Ambivalence

— В этом чемпионате вы главные звезды. Огромная арена, заполненные до краёв трибуны, тысячи зрителей, съехавшихся посмотреть на наши бои со всех уголков мира. Когда я собственными глазами вижу этот азарт, горящий в чужих взглядах, когда понимаю, что для большинства происходящее здесь — всего лишь развлечение, меня воротит. Зрители сидят в нетерпении, делают ставки. До начала первого боя ещё есть время, но трибуны уже гудят как растревоженный улей. Можно услышать, что большинство интересует бой Саске и Гаары. Они ждут его с брызжущими из глоток слюнями. Ждут красивой драки, красивой крови, красивой победы. Всё остальное их не интересует. Нам говорят, что это демонстрация силы деревни. Что это вопрос престижа, дипломатии, военной мощи. Но стоит один раз посмотреть на лица людей вокруг, чтобы понять: для большинства это просто зрелище. Цирк. Арена, на которой мы должны удовлетворять чужую жажду крови, чужое любопытство и желание увидеть, как кто-то победит, а кто-то проиграет. И сколько среди этих тысяч зрителей действительно способны оценить мастерство шиноби? Сколько приехали сюда изучать техники, анализировать тактику, сравнивать уровень подготовки разных деревень? Каге. Несколько джоунинов. Возможно, ещё горстка специалистов. Остальным плевать на все это. Им просто нужно представление. Как же это отвратительно. — В расписании произошли небольшие изменения. Проверьте своих противников, — проктор финального поединка выставляет перед нами список с боями. Я внимательно смотрю: для меня изменений нет. Я как должна была выступать против Канкуро, так и осталось. — Саске еще не пришел, что делать? — интересуется Наруто. Я совру, если скажу, что меня не беспокоит отсутствие Саске. Мы не виделись с того раза в храме Нара, и я не удивлюсь, если за этот месяц могла что-то пропустить и даже не узнать об этом. — Если он не появится к началу своего боя, то будет дисквалифицирован. Но несмотря на своё беспокойство, где-то глубоко внутри жила и другая надежда — что Саске не появится. Потому что его противник чертовски пугал меня. Я завидовала беспечности остальных — тому, что никто не чувствовал того, что чувствовала я, находясь рядом с Гаарой. От его чакры веяло чем-то тяжёлым и больным. Она ощущалась как запах старой крови, въевшийся в одежду настолько глубоко, что его уже невозможно отстирать. Как сырость заброшенного подвала, где слишком долго держали что-то мёртвое. Дышать рядом с ним в буквальном смысле становится тяжело из-за мерзости его запаха, а внутри разрастается инстинктивное беспокойство, будто вот-вот произойдет что-то неотвратимое. — Итак, правил нет. Драться будете, пока один из вас не погибнет или не признает свое поражение. Первый бой: Узумаки Наруто и Хьюга Неджи.

●●●

Когда уже кажется, что продолжать бой бессмысленно, когда я уже ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы Наруто сдался — лишь бы не пострадал ещё сильнее, происходит нечто невероятное. Его окутывает рыжая чакра, мощная и концентрированная. И как тогда, в Лесу Смерти, я чувствую, как его запах меняется. Но тогда запах был пропитан гарью и пеплом — запахом пожара, который вырывается из-под контроля, когда кто-то поджигает сухое поле и огонь пожирает всё на своём пути. Теперь я понимаю, это была ярость: слепая, дикая, необузданная, которая не знала, куда себя деть. А сейчас все иначе — я чувствую лишь мускус. Тяжёлый, густой, животный. И крови — но не чужой, не пролитой в бою. Своей. Той, что бежит в его жилах и напоминает о том, кто он на самом деле. От нее не веет мраком, как, например, от Гаары. И всё это окутано чем-то древним, первобытным — будто сам лес, сама земля, сама природа вдруг выдохнули и наполнили пространство этим запахом. В прошлый раз запах был хаотичным, сейчас он ровный. Наруто не борется с этой чакрой — он держит её под контролем. Я чувствую это. Она не вырывается наружу помимо его воли, как тогда, когда он бился со змеем. Она течёт из него, как вода из родника, как дыхание, как часть его самого. Он принял её. И она приняла его. Несмотря на то, что эта чакра давит своей силой и пугает своим животным происхождением, которое проскальзывает в её аромате, я смотрю на Наруто, излучающего уверенность в себе, и верю тому, что вижу. И он побеждает. Он действительно побеждает Неджи — одного из самых сильных и умных бойцов на этом экзамене. Того самого человека, который ещё недавно едва не убил Хинату, и которого никто из присутствующих не ожидал увидеть проигравшим. И когда вся арена взрывается аплодисментами и восторженными криками, когда я вижу, а главное, чувствую — какой радостью вспыхивает Наруто, внутри меня что-то предательски дрожит. Дрожит от того, насколько я рада за него. От того, что он добился того, о чём так долго мечтал: внимания, признания. Заслуженного. Когда-то я сама про него думала: «Как можно стремиться к чему-то, не делая для этого ничего?». Как же я ошибалась. Он делал. Всё это время. Просто я не умела смотреть достаточно внимательно. Теперь я вижу — Наруто становится все сильнее и сильнее. И сейчас, когда я смотрю на него, мне кажется, что возможно все. Надо лишь постараться. — Сакура-тян! Я победил! Победил! — он сам не может нарадоваться своей победе, когда поднимается к нам на место ожидания. — Ты молодец, Наруто, — я искренне улыбаюсь, когда говорю это. Самой не верится, что мысль о его победе заставляет меня испытывать такую лёгкость внутри. Будто его радость — заразная, тёплая, живая — перетекла в меня и растеклась по груди, согревая что-то внутри. И глядя на его сияющее лицо, я вдруг понимаю, почему люди так любят делиться счастливыми моментами с другими. — Когда экзамен закончится, сходим отпраздновать? — Конечно, сходим, — соглашаюсь я и вижу, как в глазах Наруто что-то проблестнуло. Он замирает на мгновение, будто не веря своим ушам, будто я сказала что-то настолько неожиданное, что его мозг отказывается это обрабатывать. А потом — улыбка. Широкая, от уха до уха, а глаза вспыхивают еще ярче. Подсолнухи, которыми от него всегда пахнет, вдруг становятся теплее, насыщеннее. Будто кто-то разбудил их. Будто они распустились. В этом аромате нет ни усталости, несмотря на только что прошедший бой, ни привычной суеты, которая обычно сопровождает каждое его движение. Только солнце. Только поле, залитое светом. Только чистая, искренняя радость. И от этого запаха внутри становится легко и спокойно. Я невольно продолжаю улыбаться в ответ, даже не думая сдерживаться. — Только ты тоже не проигрывай! — Разве я могу? А сейчас… время боя Саске. Которого все еще нет. И от этих мыслей улыбка уже меркнет. — И чем он только думает? Может, вообще решил не приходить? — вставляет Шикамару. — Что за глупости? — не соглашается с ним Наруто. — Он обязательно придет. Это действительно не похоже на Саске. Он никогда не опаздывает. Никогда. А сейчас речь идёт о его бое. Он ждал этого момента. Готовился. Тренировался до изнеможения. Он не мог просто так пропустить это. И всё же его нет. Я пытаюсь убедить себя, что ничего страшного не произошло. Что он просто задерживается. Что Какаши втянул его в какую-нибудь тренировку и потерял счёт времени. Какаши это как раз свойственно — опаздывать. Я невольно даже начинаю бегать глазами по зрителям на арене, зацепившись за эту мысль — есть ли среди них Какаши? Но не могу быть уверенной наверняка, даже когда не нахожу его — всё-таки людей слишком много, как и ароматов, среди которых, даже если бы Какаши был, я бы не почувствовала его. И чем дольше тянутся минуты, тем хуже получается верить собственным мыслям. Неприятное чувство медленно скручивается где-то под рёбрами. Оно не кричит, не бьёт тревогу — просто давит, тихо и настойчиво, как ожидание плохих новостей. — К сожалению, один из участников следующего боя опаздывает, — раздается от Генмы. — Поэтому мы переносим этот матч, а пока начинаем следующий! Итак, следующий матч! Канкуро и Харуно Сакура! Спускайтесь. — Черт, — раздается от Канкуро, и я непроизвольно смотрю на него, прежде чем спуститься. Я чувствую, как что-то в нем промелькнуло. Что-то, что я не могу разобрать, не могу дать этому названия. Но его чакра колыхнулась от эмоций. По запаху его чакра почти незаметная, она не заявляет о себе, как у некоторых. Не пытается заполнить собой пространство. Она — как поверхность пустыни, которая кажется неподвижной, но знаешь, что под ней что-то есть. Тяжёлый песок, осевший на всём, сухое дерево и масло. Запах терпеливый, сдержанный, выжидающий. Но когда объявили наш бой, его чакра дрогнула. Не резко, не громко — будто по этой неподвижной поверхности пробежала рябь. Это не злость и не страх: не появилось никаких кислых или горьких нот. Может, это тревога или беспокойство? Но с чего бы? Канкуро производил впечатление человека, который заранее уверен в своей победе. В любом случае, мне остается лишь догадываться. Чакра дрогнула и успокоилась тут же, передав его эмоцию лишь на секунду. Это не что-то, что поселилось в нем, не что-то, что засело в его мыслях. — Я сдаюсь, — говорит он, и это выводит меня из колеи.

●●●

Как страх Канкуро проявляется в его чакре, я узнаю, когда появляется Саске. И причина этому страху мне ясна, ведь я тоже его чувствую. Гаара. При виде Саске в нем просыпается настоящая жажда убийства. Настолько острая, что казалось, воздух вокруг него становится плотнее, а с каждым его вдохом в нём разрастается что-то тёмное, нечеловеческое, отчего по коже ползет липкое ощущение опасности. Запах гнили становится гуще, словно кто-то открыл крышку давно запечатанного склепа. Мускус хищника — животный, горячий — смешивается с чем-то кислым, предвкушающим, почти голодным. И в этой смеси ясно проступает желание уничтожить, стереть, разорвать. Оно поднимается из самой глубины его чакры, как песок, который внезапно приходит в движение после долгого затишья. Когда он проходит мимо меня, направляясь к лестнице, я не двигаюсь. Мне страшно находиться рядом с ним, настолько, что дыхание замирает на полпути, а тело становится чужим, непослушным, словно кто-то выключил все рычаги управления. Каждая клетка внутри меня кричит: не двигайся, не дыши, не привлекай внимания. Когда он отдаляется, я сжимаю кулаки и смотрю на Саске на арене. Он что-то говорит Наруто рядом, как всегда — спокойный и невозмутимый, даже не подозревая, что сейчас перед ним будет не просто противник. Перед ним будет сама смерть. Он не знает, на что идёт. Он не чувствует того, что чувствую я. Он не видит Гаару так, как вижу его я — как нечто первобытное, что жаждет его крови. Я чувствую, как ногти впиваются в ладони, и пытаюсь убедить себя, что Саске справится. Что он сильнее. Что он готов. Но тревога не уходит. Она остаётся где-то под рёбрами, тихая, настойчивая, и я не могу от неё избавиться. Бой начинается — и Саске не просто держится. Он превосходит все мои ожидания. Его движения быстрые, как у Ли. Нет, даже быстрее. Его тайдзюцу отточено до предела, а скорость, с которой он задевает Гаару раз за разом, заставляет меня на мгновение поверить, что он может победить. За месяц достичь такого прогресса… это невероятно. Но даже когда песок не успевает за ним, даже когда Гаара вздрагивает от очередного удара, тревога не отпускает меня. Она остаётся где-то в груди, потому что я знаю: одним тайдзюцу Гаару не одолеть. Саске может быть быстрее, сильнее, точнее — но пока песок не остановлен, пока этот монстр дышит, бой не закончен. Саске атакует снова и снова, и в какой-то момент Гаара уходит в «абсолютную защиту» — песок обволакивает его со всех сторон, превращаясь в плотный кокон. Но Саске все равно бьёт — в ответ песок выбрасывает острые шипы, от которых Саске не успевает уйти — они оставляют глубокие порезы по всему его телу, задевают даже лицо. Повсюду проступает кровь. Он отступает на шаг, тяжело дыша, перегруппировывается, и я вижу в его глазах — он не собирается останавливаться. Этот кокон явно невозможно пробить ударами, какими бы сильными они не были, но Саске пробует снова: пытается найти слабое место, в то время как песок становится только плотнее, непроницаемее. А затем он делает то, что заставляет меня затаить дыхание. Всех присутствующих. Он отступает, набирает скорость, разгоняется, и в его руке начинают собираться искры — сначала слабые, потом ярче, громче. Я слышу этот звук — тысяча птиц, кричащих в унисон. Чакра молнии концентрируется в его ладони, и я вижу, как воздух вокруг начинает дрожать, искажаться, будто сама реальность не выдерживает этой силы. Чидори. То самое, которое раньше использовал Какаши-сенсей. Он научил этому Саске. Он бросается вперёд, и я почти не вижу его — только вспышку чакры, которая загораживает его самого, и грохот, который разрывает воздух. Чидори пронзает «абсолютную защиту» Гаары, но никакого чувства облегчения не следует. Вначале рука Саске будто застревает в песке, а затем, когда он все-таки выдергивает ее, за ним что-то тянется, что-то напоминающее животную лапу с когтями. С когтями. Песок ли это вообще? — Это же «его» рука, — я слышу, как Канкуро говорит это, и его страх выдает не только чакра, но и сам голос. Этот же страх сидит и в Темари. Ее чакра, обычно сухая, горячая, как ветер пустыни, становится колючей, тревожной, словно воздух перед песчаной бурей. Полынь в её запахе становится горше, острее. И даже Саске. Я почувствовала, что даже он все-таки испугался. На долю секунды его чакра колеблется. Кофе, которым от него всегда пахнет, будто смешивается с чем-то кислым, резким — страхом, который пробивается сквозь его спокойствие, прежде чем он снова берёт себя в руки. Кокон распадается, и появляется Гаара. Он ранен. Но я не успеваю ни удивиться этому, ни восхититься — в следующую секунду я замечаю, как в воздухе начинают кружиться белые перья, пульсирующие чужой, враждебной чакрой. Гендзюцу. Но откуда? Зачем? Я сразу складываю печать тигра. «Кай» — и иллюзия рассеивается, как утренний туман. Чужая чакра отступает, оставляя после себя тревожное ощущение. — Пошли, — слышится от Темари, и они с Канкуро спрыгивают вниз, к Гааре. В голове вопрос: «какого черта происходит?», а глаза разбегаются в поисках ответа на него. Я замечаю, как на Хокаге сзади нападает… Кадзэкаге? Люди на трибунах падают один за другим, как скошенные колосья. Кто-то ещё пытается бороться со сном, но веки тяжелеют, тела обмякают. Воздух наполняется криками и стонами. Тех, кто развеял гендзюцу, начинают атаковать ниндзя в масках, появляющиеся из ниоткуда — из толпы, из-под трибун, словно они ждали только сигнала. Слышен звон металла, крики, чьи-то приказы, но с моего места слов не разобрать — всё сливается в один гулкий шум. Среди тех, кто ещё стоит на ногах, я замечаю Какаши и Гая. Они не растеряны — они уже в бою. Какаши отбивает атаку какого-то ниндзя быстрыми и точными движениями. Также и Гай рядом с ним в этот момент сбивает с ног противника. Я делаю глубокий вдох и выбираю ускориться к ним. Лучше быть рядом с теми, кто знает, что делать в этом хаосе. Приземляясь возле трибун, вдруг понимаю: запах Саске отдаляется. Как и троицы из Песка. Я оборачиваюсь на арену. Их действительно уже нет. — Сакура, — Какаши резко оказывается рядом со мной. Я оборачиваюсь и вижу, как прямо передо мной он вонзает кунаи в двух ниндзя, которые, видимо, собирались атаковать меня. А я и не заметила. Чёрт. Когда вокруг столько запахов, сливающихся в одну гремучую смесь, толку от того, что я чувствую чужую чакру — никакого. В этом хаосе тысячи ароматов переплетаются, накладываются друг на друга, создавая плотный, непроницаемый клубок. Я могу выделить нити знакомой чакры, но чужая в такой толпе просто тонет, растворяется, теряется среди десятков других. Чакра вокруг меня повсюду и преимущество моей особенности теряется. Что же. Нужно работать над своей реакцией. — Что происходит? — спрашиваю я, когда вражеские ниндзя падают, а Какаши выпрямляется передо мной. — Нет времени объяснять. Там Наруто и Шикамару, освободи их от гендзюцу, — отдаёт он приказ. — У вас будет задание класса «А».

●●●

«Вы должны отправиться за Саске, догнать его и остановить». Нужно было сразу идти за ним, черт. Раздражало время, потерянное впустую. Мой контроль чакры позволял мне развивать скорость, недоступную большинству генинов — и я могла бы догнать Саске сама в разы быстрее, чем в компании остальных. Но без Паккуна я не представляла в каком направлении двигаться. — Я пойду вперед, — не терпя возражений, сказала я и ускорилась, уже когда самостоятельно почувствовала запах Саске. Только вот, это уже не был его чистый запах, печать снова дала о себе знать. Запах Гаары рядом с ним стал намного сильнее, намного отчетливее. Не думала, что его чакра может внушать еще больший ужас, но именно это я и чувствовала, приближаясь к ним. Не знаю, что будет меня ждать, когда я столкнусь с ним, но я понимала: нельзя опять дать страху взять верх. Я должна побороть его. Обязана. Всё происходит в доли секунды. Первым я замечаю Саске: он лежит, явно не в состоянии двигаться. Слышу рёв Гаары. Вижу, как он бросается на него. Внутри щёлкает — и я уже лечу навстречу. Рывок, ускорение, чакра в кулаке — удар попадает в цель, отбрасывая Гаару на расстояние.        Я приземляюсь возле Саске, тут же проверяя его состояние. — Ты как? — спрашиваю я, цепляясь взглядом за метку, распространившуюся по его телу. Видно, что дела плохи. Черт. Нужно немедленно отступать. «Тебе не стоит переживать об этом», — вспоминаю я слова Какаши. Ну да, как же. По-моему, причин для беспокойства достаточно. И в ответ мне — лишь кашель с кровью. Я тут же применяю ниндзюцу, косясь в сторону Гаары. Он уже поднялся и смотрит на нас. Только сейчас я могу нормально рассмотреть его, и увиденное поражает меня. Его животный запах взят не из пустоты. Он буквально стал походить на какое-то животное. Хотя, скорее на монстра. Левая половина его лица вздувается уродливыми трещинами, словно под кожей что-то пытается выбраться наружу. Песок облепляет плоть живым панцирем, и граница между человеком и тем существом, которое живёт внутри него, начинает исчезать. Один глаз остаётся прежним — холодным, светло-зелёным. Но второй уже не принадлежит человеку. Склеру залило чернотой, и в ней, как желтый уголь, горит узкий вертикальный зрачок. Из перекошенного рта стекает слюна, зубы обнажены в зверином оскале. Он смотрит с голодом и яростью. — Сдохни! — разъяренно кричит он и летит на нас со стремительной скоростью. От этого крика внутри всё скручивается в тугой узел. Но деваться некуда. Я поднимаюсь, загораживая собой Саске, собираю чакру в кулак, уже собираюсь контратаковать, уже готова замахнуться, но… Его огромная чудовищная конечность с когтями смыкается вокруг меня раньше, чем я успеваю сделать хоть что-то. Она размером почти с меня — сжимает мое тело, толкнув к дереву, не позволяя ни пошевелиться, ни вздохнуть. Сам Гаара даже не двигается с места — эта форма чудовища стала больше, длиннее, будто песок продолжает расти, поглощая его. Песчаная материя сдавливает моё тело с каждой секундой всё сильнее и сильнее, становится тяжело дышать. В отчаянии, я выпускаю чакру из своих ладоней. Черт его знает зачем, черт его знает, как это мне поможет и поможет ли вообще, но я цепляюсь за одну единственную мысль — чем бы ни было это существо, в нем течет чакра. Вдруг, это сработает, как тогда…? Воздух кончается. Лёгкие сжимаются, рёбра начинают ныть, а перед глазами темнеет. Я чувствую, что ещё чуть-чуть — и я потеряю сознание.

●●●

Перед глазами — очертания моей комнаты. Ощущение собственной постели — слишком мягкой, слишком тёплой, слишком живой для того, кто чувствует себя мёртвым внутри. На прикроватной тумбочке — будильник. Дата на нём опять спешит на пару дней с последнего раза. И снова — ломота во всём теле. В очередной раз. В очередной раз я понимаю, что мир ушёл вперёд без меня, а я снова провалилась в эту чёрную пустоту, из которой не могу выбраться. В голове проскальзывают последние воспоминания — обрывки: крик Гаары, песок, сжимающий рёбра, темнота перед глазами. И первый вопрос, который застревает в голове — почему? Почему это снова происходит? Я ведь толком ничего не сделала! Я почти не тратила чакру! Не сражалась до полного истощения. Не доводила себя до предела. Так почему опять? Почему я опять была без сознания столько времени? Да, меньше, чем в прошлый раз — два дня. Но всё-таки. Толком ничего не сделала. Действительно. Тоже мне, наследница легендарного клана. Среди всего этого хаоса — я ничего не смогла. А теперь снова лежу здесь. Одна. И понятия не имею, что произошло и происходит за этими стенами. Внутри что-то неприятно давит на солнечное сплетение. Точно. Я помню это чувство. Когда Ино приходила ко мне — она ведь никогда не уходила сразу — могла сесть по ту сторону двери и вести долгий монолог. Буквально говорить обо всем подряд, зная, что я ее слышу, пытаясь добиться от меня чего-то, какой-то реакции. Рассказывала какую-то бессмыслицу о том, что произошло в академии, что случилось у нее, просто говорила-говорила и говорила. Именно тогда, сидя по другую сторону двери от неё, по мне впервые ударило осознание одной простой вещи — этот мир существует без меня. Пока моя жизнь будто остановилась — чужие продолжали биться. И это осознание ударило по мне глухой болью, потому что я зацепилась за мысль: каждый из нас живёт своей жизнью. Своей, в которой у каждого свой путь, на котором в любой момент может произойти что угодно. Твоя жизнь может в миг разрушиться. Но это только твоя жизнь. А там, снаружи, всё по-прежнему. Я — всего лишь крошечная частица чего-то бесконечно большого. Настолько маленькая, что исчезни я вовсе — ничего не изменится. Никто не собьётся с шага. Никто не потеряет направление. Мир просто продолжит существовать так, будто меня никогда в нём и не было. И из-за этих мыслей оградиться ото всех хотелось ещё сильнее. Не хотелось лезть в чужую жизнь, в которой всё прекрасно без меня. Не хотелось портить ее своим присутствием. Не хотелось становиться для кого-то проблемой, обузой, причиной для беспокойства. И не хотелось, чтобы кто-то лез в мою жизнь — пустую, выцветшую, лишённую смысла. Которая… вообще не нужна. Моя смерть, моя боль, моё существование — для этого мира ничего не значат. Я не оставлю следа. Я не изменю ничего. Я просто… есть. Но если меня не станет — всё останется таким же. Тишина, которая наступит после меня, не нарушит ничьего покоя. Хотелось исчезнуть. Не быть. И сейчас… сейчас я чувствую то же самое. Ту же липкую, тянущую пустоту внутри оттого, что где-то там — течет жизнь. Жизнь, в которой я лишняя. Потому что все, что я делаю лишено смысла. Почему я вообще выжила? Тогда? Сейчас? Я поворачиваюсь на бок, подтягивая колени к груди, сворачиваясь в калачик. Каждая клетка тела отдает болью при малейшем движении, но, честно говоря, так все равно. Поболит и перестанет. Я натягиваю одеяло выше и чувствую, как сухая кожа на руках натягивается при сгибании пальцев. Смотрю на свои ладони. Кожа стянута, неестественно бледная, местами шелушится, и когда я пытаюсь сжать пальцы, многочисленные трещины расходятся еще сильнее, но крови почти нет — только сухая, белая, мёртвая кожа, которая, кажется, никогда уже не станет прежней. Мои руки. Руки, которыми я ничего не могу сделать. Которые беспомощно падают на одеяло, не в силах даже сжаться в кулак. Такие же сломанные и бесполезные, как сама я. Ну и черт с ним. Хочется уснуть и не проснуться. Я лежу и смотрю в стену. В голове пустота. Ни мыслей, ни желаний. Ни злости, ни надежды. Просто пустота. И в этой пустоте я почти растворяюсь, почти перестаю чувствовать своё тело, почти исчезаю, когда… Слышится стук в дверь. В первый раз — совсем легкий. Во второй уже настойчивее. Странно, но я совсем не чувствую никакого запаха. Не знаю, кто стоит за дверью. А если это Наруто или Саске? Если это кто-то из них? Мысль возникает сама собой. И тут же заставляет меня открыть глаза чуть шире. Я ведь не знаю, что с ними. В порядке ли они? После всего, что случилось, я даже не знаю, живы ли они. Ломота в теле никуда не делась. Она всё ещё сковывает плечи, рёбра, каждую мышцу, отказывающуюся слушаться. Но внутри, где ещё секунду назад была только пустота, появляется что-то другое. Беспокойство. Требовательное, настойчивое, не терпящее возражений. Мне нужно убедиться, что они живы. Что с ними всё в порядке. Что они не лежат где-то в крови, пока я здесь позволяю себе исчезать. Эта мысль впивается в грудь острее любой боли и не даёт закрыть глаза. Я медленно сажусь, чувствуя, как каждый сантиметр тела ноет и сопротивляется. Но я отчетливо понимаю, пусть я не могу встать ради себя. Не могу найти ни одной причины подняться ради самой себя. Ни одной. Но ради них… ради них я могу. Стиснув зубы, я заставляю себя подняться. И слышу, как входная дверь открывается. На секунду становится даже тревожно. Тревожно, что кто-то входит в мою обитель, в мой мир. Туда, где я привыкла прятаться ото всех. Тревожно, что я не чувствую того, кто это. В тишине, царившей в доме, каждый звук отдаётся гулко — шаги, скрип половиц, лёгкий стук закрываемой двери. В этом доме, где обычно не бывает никого, кроме меня, кажется, даже воздух замирает, когда кто-то переступает порог. Я слышу, как незваный гость останавливается внизу, а затем — шаги. Медленные, тяжёлые. Я выхожу из своей комнаты, опираясь рукой о дверной косяк. И вижу Саске. Он поднимается по лестнице — бледный, уставший, с тенью, залёгшей под глазами. Но живой. Он живой. Он здесь. И в этот момент внутри меня что-то отпускает. Та тяжесть, что давила на грудь, рассеивается, оставляя после себя только лёгкое, тёплое облегчение. Не счастье. Не радость. Просто тихое, почти незаметное чувство, которое я не могу назвать иначе, как «живой». Он живой. Мысль простая, как дыхание, но она наполняет меня чем-то тёплым. Когда он поднимает голову и смотрит на меня, его взгляд меняется. В нём нет привычной холодной уверенности. В нём нет даже той обычной сдержанной невозмутимости, за которой он прячется. Он смотрит на меня — и я вижу, как его глаза тускнеют. Как плечи чуть опускаются. Как он смотрит на мои руки, на моё лицо, на то, как я держусь за косяк, чтобы не упасть. И в этом взгляде — не жалость, нет. Что-то другое. Понурость. Словно он видит меня и не знает, что сказать. Я так теряюсь от этого взгляда, что решаюсь первая произнести хоть что-то. — Что ты здесь делаешь? — Какаши-сенсей велел проведать тебя и, если потребуется, разбудить, — говорит он, останавливаясь рядом со мной. — Зачем? — вырывается у меня. Раньше никого не волновало подобное. Я лежала без сознания раз за разом, и никто не трогал меня. Я просыпалась сама, когда организм был готов. Никто не приходил, не проверял, не ждал. А теперь он здесь. И это странно. — Скоро начнутся похороны. — Похороны? — переспрашиваю я, и в груди снова что-то стреляет. — Чьи? — Третьего Хокаге. Я молчу. Слова застревают где-то в горле. Хокаге мёртв. Эта мысль отказывается укладываться в голове. Что вообще произошло? Как много успело случиться, пока я лежала здесь? — А Наруто? — тут же спрашиваю я то, что интересует меня больше всего. — Он в порядке? — В полном. — Какаши? — Тоже. Я не сдерживаю облегчённого вздоха. Я рада знать, что хотя бы мои близкие в порядке. — Я так понимаю, очнулась ты недавно? — Саске смотрит на меня, потом переводит взгляд на мою одежду — ту же, что была на мне, когда я потеряла сознание. Мятую, грязную, с пятнами крови и песка. В этот момент во мне просыпается ещё одно непривычное чувство: неловкость. Я вдруг осознаю, насколько плохо я выгляжу. Раньше мне никогда не было дела до подобного. Я столько раз представала перед Саске в грязи, в крови, взять хоть экзамен на чуунина — мы все были в ужаснейшем состоянии. И понятное дело, что всем было плевать на такие вещи. Но сейчас, когда он стоит так близко, когда я вижу, как его взгляд скользит по моей одежде, по спутанным волосам, по тёмным кругам под глазами… мне становится не по себе. Эта понурая тревога в его взгляде — я ее причина. И мне не нравится это. Не нравится, что он видит меня такой — разбитой, сломленной, неспособной привести себя в порядок из-за своих слабостей. — До начала церемонии есть около часа, — говорит он, и его голос становится чуть мягче. — Хорошо, — кратко отвечаю я, понимая, что у меня есть время. Я уже готова повернуться, чтобы взять чистую одежду из шкафа, прежде чем отправиться в ванную, но боль в теле дает о себе знать — я непроизвольно дергаюсь от малейшего движения. Саске тут же подмечает это и слегка придерживает меня за плечо. И только в этот момент я снова начинаю чувствовать его запах. Кофе. Тёплый, густой, живой — он окутывает меня, проникает сквозь усталость, напоминает, что я всё ещё здесь. Что я все еще жива. Я не хочу, чтобы он убирал руку. Но я делаю шаг, стараясь стоять прямо. — Я справлюсь, — говорю я. — Подожди меня внизу. Саске колеблется мгновение, потом кивает и отпускает моё плечо.

●●●

Когда я выхожу из ванной, на кухне пахнет едой. На столе меня ждёт тарелка омлета — горячего, свежего, такого, от которого идёт пар и щекочет ноздри. Саске сидит за столом, даже не смотрит на меня, уставившись куда-то в сторону, будто ему вдруг стало невероятно интересно изучать мою кухню. Хотя изучать там, по сути, нечего. Обычная кухня, как у всех. Разве что на подоконнике стоит одинокий, давным-давно засохший цветок в старом горшке. Я смотрю на омлет и не знаю, что сказать. Неожиданно. И приятно. Настолько приятно, что я даже не сразу понимаю, как реагировать. Я не привыкла к тому, чтобы кто-то готовил для меня. Тем более необычно, что это сделал он. И это простое, обыденное действие — поставить передо мной тарелку — вдруг кажется чем-то большим, чем просто еда. Но только я тянусь к стулу, чтобы отодвинуть его и сесть за стол, я вижу свою ладонь. Кожа покраснела. Вся поверхность ладоней и пальцев — неестественно яркая, воспалённая, будто я держала руки в кипятке. Трещины, которые до душа были просто сухими и белыми, теперь снова налились красным. Кровь проступает из каждой царапины — тоненькими алыми нитями, которые сочатся медленно, но упрямо. Это похоже на обветренную кожу, которая трескается от холода, но здесь — в сотню раз хуже. Вся моя ладонь покрыта этой паутиной из трещин, и каждая из них сейчас болит. Не сильно, не остро — просто ноет, тянет, напоминает о себе, хотя я уже почти научилась это игнорировать за прошедший месяц. И я бы проигнорировала это снова, но я понимаю насколько мерзко это выглядит. И я не хочу, чтобы Саске это видел. Я отвожу руку и направляюсь к одному из навесных шкафчиков. Достаю аптечку, ставлю её на кухонную тумбу и открываю. Стоя спиной к Саске, я беру ватку, смачиваю её антисептиком и провожу по ладони. — Как умер Хокаге? — спрашиваю я, не оборачиваясь. Голос звучит ровнее, чем я чувствую себя на самом деле. — Его убил Казекаге? Засохшая кровь смешивается с влагой, и ватка быстро набухает, наливаясь красным. Я стираю, пока кожа не становится чистой — насколько это вообще возможно при таком количестве трещин. — Нет. Это сделал Орочимару. — Орочимару? — я встревоженно переспрашиваю, слегка оборачиваясь. Снова он? — Но как? — Я не знаю всех подробностей, Сакура, — говорит он ровно. — Знаю только то, что официально объявили. Орочимару убил Казекаге и притворился им во время экзамена. Деревня Скрытого Песка не была виновной — их использовали. Саске поднимается со своего места, направляясь ко мне. Я уже невольно напрягаюсь с этого. — Что с твоими руками? — спрашивает он, голос звучит тверже. Я беру бинт в этот момент, начиная перевязывать первую руку. — Все в порядке, — лишь говорю я. — А Гаара? Что с ним? — Наруто победил его. — Наруто? — удивленно переспрашиваю я, непроизвольно останавливаясь и поднимая на Саске взгляд. Как это возможно? Как Наруто смог одолеть Гаару? Это чудовище, от которого разило смертью? Я вспоминаю ту рыжую чакру, которая окутала его в бою с Неджи. Тот животный запах мускуса и крови. Даже понимая, что Наруто сильнее, чем кажется… Насколько же он сильный? Кажется, мы не знаем о Наруто слишком многого. — Наруто, — сухо говорит Саске, подтверждая. В его запахе кофе появляется что-то новое. Что-то острое, чуть горьковатое, почти колючее. Я не могу понять, что это. Не страх. Не тревога. Не злость. Это… какая-то новая нотка, что-то, что я еще не чувствовала от него раньше, поэтому не могу найти названия и объяснения этому. А по его лицу эмоций не разобрать. Я пытаюсь додумать, догадаться, но Саске снова переводит взгляд на мои руки, и запах вновь становится ровным, будто этого и не было. Он перехватывает бинт из моей второй руки, заканчивая перевязывать мне первую. Я смотрю, как его пальцы двигаются быстро, но аккуратно — без спешки, но с той уверенностью, которая говорит о привычке к таким вещам. Не останавливаясь, он берёт мою вторую руку, разворачивает её ладонью вверх и также начинает обматывать бинт начиная с запястья. — И всё-таки, что произошло с твоими руками? Это ведь не в первый раз. Его голос звучит ровно, без давления, но я чувствую, как в его запахе появляется что-то новое. Не та острая нотка, что мелькнула при упоминании Наруто. Другая. Более тёплая, но при этом тревожная. Кофе становится глубже, тяжелее, будто он настоялся дольше обычного, но в нём проступает что-то, чего я не могу назвать. Он не повышает голос, не спрашивает с требованием, но его пальцы на мгновение замирают на моём запястье, и я чувствую это. Беспокойство. Тихое, сдержанное, но настойчивое. Я не знаю, как назвать его иначе, но оно есть — и оно касается меня. Я снова поднимаю на него взгляд, пока он смотрит на мои руки, на бинт, который уже почти закончил накладывать, и я вижу, как его взгляд становится тяжелее, сосредоточеннее. Он ждёт ответа. Я понимаю, что у меня нет причин что-либо скрывать от него. Я понимала это и ранее, просто это казалось не чем-то важным, чтобы тратить время на объяснения. — Своей чакрой я могу воздействовать на чужую чакру. И не только на неё: на тело и разум тоже. В книге есть упоминания, что Момои могли направлять свою чакру в других людей, но, естественно, без подробностей. Это должно быть прямое воздействие. В книге, которую дал мне Саске, рассказывалось, что такое чакра, о ее происхождении. О том, что первый Момои жил рядом с Персиковым Древом — уникальным растением, которое выросло на месте падения капли чистой чакры. Древо не было разумным, оно просто существовало и источало чакру в пространство. Он дышал воздухом, пропитанным чакрой Древа, пил воду из его корней, спал в его тени. Годы такого соседства изменили его. Его тело адаптировалось к чужеродной энергии, впитало её, научилось с ней жить. А когда он ушёл, его дети уже рождались с этой способностью. Момои стали теми, кто не просто использовал чакру, они стали ее источником, потому что впоследствии они стали передавать чакру другим людям, пробуждая в них спящую энергию. А уже со временем чакра распространилась по миру, люди научились смешивать свою энергию самостоятельно. — Тогда, на втором этапе экзамена, именно это я и сделала, но непроизвольно. Я обездвижила Кин своей чакрой. И весь прошлый месяц я училась «выпускать» ее. Я думала, это будет легко, ведь контроль чакры — единственное, в чем я хороша, но… нет. Когда я пытаюсь выпустить ее, я совершаю ту же ошибку, что и вы раньше — расходую много лишнего, не в состоянии контролировать поток. И моя чакра… Не будет заносчивым, если я скажу, что она слишком мощная? Она обжигает меня. Когда я училась медицинскому ниндзюцу, оно далось мне легко. Чакра текла ровно, послушно, без сопротивления. Я не задумывалась о том, как именно это работает — просто делала. Как дышала. Как двигалась. Техника была чем-то внешним, тем, что я могла взять и применить, как готовый инструмент. Мне нужно было только направить чакру правильным потоком — и всё получалось. Но выпустить свою чакру — напрямую, без техники, без посредников — оказалось совсем другим. Вся моя жизнь — это контроль. Я научилась сжимать чакру в кулаке, направлять в ноги, концентрировать в кончиках пальцев. Я привыкла дозировать, рассчитывать, не давать ей выходить за пределы. А выпустить её — значит отпустить контроль. Позволить ей течь не по каналам, а свободно. Это было страшно. Это было непривычно. Когда я пыталась, чакра била ключом, рвалась наружу, как вода из прорванной плотины. И обжигала меня. — Почему ты не использовала ниндзюцу сразу после этого? Саске заканчивает перевязывать мою вторую руку. Последний слой бинта ложится ровно, он аккуратно закрепляет его, и только после этого отпускает мою ладонь. Я смотрю на свои перевязанные руки, когда отвечаю ему. — Я упорно пробовала снова и снова, — говорю я, и в голосе проскальзывает горечь. — И так, пока не расходовала всю свою чакру, после чего просто отключалась. Просыпалась — и снова пыталась. Сейчас уже нет смысла что-то залечивать, там и так всё в шрамах. Я поднимаю голову. Он молча смотрит на меня, и я не могу понять, что скрывается за этим взглядом. Жалость? Осуждение? Сочувствие? Нет… ничего из этого. Просто внимательность. Будто он пытается понять не мои слова, а меня саму. — Тебе нужно поесть. Я киваю ему в ответ, направляясь к столу. Саске садится напротив, смотрит в окно, не говорит ни слова. — Спасибо, — говорю я тихо, прежде чем взять палочки. Он лишь коротко угукает в ответ, скрестив руки на груди, и продолжает смотреть в окно, будто там что-то невероятно интересное. Но я чувствую, как в его запахе, в этом ровном, спокойном кофе, на мгновение появляется что-то тёплое. Лёгкое, почти незаметное, как солнечный луч, который пробивается сквозь облака. Оно исчезает так же быстро, как появляется, но я успеваю его уловить. И внутри меня что-то откликается — мягко, невесомо. Я невольно улыбаюсь, сама того не замечая. Ему приятно. Это простое, тёплое чувство, которое он не скажет вслух, но я чувствую. Омлет уже остыл, но есть хочется так, что я почти не чувствую вкуса — просто глотаю кусок за куском. Я то и дело украдкой смотрю на Саске. На его профиль, освещённый тусклым светом из окна. На его руки, скрещённые на груди. На его спокойное лицо, которое ничего не выражает, но почему-то кажется мне таким родным. Даже не верится, что когда я открыла глаза сегодня — мне не хотелось жить. Что, правда, единственное, о чем я думала — как бы провалиться в эту чёрную пустоту и не просыпаться. А теперь… теперь я сижу за столом, ем омлет, который Саске приготовил для меня, и внутри меня разливается какое-то теплое чувство. Перед глазами неожиданно всплывает лицо Хаку. «Ты ведь знаешь эту боль, верно? Ни о чем не мечтать. Быть никому не нужным. Боль пустой жизни», — спросил он тогда. И я отрицала. Я говорила себе, что нет, что я сама выбрала такую жизнь, сама оградила себя ото всех, сама решила, что мне никто не нужен. Что мне не больно. Но это было ложью. Ложью, в которую я свято верила. Но боялась себе в этом признаться, потому что признать боль — значит признать, что тебе кто-то нужен. Что ты способен привязаться. А привязанность всегда заканчивается потерей. А теперь я понимаю, что привязалась. К Саске. К Наруто. Я нашла в них отдушину. Как Хаку нашёл её в Забузе. Тогда мне казалось это неправильным, что весь смысл его жизни заключался в Забузе. Я не понимала этого. Не понимала, как можно поставить другого человека выше самого себя. Но разве я сейчас не такая же? Все началось с глупых колокольчиков. Уже тогда я подумала, раз мне это не важно, то почему бы не сделать это для них? А сейчас это переросло из простого «для них» в «ради них». Только ради них я встала сегодня, когда услышала стук в дверь. Когда поняла, что это может быть один из них. Когда внутри, там, где ещё секунду назад была только пустота, вдруг появилось это настойчивое беспокойство. Потому что они — единственное, что имеет значение в моей жизни. Единственное, ради чего я готова двигаться, даже когда всё внутри кричит «не надо». И всё равно я ловлю себя на мысли, что видеть причину жизни в других людях — это страшно. Потому что, если они уйдут, что останется? Та же пустота, которую я так боялась. И от этой мысли внутри становится холодно. Но я не могу перестать. Я уже не могу сделать вид, что мне никто не нужен. Потому что это неправда. И я больше не хочу врать себе. Если рядом есть люди, ради которых хочется жить, значит, всё наконец-то становится правильно. Ведь они никуда не денутся. Правда?