле никуда не исчезает, когда я смотрю на пламя, охватившее всё вокруг, потому что я продолжаю ощущать — это не конец. Игра, в которой он забавляется с нами, даже близко не подходит к завершению. Пламя затихает не сразу. Дым, густой и чёрный, затягивает всё вокруг. Затем, когда он начинает потихоньку рассеиваться, сквозь завесу жара и дыма постепенно проступает силуэт. Воздух становится тяжёлым, влажным, будто после грозы. А в центре этой чёрной пустоши стоит он. Почти невредимый. С его одежды, с волос, с кожи поднимается пар — будто он только что вышел из парилки, а не из огня. Будто пламя гладило его, а не жгло. Но лишь одно меняется в его облике — лицо. Оно начинает плавиться. Стекать, как воск, как дешёвая маска, которую держат над костром. Кожа сползает лоскутами, обнажая под собой бледное вытянутое лицо, с узкими змеиными глазами и болезненно тонкой улыбкой. — Такие юные, — начинает он довольно, — а уже так хорошо владеете своими способностями. Чего и следовало ожидать от наследников таких великих кланов. Момои Сакура, — он смотрит на меня, а затем переводит взгляд на Саске. — И Учиха Саске. Вне всякого сомнения, мне нужен именно ты.  Момои Сакура…? Что? Я смотрю в полном оцепенении на парня, пока тот продолжает обращаться к Саске. — Ты и в самом деле его брат. В твоих глазах я вижу силу, способную превзойти Итачи. О чем он говорит? Он что-то знает о нас? — Да кто ты такой?! — Саске кричит почти разъярённо, явно задаваясь теми же вопросами, что и я. Как вдруг, он делает это снова… Мы с Саске снова падаем, не в состоянии пошевелиться. Не в силах дышать. Меня снова накрывает этот липкий, всепоглощающий страх — но теперь он не о прошлом. Теперь он завязан исключительно на происходящем здесь и сейчас. Это конец? Он убьет нас? — Меня зовут Орочимару. Если захочешь снова увидеть меня, для начала тебе придется выжить и пройти экзамен. Ах, да, и одолеть моих бойцов из Скрытого Звука. Словно в завершение своей речи, он достаёт свиток «неба» — тот самый, который забрал у Наруто, и сжимает его в ладони. Пергамент вспыхивает без огня, сворачивается в трубочку, чернеет, рассыпается пеплом, который просачивается сквозь его пальцы, будто вода. Он обращается конкретно к Саске. Да с чего вдруг нам вообще хотеть снова увидеть его? Он же самый настоящий псих! Но… этот псих что-то знает о нас. Обо мне. И я хочу знать больше. Я хочу понять, почему он сказал это. Почему он назвал меня Момои? — Спасибо вам. Мне понравилась наша игра. А в следующую секунду происходит нечто настолько противоестественное, что меня пробирает холодом до костей. Его шея вытягивается. Не плавно, не человечески — будто она состоит из жидкой резины, из пластилина, который кто-то безжалостно тянет вверх и вперёд. Тело остаётся на месте, а голова летит к Саске, сокращая расстояние быстрее, чем я успеваю моргнуть. Рот раскрывается — слишком широко — и я вижу клыки. Длинные, острые, блестящие. Он впивается в шею Саске. Как змея. Как хищник, который наконец добрался до жертвы. Какого черта? Саске кричит. Не стонет. Не скулит. Кричит — во весь голос, на пределе, так, что этот звук разрывает мне грудную клетку изнутри. Я пытаюсь двинуться, правда пытаюсь, но тело не слушается. Совсем. Будто меня намертво пригвоздили к земле невидимыми цепями. Каждая мышца напряжена до боли, но результата нет. — Саске-кун будет искать меня, — улыбается он, когда отстраняется. Не дай Бог. С чего вы бы ему? Почему он говорит это? Техника рассеивается только когда он исчезает. Но легче не становится. Я тут же подхватываю Саске, который корчится от боли и держится за шею. — Убери руку, — говорю я, пытаясь посмотреть, что там. Саске не слушается; он продолжает неистово кричать. Когда я беру его за руку, чтобы отвести её в сторону, меня передёргивает: на секунду меня будто пробивает волной той боли, которую чувствует он. Такая боль, что мир перед глазами меркнет. Острая, рвущая, прошибающая насквозь — будто кто-то вогнал раскалённый прут под кожу и проворачивает его там, не останавливаясь. Дыхание перехватывает, сердце пропускает удар, и я сама готова закричать, потому что это невозможно терпеть. Я почти теряюсь от этого ощущения, но крик Саске тут же затмевает это странное секундное помутнение. Я вижу какую-то печать на его шее. Три чёрных томоэ, похожие на запятые, соединённые в круг. Кожа вокруг покраснела, вспухла, а от самой печати исходит едва заметный фиолетовый дымок — что за? Никогда не видела ничего подобного. Неизвестность пугает ещё сильнее. Чем больше я думаю, что я должна сделать, что я могу предпринять в этой ситуации — тем сильнее я начинаю нервничать. Это печать. Это не рана, которую я могу залечить. Я не знаю, как она работает, что она делает с ним, зачем этот Орочимару поставил её именно на Саске — и от этого незнания внутри разрастается паника, которая душит меня быстрее, чем любая атака врага. Саске начинает сгибаться от боли, и я подхватываю его обеими руками, прижимаю к себе, позволяя опереться на моё тело. Думай, Сакура. Думай. Наруто рядом — без сознания. По крайней мере, шансы, что на нас кто-то нападёт, уменьшились — свитка у нас теперь нет. Хотя попробуй это еще докажи, если кто-то решит напасть. В любом случае, мысль об этом приносит облегчение. Не нужно ни от кого защищать еще какой-то клочок пергамента. Сейчас главное — защитить нас самих. Крик Саске в какой-то момент утихает. Я чувствую, как его тело становится тяжелее, он наваливается на меня всем весом. Я держу его, но становится ясно — он отключается. Черт. Что же мне делать?

●●●

Я бы сказала, что это худшая ночь в моей жизни, но, к большому сожалению, была у меня ночка и похуже. Всю ночь я сидела на нервах, тряслась и чуть ли не плакала, не в силах это контролировать. Особенно беспокоило то, что я чувствовала поблизости присутствие троих. Даже если это просто совпадение и какая-то команда устроила привал рядом, нет гарантии, что обнаружив нас, они не решат напасть. А я к этому совсем не готова. Наруто и Саске всё ещё не приходили в сознание, хотя я попыталась подлатать их с помощью ниндзюцу. На себя же чакру тратить не стала — хотя моё состояние было так себе. Телу следовало бы отдохнуть, хотя бы поспать, но я не могла позволить себе расслабиться, будучи настороже. Да и уснуть я бы всё равно не смогла — в голове было слишком много мыслей. Я пыталась найти какую-то связь, объяснение тому, что произошло, но выводы вызывали лишь больше вопросов. Это точно не было частью экзамена. Орочимару знал нас. Он что-то сказал и про Саске, и про Наруто, и про меня. Это всё было не случайностью? Но как это возможно? И зачем? Почему он назвал меня Момои Сакура? Как мне это понимать? Момои. Я наслышана об этом клане. От Ируки-сенсея. Когда он занимался со мной, он часто упоминал их. Теперь, когда я думаю об этом — даже слишком часто. И почти никогда я не вникала в его рассказы, думая: зачем мне эта информация? Какое мне дело до какого-то клана, существовавшего кучу лет назад? Если он вообще существовал. Лично я не верила в его существование. Думала, это просто сказка, придуманная, чтобы как-то объяснить происхождение чакры. По легенде, первый представитель клана нашёл Священное Персиковое Древо там, где сама земля источала чакру — таким образом, она не была «дарована» и не «выучена» — она проросла в нём, как дерево из семени. Естественно, это просто метафора. Чёрт его знает, как оно было на самом деле. И как вообще можно верить во что-то настолько древнее, происходящее еще задолго до любых летоисчислений, до первых деревень, до первых шиноби? Мама всегда пахла персиками. Я замираю. Мысль, которая только что мелькнула и ушла, возвращается и бьёт под дых. Запах мамы… Это был запах чакры. Не духов, не мыла, не её кожи — а чакры. Той самой, которая текла в её крови, которая передалась мне, которая делает меня Момои. Все запахи, которые я чувствую — не запахи тел. Не запахи людей. Это запахи их чакры. Каждый человек пахнет для меня своей энергией, своим внутренним ядром, своей жизнью. И только сейчас, когда я связываю мамины персики с чакрой клана, до меня начинает доходить. Я никогда не чувствовала запахи сильнее других людей. Я чувствовала чакру. Просто не знала этого. Всё это время — каждый раз, когда я чувствовала Саске по запаху кофе или Наруто по запаху подсолнухов — это была их чакра. По легенде, которую рассказывал Ирука, клан был стёрт с лица земли, потому что представлял слишком большую опасность. «Их кровь «помнила» ритм чакры, поэтому они не учились её контролировать — они дышали ею», — вспоминаю я слова Ируки. Мой идеальный контроль чакры — это наследство. Все представители клана были неимоверно сильны. Но в какой-то момент появились те, кто стал злоупотреблять своей силой: держать в узде селения, властвовать и убивать тех, кто не покорялся. И тогда все сплотились против них. Поначалу это казалось безнадёжным — несколько сотен шиноби против одного члена клана были бессильны. Каким же образом тогда удалось стереть такой могущественный клан с лица земли? У клана были свои слабости. Вспоминай, Сакура, вспоминай. Ирука-сенсей точно что-то говорил про это. «Твоя чакра, Сакура, не любит бодрствования. Она не восстанавливается от еды или отдыха. Только во сне. Когда твоё тело замирает, а разум отключается — тогда она начинает течь, как сок по стволу, как вода по корням. Это не слабость. Это просто другая природа.» Ещё в самом начале наших занятий Ирука-сенсей говорил мне это. Я не задавалась вопросом, почему так — потому что его слова и так были для меня ответом на другой вопрос: почему я так долго восстанавливаюсь после длительных тренировок, почему могу спать сутками, почему так легко теряю сознание. Это постоянно преследовало меня в детстве. И я просто приняла эту информацию как данность. А теперь паззл начинает складываться воедино — ведь он также упоминал, уже спустя много времени, когда я уже не могла связать эти два факта, что чакра у Момои восстанавливалась только во сне. Я вспоминаю все, что знаю. С одной стороны, мысль, что я принадлежу к клану Момои, кажется безумием. С другой — все слова Ируки-сенсея никак не совпадение. Он знал. Точно знал. Но почему это скрывали от меня самой? О, Боже. Я вспоминаю Хаку. Вспоминаю его историю… неужели… мой отец… всё это произошло по той же самой причине? Я чувствую, как сердце начинает колотиться всё сильнее. Что, если отец узнал правду? Что, если причиной смерти мамы была не случайная вспышка безумия? Что, если причиной была её кровь? И по этой же причине он нацелился на меня…

●●●

— Бессонная ночка? — усмешка. — Ничего, скоро отоспишься. Буди Саске-куна. Мы хотим сразиться с ним. Эти трое… это они всю ночь были поблизости. Не зря меня не отпускало это чувство тревоги. На их протекторах символ Скрытого Звука. Значит, это не случайность. Это о них говорил Орочимару. Вот чёрт. Так. Возьми себя в руки. — А почему только с Саске? — спрашиваю я, даже не поведя бровью. Понятия не имею, откуда во мне сейчас столько наглости. — Со мной, боитесь, не справитесь? Не то чтобы я была настолько уверена в себе, но… Эти трое не внушали страха. Особенно после Орочимару, после всего пережитого, они вызывали лишь нервозность — от того, что придётся снова драться, что нас никак не оставят в покое. Наруто и Саске так и не пришли в себя, а тут опять новые неприятности. И мне придётся действовать в одиночку, когда я чувствую собственное истощение. Каждое движение давалось сложнее обычного. Но страха не было. По крайней мере, не перед ними. — Если ты так настаиваешь, — усмехается второй, — тогда я сначала убью тебя, а затем Учиха. Я достаю кунай, готовясь к нападению. Нужно экономить чакру. Налетать с кулаками в открытую — не вариант. Нужно сначала понаблюдать и понять, что они из себя представляют, иначе всё может быть впустую. Хотя и тянуть время тоже не хочется, не уверена, что могу себе это позволить. Парень, после своих слов, срывается с места, уже летит на меня, как вдруг — прямо в воздухе ему прилетает удар, отбрасывая его на землю. Я тут же определяю, кто это — мозг реагирует быстрее на запах, чем глаза на картину того, кто в следующую секунду заслоняет меня собой. Рок Ли. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. Это было действительно неожиданное появление. Мое внимание было настолько захвачено этими тремя, что я даже не обратила внимание на его запах поблизости, хотя внимательно его изучила во время их боя с Саске. — Я же говорил: я всегда буду рядом, если ты окажешься в опасности, — уверенно говорит он, в пол-оборота глядя на меня. — Не вмешивайся, — лишь отвечаю ему я. Я была не в состоянии реагировать на его героизм, не было сил оценивать его слова и поступки, не было сил доносить, что сейчас это не к месту. И не важны его мотивы: искреннее желание защищить или повод показать себя, я не могла ему позволить драться за меня, тем более, за свою команду: за Наруто и Саске. И дело было даже не в том, что мы тут все были соперниками. Я просто не прощу себе, если из-за меня с ним что-то случится. Что бы он там не говорил, что будет защищать меня — мне это не нужно. Он никто мне, а я ему. Пусть забирает свои слова обратно и катится отсюда. — Тебя это не касается, — добавляю я уже с большей твердостью в голосе. — Я вижу, в каком ты состоянии, — говорит он спокойно, оценивая мой потрепанный вид. — Я справлюсь с ними. Просто доверься мне, — он улыбается. Дело не в доверии. Я не хочу быть ему обязанной. Я не хочу нести на себе эту ответственность. Я не хочу испытывать угрызения совести, если что-то пойдет не так. Я не хочу повторения ситуации с Саске. Никто не должен страдать из-за меня и моих проблем. — Нет. Уходи отсюда, — стою я на своем. — Я могу сама за себя постоять. — Достали, — раздаётся раздражённый голос того парня, которого Ли только что впечатал в землю.

●●●

Я вовремя успеваю остановить парня, не позволяя ему нанести ещё один удар Ли. Кажется, ещё бы чуть-чуть, и он бы точно его убил. Блять. Ли. По худшему сценарию происходит именно то, чего я и опасалась больше всего. Я направляю мощное количество чакры в кулак, наношу удар — парня откидывает на несколько метров. Второй тут же подскакивает, собираясь атаковать, видимо, своим звуком. Чёрт. Я ускоряюсь в сторону, но тут же понимаю: девчонка, которая до этого лишь наблюдала, решает включиться в игру. Она так ловко оказывается сзади меня, подло атакуя в спину, что я просто не удерживаю равновесие и падаю, не успевая подняться. Она хватает меня за волосы, пристраивая свою ногу у меня на спине. — Какие мягкие волосы, — она дёргает меня за них, ведя в стороны, продолжая пинать ногой в спину. — Тебе бы стоило больше тренироваться, нежели следить за своим смазливым личиком. Как же меня злит это унизительное действие. Какая глупая оплошность. И какой грязный приём. Схлопотать кулаком в лицо лучше, чем когда тебя так таскают за волосы. Как же это низко. И чёрт его знает, как выпутаться из такой мерзкой ситуации. — Заку, убей этого Саске прямо на глазах у нашей шлюшки. Какая же сука. Тварь, которая наслаждается чужим унижением. Я чувствую, как внутри закипает настоящая, дикая злоба, которая выжигает остатки страха и усталости. Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови, но боли нет. Есть только желание заткнуть её. Раз и навсегда. Она стоит сзади, и я никак до неё не дотянусь. Бить по земле — бестолковая затея. А вот силенок вырваться хватит, но вот моему затылку явно не поздоровится, а с волосами можно будет попрощаться. Волосы. Я достаю кунай из чехла. Какой же абсурд. Всё мои умения, вся моя сила — ничего не стоят, потому что меня просто-напросто схватили за волосы. Никогда не думала, что мои же волосы станут мне помехой. — Глупо. Тебе это не поможет, — она специально дёргает меня ещё раз, подчёркивая своё надменное положение. Это уже не просто злит — прямо-таки выводит из себя. — Ты это о чём? — я смотрю на неё в пол-оборота, насколько позволяет положение. — Ты бы меньше завидовала и лучше бы побеспокоилась за своё поганое личико, по которому я сейчас пройдусь этим кунаем, - я уверена, что ещё никогда моё лицо не выражало настолько злобной улыбки. Я чувствую страх, который промелькнул в ней, а затем — злость. Только сделать она ничего не успевает. Моя злость куда сильнее. Только она впивается в мои волосы с ещё большей силой, секунда — одно движение, и её злость сменяется удивлением. Я резко взмахиваю кунаем, лезвие которого скользит по прядям. Раздаётся сухой хрустящий звук — будто рвётся натянутая ткань. Тяжесть, тянувшая голову назад, исчезает мгновенно. Розовые пряди рассыпаются и медленно оседают на землю. Я чувствую, как холодный воздух касается шеи и затылка там, где раньше были волосы. Её глаза расширяются. Она всё ещё смотрит на зажатый в руке обрезанный хвост, не успевая осознать произошедшее. А я действую быстро, источая свирепость, готовая прикончить её. Я набрасываюсь на неё, хватая за шею левой рукой, а в правой всё ещё сжимаю кунай. Она теряется в моменте, пытается отступить, но я не даю ей ни секунды передышки — резко толкаю её назад, вгоняя в землю. Она падает на спину, и я тут же нависаю сверху. Ярость переполняет меня, я действую на автомате — всё происходит так быстро, что я даже не соображаю, как замахиваюсь правой рукой, чтобы действительно изувечить её лицо. Кунай сверкает в воздухе, готовый полоснуть по ненавистным чертам. Но кое-что происходит. На долю мгновения мою левую ладонь окутывает бледно-розовое свечение — слишком плотное, слишком густое, чтобы быть обычной чакрой. Оно словно прилипает к коже, впивается в неё раскалёнными иглами. Это происходит в долю секунды — быстрее, чем я успеваю моргнуть, быстрее, чем мозг успевает зафиксировать реальность. Чакра обволакивает мою руку, обжигая её, и это так внезапно, так чертовски больно и так отрезвляюще. Рука горит. Я чувствую, как чакра пульсирует, разрастается, вырывается наружу помимо моей воли. Это не похоже на контроль. Это похоже на взрыв, который случился внутри меня, и теперь его не остановить. И я, и девчонка — мы одновременно вскрикиваем. Кунай выпадает из второй руки, а левую я инстинктивно отдёргиваю, пугаясь. Несколько секунд я просто смотрю на собственную ладонь, не понимая, что произошло. Руку жжёт, но не так, как от огня — кожа не покрывается волдырями. Вместо этого чакра будто высушила её изнутри, вытянула всю влагу, оставив после себя безжизненную, стянутую поверхность. И при малейшем движении кожа моментально натягивается и трескается. Одна за другой, трещины появляются десятками: тонкие, как паутина, они разбегаются по тыльной стороне ладони, по пальцам, по запястью. Кровь выступает не сразу — сначала я вижу только тёмные, влажные линии, которые углубляются с каждым ударом сердца. А потом — красное. Оно сочится из каждой трещины, поначалу едва заметно, но с каждой секундой всё стремительнее. Кровь течёт по ладони, капает на землю. Её так много, что не верится, что это просто трещины на коже. — Какого черта?! Что ты сделала со мной?! — Кин орёт в панике, лёжа подо мной. Я перевожу взгляд на неё, пытаясь понять, что я сделала. И понимаю — она не может пошевелиться. Совсем. Дело не в моём весе на её теле — я не держу её, она могла бы скинуть меня в любой момент. Но она не двигается. В её глазах — паника, животный страх, беспомощность. Мне самой становится не по себе, потому что я понятия не имею, что это сейчас было. А в голове сразу всплывает воспоминание — поток чакры, которым я убила отца. Наверное, я бы даже не вспомнила об этом, не связала бы эти события между собой, если бы не Орочимару, который так чётко пробудил во мне эти воспоминания. Черт. Возьми себя в руки, Сакура. Сейчас не до этого. Главное — она больше не представляет угрозы. Я поднимаюсь на ноги и тут же чувствую, как мир идёт кругом. Резкая слабость бьёт по телу. Будто кто-то за одно мгновение вычерпал из меня огромный кусок чакры. Только этого сейчас не хватало. Я поднимаю взгляд на оставшихся двоих. Никто из них тоже не понимает, что произошло. Заку смотрит то на меня, то на Кин. Настороженно. Затем медленно принимает боевую стойку. И именно в этот момент я понимаю, что не уверена, хватит ли мне сил продолжать бой. Но эта мысль исчезает почти сразу, потому что беспокойство вызывает кое-что иное. Запах. Я чувствую запах Саске, только теперь в нём появилось что-то ещё. Что-то чужое и настолько жуткое, что по позвоночнику пробегает холод. В кофе, которым всегда пахнет Саске, добавили что-то инородное. Словно какой-то яд. И самое страшное — этот запах до боли напоминает Орочимару. Он внушает такой же ужас и страх. Я не чувствую в нём Саске. Не того, к которому привыкла. Это словно кто-то иной — хищник, который только что проснулся и ещё не решил, кого убьёт первым. А затем я вижу и самого Саске, выходящего из укрытия. Половину его лица покрывают чёрные символы. Они расползаются по коже, словно живые языки пламени, извиваясь от шеи вверх к щеке и вниз под воротник одежды. Я понимаю — это печать, которую оставил Орочимару. Только теперь она выглядит совсем иначе. Будто пустила корни. Будто проросла внутри него. Но как и почему она так изменилась? Он направляется прямо ко мне, пока все застыли. Я понимаю, что эту ужасающую чакру чувствуют все, дело было не только в запахе, который чувствовала лишь я. Чакра давит. Не запах — сама чакра, тяжёлая, липкая, чужеродная, растекается по воздуху, заставляя каждого в радиусе замереть. Саске останавливается напротив. Так близко, что я могу разглядеть каждую линию этой чёрной печати на его коже. Медленно поднимает руку. Проводит пальцами по короткой передней пряди моих волос. Его прикосновение неожиданно осторожное. Почти нежное. Но от этого становится только страшнее. Потому что глаза у него совсем другие. — Кто это сделал? — он спрашивает спокойным тоном, но под этим спокойствием скрывается что-то настолько опасное, что у меня перехватывает дыхание. И я молчу, скованная страхом перед ним. Смотрю ему в глаза и понимаю, что еще никогда не видела его шаринган так близко — глаза в глаза. Алые глаза светятся среди полумрака леса почти неестественно. Кровавые, горящие, как угли в костре, который не тухнет веками. Внутри каждого глаза медленно вращаются чёрные томоэ, плавно, будто сканируют меня, прожигают насквозь, видят всё, что я пытаюсь спрятать. Мою усталость. Мой страх. Мою беспомощность. Даже то, о чём я сама стараюсь не думать. Я смотрю в его глаза и вижу там силу. Столько силы, что она не помещается в его теле. Она выплёскивается через край, пульсирует в воздухе, давит на плечи, на грудь, на горло. Обычно шаринган Саске вызывал у меня восхищение. Сейчас же он внушал страх. Потому что за этими глазами я больше не видела привычного Саске. Не видела того парня, который спорил с Наруто. Не видела напарника, который прикрывал мне спину. Передо мной стоял кто-то другой. Кто-то, от кого веяло той же древней, животной опасностью, что и от Орочимару. И от осознания этого внутри всё сжималось. — Сакура, — более жестким тоном произносит он. — Я спрашиваю, кто это сделал? — Я это сделал! — кричит Заку. И тут же атакует, вскидывая обе руки вперёд. Клапаны на его ладонях распахиваются, и я вижу, как воздух перед ними начинает дрожать, сжиматься, превращаясь в невидимый снаряд. Он не даёт ни секунды на раздумья — просто выпускает эту массу сжатого воздуха прямо в нас. Звук ударяет первым. Не свист — рёв, раздирающий уши, заставляющий зажмуриться на долю секунды. А затем — удар. Чудовищный, сокрушительный, от которого земля под ногами вздрагивает. Ветки деревьев срываются с мест, земля вокруг взрывается фонтанами грязи, а воздух наполняется пылью и мелкими обломками. Я чувствую, как поток воздуха проносится мимо, едва не задевая нас. Саске подхватывает меня за долю секунды до — и просто ставит на землю, чуть поодаль, точно и спокойно, будто ничего особенного не произошло. А затем исчезает — так резко и быстро, что я тут же бегаю глазами, пытаясь уследить за происходящим. А затем — вспышка. Огненный шар вырывается из пустоты, огромный, ослепительный, заполняя всё пространство жаром и светом. Я зажмуриваюсь на долю секунды, и когда снова открываю глаза — вижу в пламени сюрикены. Но это был лишь отвлекающий манёвр. Потому что в следующий миг Саске оказывается за спиной у Заку. Я даже не видела, как он переместился — только результат. Он стоит вплотную, хватает чужие руки сзади, заламывая их под неестественным углом, и толкает ногой в спину, заставляя согнуться. — Гордишься своими руками? — голос злобный, шипящий, пропитанный ядом. Он давит на чужую спину ногой, одновременно выкручивая руки назад — медленно, с наслаждением, будто проверяет, насколько далеко можно зайти, прежде чем кости не выдержат. Страх ещё больше одолевает меня, когда я вижу, с каким безумством, с какой улыбкой Саске это делает. Он улыбается. По-настоящему, широко, будто ему это нравится. Будто боль, которую он причиняет, приносит ему удовольствие. Это выглядит до ужаса жестоко. Даже понимая, что сама некоторое время назад чуть не сотворила нечто полоумное, эта картина… я не могла смотреть на неё с безразличием. Саске дёргает руки ещё раз — резко, коротко, с тем самым хрустом, от которого у меня внутри все сводит. Затем отпускает. Разжимает пальцы, и тело Заку валится вперёд, безвольно, как мешок с костями, которые больше не держат форму. Саске не смотрит на него. Только слегка подталкивает ногой в спину, добивая. — Остался только ты, — он поворачивается к Досу. — Надеюсь, хоть ты меня развлечёшь. «Развлечешь», — меня передергивает от этого. Нет. Он не в себе. Это не Саске. Это всё печать, всё из-за неё. Не знаю, как и какие грязные вещи она вытаскивает из потемков его души, но… Саске обезумел из-за неё. И надо срочно что-то с этим делать. Я мчусь к Саске, преграждая ему путь. — Хватит, — говорю я, словно пересиливая собственный ком в горле. — Отойди, — слышу лишь холодное в ответ. Он даже не смотрит на меня — смотрит на парня сзади. Он увлечён тем, что делает, поглощён своей целью. Я — просто препятствие на его пути. И мне действительно страшно стоять напротив него сейчас, будто он может навредить и мне, если я буду мешаться. — Я прошу тебя, — мой голос дрожит, — успокойся. И я иду наперекор своему страху. Делаю шаг вперёд, ближе к Саске. Пытаюсь перехватить его внимание. — Я сказал — отойди, — он переводит на меня взгляд плавно, слегка нахмурившись. — А я сказала — успокойся, — вырывается из меня, и я делаю ещё шаг и кладу руку ему на щёку, ровно как он делал это, когда я была не в себе. Тот жест тогда показался мне таким успокаивающим. — Мы уходим, — слышится сзади от Досу. — Они уходят, слышишь? — говорю я, приближаясь к Саске вплотную, заглядывая в его глаза. В их глубине я всё ещё пытаюсь разглядеть его — того Саске, которого знаю. Того, кто прикрыл меня собой на мосту. Того, кто сидел рядом, пока я была без сознания. Того, кто пахнет кофе, а не этим ядовитым, чужим холодом. — Всё кончено. Я не знаю, что стоит добавить, как повлиять на него, какие слова подобрать, кроме этого чёртового «успокойся», чтобы это произошло. Но мне хочется, я должна дать ему понять, что всё в порядке. Потому что я чувствую — ему не достаточно. Он не насытился. И я не нахожу ничего лучше, как обнять его. В детстве, совсем маленькой, до той трагедии… я не сказала бы, что у меня была ласковая семья. Отец и мать — оба довольно сдержанные и хладнокровные. Они никогда не бросались попусту ласковыми словами, почти никогда не говорили «я люблю тебя» и редко выражали тепло через действия. Никто и никогда не сюсюкался со мной. Я вообще не привыкла к физическому контакту. Даже когда Ино в детстве дотрагивалась до моего плеча — мне было неуютно. Если для неё это было обычное, ничего не значащее действие, дружеское, непроизвольное — я всегда чувствовала неловкость и дискомфорт. Но когда случалось что-то плохое, мама всегда обнимала меня. Без слов — она будто не умела подбирать их в тяжёлые моменты, поэтому просто обнимала, давая понять, что всё хорошо. И это всегда успокаивало. Когда я серьёзно болела и плакала от боли — это помогало. Заставляло отвлечься. Я засыпала в её объятиях — таких редких и оттого особенно тёплых. И сейчас, когда я так же не могу подобрать слов, я обнимаю Саске и понимаю — это работает. Я чувствую, как он успокаивается. Как сила печати отступает. Вместе с ней, возвращается и привычный, родной запах кофе. Сначала слабый, едва уловимый, будто сквозь трещину в стене. А потом — всё отчётливее. Тот самый, к которому я привыкла: тёплый и густой, вытесняя чужеродный, ядовитый холод. Я вдыхаю его и чувствую, как страх начинает отпускать. Я уже готова отстраниться, но чувствую, как Саске обмякает. Чувствую это раньше, чем вижу — как напряжение уходит из его тела, как плечи опускаются, как голова тяжелеет. Саске начинает заваливаться вперёд, и я успеваю подхватить его — не резко, а плавно, мягко, принимая весь его вес на себя. Мои руки скользят ему на плечи, поддерживают, не дают упасть. Мы вместе опускаемся на землю. Я сгибаю колени, аккуратно утягивая его вниз, чтобы он не рухнул, а просто осел, обессиленный. И только после отстраняюсь, чувствуя, как его дыхание выравнивается, а дрожь постепенно затихает. — Ты силён, — раздаётся от Досу, и мы оба смотрим на него. Он протягивает свиток «земли», кладёт его перед нами. — Сейчас нам не справиться с тобой. Но если мы встретимся ещё раз, то уже не будем прятаться или убегать. Он ловко закидывает себе на плечи напарников: сначала Заку, который ближе, затем Кин. Уже собирается уйти, но… — Стойте! — кричу я, поднимаясь на ноги. — Кто такой Орочимару? Что он сделал с Саске? — Я не знаю. Нам просто приказали убить его, — отвечает он, даже не поворачиваясь. Я окидываю взглядом Саске, который будто в прострации. Хочется накинуться на него, спросить, всё ли в порядке, но я вспоминаю о Ли, который всё так же валяется без сознания рядом с нами, и выбираю проверить первым его — ускоряюсь к нему, но мне преграждает дорогу Неджи. Я почти вздрагиваю от его резкого появления передо мной. А возле самого Ли опускается на корточки Тен-Тен. Они всё это время были поблизости и наблюдали — понимаю я. Их запахи уже давно смешались с окружающей обстановкой, и я даже не заметила их во время боя. — Я могу помочь ему, — говорю я, чувствуя, что обязана это сделать. — Не нужно, — холодно отвечает брюнет. — Лучше помоги себе и своей команде. Неджи переводит взгляд на Ли — без эмоций, будто перед ним не товарищ, а просто объект, который нужно доставить в безопасное место. Медленно наклоняется, закидывает руку Ли себе за плечо, приподнимает. Тело Ли безвольно свешивается — рука болтается, голова падает на грудь. Неджи даже не поправляет её. Просто разворачивается, делая знак Тен-Тен. Оба стремительно уходят, отталкиваясь от земли чакрой, и в следующий миг исчезают из виду. Я понимаю, что рядом больше никого нет. Ни чужих запахов. Ни враждебной чакры. Только лес. Тяжёлый запах влажной земли, сломанных веток и гари, оставшейся после техники Саске. Всё действительно кончилось. Я медленно выдыхаю. Всё напряжение, державшее меня последние сутки, будто разом наваливается на плечи. Ноги становятся ватными. Хочется прямо сейчас рухнуть на землю и больше не двигаться. Оборачиваюсь. Саске уже поднялся на ноги. Невозмутимо, словно несколько минут назад не ломал человеку руки, он поднимает свиток «земли», который оставил нам Досу, и убирает его в подсумок на бедре. Затем направляется ко мне. А я больше не вижу смысла стоять. Я опускаюсь прямо на землю, ноги подкашиваются — не от слабости, от облегчения. Ещё один выдох, и я чувствую, как напряжение, которое держало меня всё это время, наконец отпускает плечи, спину, шею. Саске подходит ближе и без лишних слов опускается рядом. Несколько секунд молчания. Лес вокруг начинает казаться удивительно тихим после боя. Я уже собираюсь спросить, как он себя чувствует, но слова так и не успевают сорваться с губ. Потому что Саске вдруг берёт меня за левую руку. Я вздрагиваю от неожиданности, пока он молча разворачивает мою ладонь к себе тыльной стороной — той самой, окровавленной. Недолго смотрит, но ничего не спрашивает. Кровь уже успела подсохнуть. Тонкие тёмно-красные дорожки въелись в кожу, забились между линиями на ладони и вокруг костяшек. Несколько трещин выглядели глубже остальных. Края ранок потемнели, а сама кожа вокруг них стала сухой и болезненно натянутой. Свободной рукой он открывает подсумок и достаёт небольшой свёрток с медицинскими принадлежностями: рулон бинта и маленький пузырёк с лечебным раствором. И почему-то от этого мне становится неловко. Это такая мелочь. Просто трещины на коже. Ничего опасного. Ничего, что не заживёт само. Так зачем? После всего, что произошло сегодня, это вообще выглядит смешно. Саске едва стоит на ногах. Наруто всё ещё без сознания. Мы чудом остались живы после встречи с Орочимару, а потом ещё и отбивались от шиноби Звука. На фоне всего этого моя ладонь — такая мелочь, что о ней даже думать не стоит. Саске вымотан. Я чувствую это по его запаху. Или, как теперь понимаю, по чакре. Запах кофе не такой насыщенный, как обычно, а будто разбавленный водой, что говорит о его слабости, истощении. И от этого становится ещё более неловко. Он отвинчивает крышку пузырька и смачивает кусок ткани. Когда прохладная жидкость касается повреждённой кожи, я невольно морщусь. Щиплет. А Саске продолжает. Аккуратно стирает засохшую кровь, осторожно очищает каждую трещину. Так, словно занимался этим сотни раз. Мне становится не по себе. Не потому что больно — потому что неправильно. Слишком близко. Чуждо. Я не тот человек, о котором нужно заботиться. Мои ранения можно переждать. Перетерпеть. Не обращать внимания. Они не настолько важны, чтобы кто-то тратил на них время. Особенно сейчас. Особенно он. Мне хочется сказать, что всё нормально. Что не стоит тратить на это бинты. Что лучше бы он занялся собой. Но слова почему-то застревают в горле. Потому что, несмотря на всё внутреннее сопротивление, его прикосновения удивительно осторожны. И какая-то предательская часть меня понимает, что мне приятно. Приятно, что кто-то проявляет ко мне внимание. Приятно, что кто-то беспокоится за меня. Настолько приятно, что от этого становится ещё более неловко. Неприятное жжение постепенно начинает стихать. Саске убирает пропитанную антисептиком ткань и принимается за бинт. Он медленно оборачивает его вокруг ладони, захватывая запястье, плотно, но не туго. Слишком аккуратно. Слишком старательно для человека, который сам нуждается в отдыхе. Бинт ложится ровными слоями, скрывая потрескавшуюся кожу, и когда он закрепляет кончик — я чувствую облегчение. Не потому что рана болит, а потому что эта близость, этот чужеродный уход наконец заканчиваются. — Спасибо, — лишь тихо говорю я, отводя руку. Очевидно, Саске уже успел прокрутить и обдумать все произошедшее с нами, пока обрабатывал мне руку, потому что почти сразу, он спрашивает меня, не позволяя вновь наступить молчанию между нами: — Почему он назвал тебя Сакура Момои? — Потому что, кажется, он знает обо мне больше, чем я сама о себе, — честно говорю я. Я уже не сомневаюсь, что это не ошибка и не ложь. Но рассказывать о своих выводах не хочется. Точно не сейчас. Слишком много вопросов остаётся. — Он ведь и тебе что-то говорил? Это ведь не было случайностью, верно? — Я тоже так думаю. — Саске ненадолго выдерживает паузу, а затем говорит. — Пообещай кое-что. Пусть произошедшее останется между нами. — Почему? — искренне не понимаю я. — Я хочу дойти до конца. Пообещай, что хотя бы до окончания экзамена ты никому не расскажешь о том, что случилось. О печати. Наруто тоже. Я напрягаюсь, обдумывая. Его просьба мне не нравится. Орочимару явно не был простым участником экзамена. И даже не понимая всей сути происходящего, ясно одно — ничего хорошего его появление и оставленная им печать не сулили. Скрывать это все точно не стоит. С другой стороны, я уже хорошо знаю Саске — его упрямство в некоторых вещах не уступает упрямству Наруто. Для него важен этот экзамен. И если так подумать… что уже может произойти? Хуже уже случившегося — точно ничего. Уж до конца экзамена потерпеть можно. — Я никому не скажу ровно до тех пор, пока вижу, что ты в порядке. Если тебе снова будет больно или печать выйдет из-под контроля — я сообщу об этом при первой же возможности. — Договорились, — соглашается Саске. — Кстати, о Наруто. Я чувствую, как его запах, который всё это время был тихим, спокойным, погружённым в какую-то странную безмятежность, начинает оживать. Не резко — плавно, будто кто-то медленно размешивает мёд в тёплой воде. Подсолнухи, травы, смолы — всё это возвращается, наполняя пространство привычным, тёплым ароматом. Я смотрю на укрытие в ожидании, когда парень выйдет. И что ему говорить? Через несколько секунд Наруто действительно появляется: растрёпанный, бледный, грязный — но живой и очень даже здоровый. Уж точно целее нас обоих. Он смотрит на нас, и в его лице тут же читается беспокойство. — Сакура! — он чуть ли не летит к нам, ошарашенно глядя на меня. — Что произошло? Где тот парень? Он резко опускается на колени прямо перед нами, такой взбудораженный, что атмосфера сразу меняется: вся та усталость, напряжение, тяжесть, что висели в воздухе, вдруг отступают, будто он принёс с собой глоток свежего ветра. — Всё в порядке, Наруто, — лишь говорю я, не желая ничего рассказывать и объяснять сейчас. — Всё закончилось. — Но что с твоими волосами? Это он сделал? — Вообще-то, это сделала я. — Что? — недоумевает Наруто. — Это правда? — уточняет Саске, внимательно глядя на меня. Я киваю ему. — Но почему? — продолжает спрашивать Наруто. — Как выяснилось, длинные волосы очень мешаются в бою, — я непроизвольно хмурюсь, вспоминая этот неприятный момент. — Подумала, что самое время для смены стиля.