Ambivalence

Надо мной — знакомый белый потолок. Моя комната. Шторы задёрнуты, но сквозь щель пробивается солнечный свет — утро, уже довольно яркое. Я заставила себя повернуть голову. На прикроватной тумбочке стоит будильник. Старый, пластиковый, с выцветшей зелёной кнопкой сверху. Я смотрела на него несколько секунд, прежде чем цифры сложились в осмысленную картину. Девятое. Экзамен закончился шестого. Значит, прошло три дня. Три дня, которые просто исчезли из моей жизни. Голова гудит, в висках пульсирует, тело отказывает слушаться. Как же я себя ненавижу в такие моменты. Беспомощную. Сломленную. Не способную даже сесть без того, чтобы комната не поплыла перед глазами. Сколько ещё? Сколько раз я буду просыпаться вот так — разбитая, пустая, без сил? Сколько раз буду смотреть в потолок и считать дни, которые потеряла? Я закрыла глаза, попыталась дышать ровно. Не помогает. Тело ломит — глухо, равномерно, будто каждую кость сдавливали тугими тисками и не отпускали. Позвоночник ноет, плечи затекли, шея не поворачивается без хруста. Даже лежать больно — просто лежать и ничего не делать. Но встать сил нет. Я застряла где-то посередине, в этой тягучей, липкой немощи, из которой не знаю, как выбраться. Почему это происходит? Моё сознание отключается до тех пор, пока чакра полностью не восстановится. Организм не спрашивает — он просто вырубает меня, как выключатель, и не включает обратно, пока резервы не заполнятся. Час, день, три дня — неважно. Ему нужно, чтобы я спала. И я сплю. Беспомощная, безвольная, выброшенная из собственной жизни. Но тело не принимает такого долгого онемения. Пока я лежу без движения, мышцы атрофируются, суставы деревенеют, кровь застаивается. А когда я наконец просыпаюсь — меня встречает боль. Каждое движение — через «не могу». Каждый шаг — через хруст и ломоту. Тело забыло, что оно живое, пока сознание отсутствовало. А сознание не вернётся, пока тело не накопит чакру. И это замкнутый круг, который не даёт мне спокойно жить. Раньше меня это не беспокоило. Подобное было редкостью. Но теперь… Теперь я понимаю, что это будет повторяться. Снова и снова. Каждый раз, когда я истрачу чакру до предела — а как шиноби я буду истрачивать её постоянно. Это моя природа. И я не уверена, что справлюсь. Я не уверена, что хочу справляться с этим. Лежать днями, выпадать из реальности, терять время, которое могла бы потратить на тренировки, на развитие, на то, чтобы стать сильнее. Да на что угодно, в общем-то. А мне остается просыпаться разбитой, когда другие уже сделали несколько шагов вперёд. Чувствовать, как тело ноет от бездействия, и знать — это только начало. Дальше будет хуже. Я не хочу привыкать к этому. Не хочу смиряться. Не хочу каждое утро начинать с мысли: «Сколько дней я потеряла на этот раз?» Но выбора у меня нет. Либо я принимаю это и двигаюсь дальше, либо… что? Перестаю быть шиноби? Возвращаюсь в свою нору и снова прячусь от мира? Нет. Я уже не та девочка, которая сидит в темноте и боится открыть дверь. Но и не та, которая может просто встать и идти, не оглядываясь назад. Я где-то посередине. И это, наверное, самое страшное. Я повернулась на бок, подтянула колени к груди. Может, если поспать ещё немного, всё пройдёт. Может, если поспать ещё немного, я проснусь другой. Сильной. Нормальной. Или хотя бы просто живой. Но сон, конечно же, уже не идет, боль дает о себе знать, и не остается ничего, кроме как встать. Сначала я просто сажусь — медленно, с трудом, опираясь на дрожащие руки. Голова идёт кругом, в глазах темнеет. Я замираю на несколько секунд, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Потом спускаю ноги с футона и давлю на стопы — пол холодный. Я поднимаюсь. Держась за край тумбочки, за спинку стула, затем за стену — без разницы, за что. Главное — не упасть. Ноги ватные, колени подгибаются, но я стою. Дышу. Снова темнеет перед глазами, но я не закрываю их — просто жду, пока зрение вернётся. И делаю шаг. Потом второй. Тяжело. Я выхожу в коридор, держась за стены. Ванная в конце — всего несколько шагов, но сейчас это расстояние кажется бесконечным. Снимаю одежду, отбрасываю в сторону. Забираюсь в душ. Вода сначала оказывается ледяной, заставляя вздрогнуть всем телом, потом постепенно теплеет. Я стою, опустив голову, и слушаю, как капли разбиваются о кафель — монотонно, ровно, будто отбивают ритм. Вода течёт по волосам, по лицу, по шее, скользит по плечам и спине. Тепло медленно проникает в затёкшие мышцы, разгоняет застоявшуюся кровь, вытягивает из тела тупую ломоту. Кажется, будто вместе с водой с меня смывается тяжесть последних дней. Плечи постепенно опускаются. Только сейчас я понимаю, насколько была напряжена всё это время. Даже во сне. Даже без сознания. Я прислоняюсь лбом к прохладной плитке и закрываю глаза. В голову лезут мысли о прошедших прожитых днях, об экзамене, обо всём, что на нём произошло. Ничего хорошего, собственно. Всё это было сплошным сумасшествием: Орочимару, его печать, оставленная Саске, рассказ Хокаге о том, что экзамен — замена войне. Отборочный тур для всей этой показухи, на котором столько пострадавших. Хината, которая чуть не умерла от руки Неджи. Рок Ли, пострадавший от Гаары… Один его вид внушал ужас. Я чувствовала это кожей, каждой клеточкой — в нём было что-то неправильное. Что-то дикое, нечеловеческое. И теперь Саске должен будет выйти против него на арене в третьем этапе. Справится ли он? Саске. Где он сейчас вообще? Все еще в больнице? Как он себя чувствует? А Наруто? А Какаши? После отборочного тура я хотела поговорить с ним, но он не дал такой возможности. Свалил все на то, что мне нужно отдохнуть, а поговорим после. Из душа я выхожу чуть живая, но хотя бы не разваливаюсь на части. И тут же желудок напоминает о себе — так остро, что на секунду перехватывает дыхание. Мог бы и потише возмущаться. Я и так в курсе, что давно не ела. В холодильник даже не заглядываю — и так ясно, что там пустота. Если что-то и оставалось, это точно есть уже нельзя. Захожу на кухню лишь чтобы сделать несколько жадных глотков воды. Быстро натягиваю чистое, выхожу на улицу, жмурюсь от солнца и плетусь к ближайшей палатке за жареной куриной котлетой. Сую продавцу монеты, отхожу к лавочке и ем почти не жуя, просто глотая куски, чтобы унять эту противную, сосущую пустоту внутри. После еды становится чуть легче. Не хорошо — просто терпимо. Голова всё ещё гудит, но ноги уже не такие ватные. Я решаю не возвращаться домой. Нужно проверить остальных. По пути к больнице взгляд останавливается на цветочном магазине Яманако. Старый, знакомый — я помню его витрину ещё с детства. Я замираю на секунду, смотрю на вывеску, на горшки с цветами на пороге, на приоткрытую дверь, из которой тянет ароматом гладиолусов — чакра Ино. Ноги не идут дальше. Сердце колотится где-то в горле, а ладони противно потеют. Внутри — целый ураган, с которым я не знаю, что делать. Потому что я хочу зайти. Правда хочу. После экзамена, после техники, после того, что она увидела в моей голове… она теперь знает. Знает, почему я исчезла. Почему не открывала дверь. Почему строила стену. И это — повод. Самый настоящий, самый честный повод сделать шаг навстречу. Сказать такое простое: «прости», которое столько лет стояло у меня комом в горле. Но я не могу пошевелиться. Стою, смотрю на дверь, пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Страх приращивает подошвы к тротуару, превращает ноги в камень. А если она не захочет меня видеть? Если скажет «уйди»? Если посмотрит так, что я пойму — между нами всё? Я неуверенно делаю шаг назад. Потом второй. Разворачиваюсь, чтобы уйти, потому что легче снова сбежать, чем решиться. — Сакура. Голос — негромкий, беззлобный. Просто имя. Я замираю, не в силах обернуться. Слышу, как Ино выходит на порог. — Ты в больницу? — спрашивает она. Спокойно. Словно ничего не было. Словно не я была причиной, по которой в последнюю нашу встречу она сидела на земле с залитыми слезами глазами. — Да, — выдыхаю я, медленно разворачиваясь. — Я с тобой. Подождешь? Хочу выбрать цветы для Саске-куна. Её «подождешь» звучит так легко, будто между нами не было этих лет. Будто мы всё ещё те девчонки, которые возвращались из академии одной дорогой. И от этого слова внутри разливается что-то тёплое. Не счастье. Для счастья слишком рано. Скорее осторожное облегчение. Будто между нами ещё осталась ниточка, которую можно не обрывать окончательно. И, наверное, впервые за очень долгое время мне хочется за неё ухватиться. — Конечно, — отвечаю я раньше, чем успеваю засомневаться. Она скрывается за дверью магазина, а я после секундного колебания захожу следом. Внутри пахнет цветами, свежей зеленью и влажной землёй. Тот самый запах, который я помню ещё с детства. Ничего здесь не изменилось. — Можешь себе тоже выбрать, — бросает Ино, не оборачиваясь, разглядывая вблизи розы, выбирая, видимо, какую получше. — Думаю, Саске-куну будет приятно. Я смотрю на неё. На её руки, которые перебирают цветы, на её профиль, на то, как она стоит — чуть склонившись над стеллажом. И замечаю, как она двигается. Как при каждом наклоне её плечи слегка напрягаются, как она переводит дыхание чуть дольше, чем нужно. Она не показывает это специально, но я вижу и сразу понимаю причину этому — сломанное ребро. Внутри что-то неприятно сжимается, ведь я понимаю — это моя вина. В очередной раз я причинила ей боль. Еще и такую, которая будет напоминать о себе каждый раз, когда она делает вдох. «Извини», — думаю я, но не произношу вслух. А ведь могла бы. Наконец-то. Но сейчас это тоже кажется неправильным. Ино ведь делает вид, что всё в порядке, говорит так, будто ничего не было. И поэтому не хочется поднимать эту тему. Будто если я попробую сделать это — дёрну за ту самую ниточку — и могу ошибиться, могу потянуть слишком сильно, могу разорвать её. Поэтому я молчу. Но внутри, глубоко, я чувствую, как эта тяжесть оседает где-то уже под моими рёбрами, смешиваясь с тем, что я и так долго носила в себе. Я смотрю на множество цветов, предстающих передо мной. Розы, гвоздики, какие-то мелкие белые соцветия, названий которых я не знаю. Мне никогда даже не приходило в голову покупать кому-то цветы. С Ино все понятно. Ей нравится Саске — и это ее способ сделать ему приятно. А мне… с чего бы мне нести ему цветы? Зачем? Это кажется странным. — Не знаю, — отвечаю я. — Наверное, не стоит. Ино не настаивает. Просто пожимает плечами и продолжает выбирать. А я смотрю на неё и вдруг вспоминаю Ли. Он там, в больнице. После того, что с ним сделал Гаара. После того, как он закрыл меня собой, когда я не просила. Я так и не поблагодарила его, так и не помогла ему ничем. После всего, что он сделал. Возможно, цветок — смешной способ сказать спасибо. Это так мало. Но это хоть что-то. Я подхожу к стеллажу и долго смотрю на десятки цветов, выставленных рядами. Если честно, я понятия не имею, как их выбирают. Для меня все эти названия ничего не значат. Я не знаю, какие цветы дарят друзьям, какие — близким людям, а какие считаются подходящими для больницы. Наверное, Ино могла бы часами рассказывать об этом, но спрашивать сейчас об этом не хочется. Поэтому я просто бегаю глазами, пытаясь выбрать что-то визуально подходящее: не броское, но и не что-то такое, за что будет стыдно. И в какой-то момент взгляд сам цепляется за небольшие белые нарциссы. Их множество растет за деревней: жёлтые, белые, живые, даже когда вокруг всё высохло. Как Ли. Стоял, не сдавался, даже когда должен был упасть. Наверное, поэтому мой выбор падает на них. — Я все же возьму два, — говорю я и тянусь к цветкам в горшке. Раз уж все-таки решилась, тогда уж возьму обоим. — Не принято дарить чётное количество, — говорит Ино. Она выпрямляется — и я замечаю, как она на мгновение замирает, как её рука на секунду прижимается к боку, будто внутри что-то отдаётся тупой, ноющей болью. — Четное число цветов дарят только на похороны. Говорят, чётное число — завершённое. Замкнутое. Поэтому его связывают со смертью. А нечётное — наоборот, символ продолжения жизни. Я невольно морщусь. Странные всё-таки у людей традиции. Будто количество лепестков или цветов способно что-то изменить. Но, судя по спокойному тону Ино, для неё это настолько очевидная вещь, что объяснять приходится разве что ребёнку. — Буду знать, — отвечаю я. — Но я хочу взять один для Ли, а второй уже для Саске. — Для Ли? — Ино искренне удивляется. — Вас, разве, что-то связывает? — Он очень помог мне во время экзамена. — Ты уже слышала? — говорит она, теряя уверенность в голосе. — О чем? — Говорят, он так тяжело ранен, что не сможет больше быть шиноби. Слова падают как камни. Что-то неприятно сжимается внутри. Я знаю, что это не моя вина. Его покалечил Гаара. Не я. Гаара, у которого вместо чакры — смерть, а вместо дыхания — песок. Но внутри всё равно разрастается противное чувство, которое я не могу назвать иначе, чем виной. Потому что до этого он закрыл меня собой. Потому что ввязался в бой, хотя мог не ввязываться. Потому что он был там — а я стояла и смотрела. И вместе с этим приходит жалость. Такая тяжёлая и беспомощная, что становится трудно дышать. Потому что он не заслужил этого. — Я не знаю, правда это или нет, — быстро добавляет Ино, будто чувствуя, насколько меня это задело. — Просто слышала разговоры. Я опускаю взгляд на белые цветы в своих руках. Теперь они кажутся ещё более жалкой мелочью. Когда мы выходим из магазина, слова уже не находятся. Мы некоторое время идём в полной тишине, и я чувствую, как меняется запах гладиолусов, исходящий от Ино. Обычно он тонкий сам по себе — едва уловимый, чистый, с лёгкой свежестью, как трава после дождя или сухой летний ветер. Но сейчас в нём появляются новые нотки. Что-то кислое, терпкое — как зелёное яблоко, которое ещё не созрело. И немного горечи, сухой, как полынь. Такой же аромат исходил от нее тогда, на экзамене, когда она взяла мою руку со страхом в глазах. Я смотрю на неё. Ино идёт, опустив голову и не поднимая глаз, одна рука перекрещивает тело, держится за вторую. И я убеждаюсь — это страх, который я могу почувствовать в ее духовной энергии. Видимо, оставшись со мной наедине в этой давящей тишине, ее мысли возвращаются к тому, что произошло, а вместе с этим и эмоции — непроизвольно или нет — я не знаю. Но я уверена: она действительно чувствует страх, находясь рядом со мной. Мне становится душно. Не от воздуха — от осознания. Она боится меня. Она боится того, что увидела. Тех образов, которые влезли в её голову без спроса. Той ночи, которая теперь врезалась в её память так же глубоко, как в мою. И мне снова стыдно. До тошноты. До кома в горле. И хуже всего то, что я её понимаю. Если бы я сама увидела подобное в чужой голове, меня бы тоже это напугало. Мне хочется сказать, что всё в порядке. Что она может не бояться. Что я не причиню ей вреда. Но слова застревают где-то в горле. Потому что после всего, что она увидела, я и сама не уверена, поверила бы на её месте таким словам. «Если я буду сражаться с тобой серьезно, мне хватит секунды, чтобы убить тебя», — и зачем я тогда ей это сказала? Какая же дура. Нужно что-то сказать. Нужно как-то отвлечь её, разорвать эту давящую тишину, в которой её страх разрастается. Но слов нет. Язык прилипает к нёбу, мысли путаются, а всё, что приходит в голову, звучит фальшиво. Я делаю глубокий вдох и просто начинаю говорить — о чём угодно, лишь бы слышать свой голос, лишь бы заполнить пустоту. — Что значат нарциссы? — говорю я первое, что приходит в голову. Ино смотрит на меня с лёгким удивлением, потом переводит взгляд на цветы в моей руке. — Нарциссы? — переспрашивает она. — Их обычно дарят тем, к кому испытывают уважение. Или тем, кто, — она замолкает, подбирая слова, — кто очень важен для тебя, но не в романтическом смысле. Ещё они означают «возвращение». Будто ты говоришь человеку, что хочешь снова быть рядом. Или надеешься, что он вернётся. — Ну, — протягиваю я, задумчиво, — почти удачно выбрала. — Это только притча, — добавляет Ино. — В конце концов, цветы — это просто цветы. Важно то, с чем ты их даришь. — А розы? — я смотрю на цветок, который выбрала Ино. — Смотря какие. — В смысле? — У каждого цвета своё значение. Красные — любовь, белые — искренность, жёлтые — дружба… Хотя на самом деле люди постоянно спорят, что именно означает тот или иной цветок. — Удобно, — хмыкаю я. — Всегда можно придумать подходящее объяснение. — Именно. Ино улыбается. Коротко, но искренне. И я замечаю, как меняется её запах. Кислые нотки страха уходят, полынная горечь тает. Вместо них появляется что-то тёплое, едва уловимое — как свежий хлеб или сухая трава под солнцем. Я не знаю, как это назвать. Может, покой. Может, надежда. А может… — Ты же знаешь, что я люблю Саске-куна? — и смотрит на красную розу в своей руке. Мне вот интересно, а в нашей академии была хоть одна девчонка, которая не была в него влюблена? Все сходили по нему с ума, насколько я помню. Он проходил мимо — и все тут же шептались, какой он восхитительный. Я понимаю, откуда это бралось: он действительно наделен внешностью и умом, но что насчет характера? Я помню, как даже в детстве, он словно понимал, насколько хорош — был горд собой. «Холодный, высокомерный, уверенный в своём превосходстве» — вот, что я помнила о нем, когда встретила его снова, уже когда мы стали генинами. Сейчас, я понимаю, вероятно, такое было воспитание. Наследник великого клана Учиха должен вести себя соответствующе. Но когда я смотрела в детстве со стороны на него и на Ино, которая бегала за ним, как глупенькая — это выглядело отталкивающе. Жалко. Я бы чувствовала себя униженной на ее месте. Я никогда бы не стала бегать за человеком, который явно показывает, что ему нет до этого дела. — Я не была уверена, что твоя детская влюбленность переросла во что-то большее, но теперь знаю. — Вы очень сблизились с тех пор, как стали работать в одной команде. — Верно, — соглашаюсь я, чувствуя какое-то «но» за этим. — Он тебе нравится? — спрашивает Ино, а я и не знаю, что ей ответить, теряясь с такого вопроса. Задумываюсь. Нравится ли мне Саске? Что это вообще значит? Как понять, нравится тебе человек или нет? Когда объявили, что мы будем в одной команде, мысль об этом меня очень удручала. Тогда я могла абсолютно точно сказать — нет, он мне не нравится. Я была уверена, что мы не сработаемся. Считала его высокомерным и заносчивым. До сих пор помню, как он назвал Наруто балластом. Как по мне — это было низко. Такие моменты подкрепляли мысль, что он ставит себя выше других. Но со временем я поняла, что это не так. Может, ему и свойственна некоторая высокомерность, но хороших качеств в нём намного больше. Сейчас, думая об этом, я понимаю — моё отношение к Саске изменилось после миссии в Стране Волн. Он спас мне жизнь — конечно, после такого начинаешь смотреть на человека по другому. Но дело было не столько в этом, сколько в том, что тогда я начала понимать его лучше. «Серьёзно думаешь, что я смогу позволить товарищу умереть?» — наверное, каждый благородный шиноби должен думать так. Но одно дело — думать, и совсем другое — сделать. А он сделал. При том, что «благородство» — совсем не то слово, которое ему подходит. Ведь я не уверена, волнует ли его на самом деле такое понятие, как товарищеский долг. Ведь в его действиях никогда не читалось такой вещи как «долг». Каждый раз он действовал не потому что должен был: будь то мелочь — поданный стакан воды или что-то большее — он сам, загородивший меня собой от врага. Мы столько прошли вместе, что после каждой ситуации в голове откладывалось: он проницательный и рассудительный; он беспокоится и заботится, даже если показывает это по-своему. И сколько раз рушилась его холодность — столько же раз рушилась и моя. Ино назвала меня засохшим сорняком. И я была полностью согласна с ней в тот момент, потому что именно такой я чувствовала себя многие годы. Но сейчас, обдумывая то, чем я живу, обдумывая себя в компании Саске и Наруто, я понимаю — с ними я не такая. Появились вещи, которые волнуют меня. Появились люди, за которых я беспокоюсь. Наша команда номер семь. Саске и Наруто. Так разве ответ не очевиден? — Да, — я отвечаю Ино с большой паузой. Я вижу ее огорченную реакцию и недоумеваю. Разве я сказала что-то плохое? А потом вспоминаю — после чего она спросила меня об этом. — Как человек! — тут же резко вставляю я. — Не в романтическом плане! Прости, я просто задумалась. Ведь первое впечатление о Саске было неприятное, но сейчас… Сейчас я знаю точно, что он тот, на кого я могу положиться и кому могу довериться. Очевидно, это значит, что он нравится мне.

●●●

Ни Саске, ни Ли в палатах не оказывается. Медсестра говорит, что Саске покинул госпиталь еще вчера, хотя не оправился. И тут я вспоминаю: «В южной стороне, за деревней. Ты найдешь нас», - сказал мне Какаши в нашу последнюю встречу. Найдёшь нас — не «меня», а «нас». Как будто он уже знал, что Саске тоже будет там. Как будто знал, что мне потребуется несколько дней на восстановление. И говорил так спокойно, будто уверен, что я догадаюсь, где конкретно. Будто он знает, что мне не нужны координаты. Будто уверен, что я найду. И он прав. Я найду. За деревней начинается лес. Тропинка петляет между стволами, поднимается вверх, и в какой-то момент я понимаю — здесь почти нет людей. Воздух другой — влажный, холодный, пахнет хвоей и прелой листвой. И сквозь всё это — тонкая ниточка знакомого аромата. Кофе. Слабый, едва уловимый — но я чувствую его. Он ведёт меня. Лес расступается. Я выхожу к каньону — но не на его вершину, а к берегу реки, которая течёт у подножия. Здесь скалы ниже, деревья растут ближе к воде, а воздух пахнет сыростью и тиной. На берегу двое. Какаши сидит на камне, листая свою книгу. А Саске — на воде. Он стоит прямо на поверхности реки. Ноги чуть расставлены, руки слегка напряжены, взгляд сосредоточен на воде под собой. Чакра течёт ровно, но я чувствую — ему тяжело. Каждое движение, каждое колебание поверхности заставляет его заново выстраивать контроль. Вода то принимает его вес, то пытается вытолкнуть прочь. Любая ошибка — и он окажется в реке. Я понимаю — он учится ходить по воде. Контролировать чакру до такой степени, чтобы она удерживала его на поверхности. Для обычного человека это, наверное, выглядело бы просто: стой себе и стой. Но я чувствую, сколько усилий уходит на каждый миг. Особенно сейчас, когда его чакра ещё далека от нормы. Он делает шаг. Поверхность воды вздрагивает под подошвой. Ещё шаг. Я подхожу ближе, выходя из-за деревьев, и в этот момент чувствую, как его внимание на долю секунды смещается. Совсем чуть-чуть. Он замечает меня. Чакра тут же даёт сбой, и нога проваливается в воду по щиколотку. — Чёрт, — раздражённо цокает Саске языком, выдёргивая её обратно. На мгновение наши взгляды встречаются, но его лицо остается привычно невозмутимым. Он отворачивается и начинает заново. — А вот и ты, — Какаши продолжает бегать глазами по чтиву. — Восстановилась? — Это правда, что я из клана Момои? — сразу спрашиваю я, стреляя прямо в лоб. — Да, — тут же получаю я спокойный ответ. И эта реакция, а точнее — ее отсутствие, меня почему-то выводят из себя. Но он хотя бы отрывается от книги. — И когда вы собирались мне об этом рассказать? Вы вообще собирались мне рассказать об этом? — Мне запретили говорить тебе об этом. — Кто? Почему? — Совет принял решение не разглашать информацию о выжившем члене клана Момои. Даже самому члену клана. — Что? Что за бред? — я начинаю злиться. Больше всего с того, что приходится вытягивать ответы. Ведь я даже не знаю, как правильно сформулировать свои вопросы, которых тьма. Я хочу знать все, что известно: о клане, обо мне, об отце. Но по тому, как Какаши безучастно отвечает, складывается впечатление, что я ничего не добьюсь. — Гораздо легче делать вид, будто ничего не было?! Легче промывать мне мозги несколько лет, чем рассказать правду?! — я повышаю голос, озвучиваю, не думая. — Дело не в том, что так легче. Дело в том, что ты была не готова к этой правде. — Ах, не готова! А, значит, к тому что мой отец пытался убить меня без видимой на то причины, я была готова, так, по вашему?! Где-то на воде раздаётся всплеск. Саске теряет концентрацию и с громким плеском падает в воду. Ни я, ни Какаши не поворачиваемся в его сторону. Слышно, как Саске выныривает, отфыркивается, а затем снова встаёт на поверхность. Молчит. Вопрос вырывается у меня непроизвольно. Ведь именно это волновало меня больше всего эти годы — почему отец это сделал. Как можно было столько лет жить счастливой семьей, а потом в один миг все разрушить? Лишь это не давало мне покоя. Я перебирала в голове сотни вариантов. Может, он сошёл с ума. Может, его что-то сломало изнутри. Может, у него была причина, о которой я не знала. Я выстраивала предположения, что, вдруг даже, кто-то или что-то заставило его сделать это. Что он не мог контролировать себя. Потому что если он мог — значит, он хотел. А хотеть убить собственную семью — это не просто безумие. Это выбор. Я искала оправдание его поступку, потому что иначе — если причины не было, если он просто взял и решил убить нас — то весь мир становился слишком страшным местом. Слишком бессмысленным. И если за всем этим скрывалась правда о моей истинной крови, то в чем проблема была мне рассказать? Зачем нужно было скрывать это от меня самой же, когда все вокруг уже знали правду? Почему все за меня решили, что жить в неведении мне будет лучше? Разве не я должна была решать, что делать с этой правдой? — Сакура, — Какаши слегка вздыхает, будто объяснять мне что-то — морока. — Ты была ребенком. Конечно, рано или поздно ты приняла бы случившееся. Ты и приняла. Но смогла бы ты принять себя, если бы знала правду изначально? — О чем вы? — искренне не понимаю я. Чужие слова не укладываются в голове. Зачем отвечать вопросом на вопрос? — Ино ведь видела, что произошло тогда, верно? — Причем тут Ино?! — срываюсь я чуть ли не на крик. — Скажи мне, чего она испугалась? Я замираю. Какаши не сводит с меня взгляда. Она испытывает страх при виде меня. Она испугалась меня. Ни той ночи. Ни боли, ни крови, ни той страшной картины, которую она увидела в моей голове. А меня, которая убила собственного отца. Не жертву обстоятельств — убийцу. Все эти годы я искала причину в отце. В его безумии, в его слабости, в чём угодно — только не в себе. Я была жертвой. Я выжила. Я имела право ненавидеть его за то, что он сделал. Но если бы я узнала правду раньше — что причиной его безумия была сама я? Что причиной его ненависти или страхов были моя кровь, моя чакра, которой я же его и убила? Я бы смотрела на свои руки и видела не того, кто защищался, а того, кто убил. Я бы ненавидела себя еще сильнее, чем ненавидела отца. Я бы думала — оно и ясно, чего он так боялся. Я — причина того, что моя семья погибла. Моя кровь, моя природа, моё существование. Они знали. Они знали, что я не смогу принять себя с такой правдой. И скрывали её. Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Внутри всё кипит от злости — на них, на себя, на эту чёртову правду, которую я наконец узнала. Но это лишь ее малая часть. — Я хочу знать все, — лишь говорю я, поднимая на Какаши отчаянный взгляд. — Боюсь, я знаю гораздо меньше, чем тебе кажется. Это не тот ответ, который я хочу услышать. — Тогда расскажите то, что знаете. — Большая часть информации о Момои всегда существовала в виде слухов и легенд. Когда я был ребёнком, о них ещё рассказывали. Истории передавали друг другу шиноби, старики, путешественники. Но никто не мог подтвердить, что такой клан действительно существовал. — Но как тогда узнал отец? — Неизвестно, с чего начались его подозрения, но он был одержим поисками ответов. Он посвятил этому годы. Собирал свидетельства, старые записи, рассказы очевидцев. Искал всё, что могло подтвердить существование клана, а затем и доказательства, связывающие тебя и твою мать с Момои. — И где всё это? — Уничтожено. Было принято решение избавиться от всех материалов, которые могли вывести на тебя. Дневники твоего отца, его заметки, собранные документы. Всё, что связывало тебя с Момои. — Вы уничтожили единственное, что могло рассказать мне правду? — Мы уничтожили единственное, что могло рассказать правду кому угодно ещё. Для большинства людей, для старшего поколения, для тех, кто помнит эти легенды, для них Момои — не просто клан. Момои — это символ беды, воплощение всего того, чего обычные люди боятся в чакре. Он смотрит на реку, будто вспоминает что-то далёкое. — Это были жуткие истории о том, к чему может привести сила, вышедшая из-под контроля. О людях, которые не смогли удержать то, что течёт в их жилах. О тех, кто может убить одним прикосновением. О чакре, способной разрушать разум. У человеческой памяти есть одно свойство — она охотнее хранит страх, чем покой. Хорошее забывается быстро. Плохое — оседает в памяти навсегда. И с каждым новым пересказом такие истории становятся всё страшнее. Что в них было правдой когда-то давно, а что придумали потом — теперь уже никто не знает. И даже в записях твоего отца было немало недостоверных вещей. — И поэтому меня спрятали? — Поэтому тебя защитили. — Звучит не слишком похоже на защиту. — Возможно. Но если бы информация просочилась, ты бы росла не как Сакура Харуно. Ты была бы «той самой девочкой из легенды». А в копилку историй добавилась бы еще одна: о детях, рядом с которыми умирают родители. Никто не желал тебе такого будущего. От этих слов становится не по себе. Потому что я понимаю: он прав. Разве кто-то стал бы разбираться в ситуации, искать правду, как ищу я? Будь на поверхности все это изначально — меня бы определили чужие страхи, чужие ожидания, чужие легенды. — Сейчас о Момои знают единицы, — продолжает Какаши. — Хокаге. Несколько членов совета, пара человек, которым пришлось участвовать в расследовании после смерти твоих родителей. Я и Ирука, как твои наставники. Все. И лучше бы этому так и остаться. Ирука специально рассказывал тебе то, что известно — чтобы рано или поздно ты поняла свою природу. Другой информации попросту нет. — А Орочимару? Кто он такой? Откуда он знает? Какаши замолкает. Даже за его маской я умею читать это выражение, будто он взвешивает каждое слово, которое собирается произнести — он решает, сколько мне можно сказать. Я научилась видеть это за месяцы нашей работы. — Орочимару был одним из легендарных саннинов Конохи. Учеником Третьего Хокаге. — Был? — Был. Сейчас он нукенин — преступник международного уровня. — Что он сделал? — Многое, — и снова уклончивый ответ. — Например? — Он посвятил жизнь поиску знаний. Любых, в том числе запретных и опасных. Его интересовали техники, кланы, геномы, особенности чакры. Всё, что могло сделать его сильнее. Мне неизвестно, откуда он знает о тебе. Но такие, как он, всегда ищут именно то, что скрыто ото всех — и находят. — Что он сделал с Саске? Что это за печать, которую он оставил? — Тебе не стоит переживать об этом, — Какаши слегка поворачивает голову в сторону Саске. — Как видишь, Саске жив, тренируется и не собирается умирать в ближайшее время. Остальное я беру на себя. Я сажусь на камень рядом с Какаши, задерживая взгляд на Саске — тот всё ещё пытается удержаться на воде, но теперь движения его кажутся более уверенными, чем в начале. Он почти не срывается, только изредка покачивается, когда течение подхватывает его ноги. — А Наруто? Где он? Почему не тренируется с вами? — Я нашёл ему другого наставника, более подходящего для него. — А я? — спрашиваю я. — Что мне делать? Какаши смотрит на меня. И в его взгляде появляется что-то тёплое, почти отеческое. — Теперь твоя задача — найти свои собственные шаги вперёд. Ты чувствуешь чакру. Ты умеешь лечить. Ты умеешь контролировать. Это уже три навыка, которые делают тебя уникальной. Развивай их. Не нужно искать сложный путь — твой простой путь уже сложнее, чем у большинства. Он замолкает, потом добавляет, чуть мягче: — Я помогу. Просто дай знать, когда будешь готова. Будто понимает, что сейчас я не готова. Что мне нужно время — переварить всё это, сложить в голове по кусочкам. Он вообще понимает слишком много. Всегда понимает и знает больше, чем говорит. Иногда это раздражает. Сейчас — успокаивает. — Я пойду, — говорю я. — Мне нужно… просто подумать. Какаши кивает, не поднимая головы. — Иди. Я знаю, что ты справишься.

●●●

До конца дня я скитаюсь, больше всего — в собственных мыслях. Я наконец-то узнала правду, которой жаждала столько лет, но всё, что я чувствую — какое-то странное опустошение. Я думала, что за правдой наступит облегчение, что ответы снимут с плеч эту тяжесть и боль, которые я тащила годами. Но нет. В груди будто появилась дыра, которую хочется чем-то заткнуть. Дыра от того, что больше нет причин и поводов кого-то в чем-то винить, на что-то обижаться или на кого-то злиться. Все встало на свои места. А легче не стало. Весь день я копаюсь в себе, пытаясь понять, почему так. И, в конце концов, понимаю. Правда не меняет той ночи. Не меняет того, что отец напал на меня, не меняет того, что мои руки были в его крови. Не меняет лет, которые я провела в изоляции, прячась от мира за стенами собственной комнаты. Не меняет моей природы. И от того, что я теперь знаю своё происхождение — тоже ничего не меняется. Правда, которую я теперь знаю, не меняет в моей жизни ровным счетом ничего. Ответы — это не ключ к покою. Это просто факты о случившемся в списке того, что я не могу изменить. Цепочка событий, звенья которой соединились между собой. Если вокруг клана ходили такие злосчастные слухи, неудивительно, почему отец это сделал. И совет поступил правильно, сохранив все в тайне даже от меня. Сейчас-то я знаю про себя — я никакая не особенная, и никакого разрушения я не несу. Я слабее многих шиноби, которых знаю. А тогда, будучи маленькой, после того, что я сотворила — я бы зациклилась на этом. Я и без того замкнулась в себе, а знай правду — я бы винила себя. Я бы смотрела на свои руки и думала: «это из-за меня. Из-за меня он сделал это». Они знали. Они понимали, что ребёнок, который только что потерял всё, не выдержит ещё и этой ноши. И они забрали её у меня. Скрыли. Спрятали. Не для того, чтобы обмануть — чтобы дать мне шанс вырасти и однажды понять, что моя кровь не делает меня чудовищем. Что я — не та, кого стоит бояться. И жить, собирая вокруг себя грязные слухи, не хотелось бы. Доброжелателей у меня бы точно не нашлось. И теперь я понимаю все это и чувствую только тупую пустоту. Потому что ответы, которые я искала, не делают отца в моих глазах другим. И не делают меня другой. Никакое знание не переписывает той ночи. Оно просто добавляет к ней ещё один слой — слой причин, которых я не знала, но которые ничего не меняют. Единственное, о чем остается немая горечь — хотелось бы узнать о клане побольше. Плевать на все эти страшные истории и слухи. Они не имеют со мной ничего общего. Но мне хотелось бы понять: кто я на самом деле? Какая чакра течёт в моих жилах? Что я могу, что я должна уметь? Даже на экзамене я смотрела на других и поражалась. У всех есть своя изюминка, своя индивидуальность, и у многих это подкреплено наследием. Многие опираются на свои корни. А я… я всегда считала себя Харуно. Просто Харуно. Без древней истории, без наследственных техник, даже без кланового символа. А теперь выясняется — это не так. И если история моей семьи может помочь мне понять, в каком направлении двигаться — я хочу знать. Я хочу знать, кто я. И, может быть, тогда я смогу понять, кем я хочу быть. Солнце уже клонится к закату, улицы Конохи медленно погружаются в золотистый полумрак. Дома отбрасывают длинные тени, воздух становится прохладнее, и в нём появляется тот особенный вечерний запах — пыли, нагретой за день земли и едва уловимой сырости, которая предвещает ночь. Я иду по знакомой дороге, приближаясь к своему дому, и чувствую необычный для этого места, но такой узнаваемый аромат кофе — совсем легкий, будто его заварили слишком слабым, что гласит об усталости носителя этого аромата. Появление Саске, сидящего возле моей двери, вызывает удивление. Он сидит на корточках, прислонившись спиной к стене моего старого дома, голова чуть опущена, глаза прикрыты. О том, как он измотан после тренировки, можно понять и без его чакры — плечи обвисли, руки безвольно лежат на коленях, дыхание глубокое, но не ровное, с лёгкой надрывной ноткой, будто он не отдыхает, а пытается восстановиться через силу. — Где была? — спрашивает он, когда слышит мои шаги. Сначала спрашивает, затем уже медленно поворачивает голову в мою сторону. Странно, но я понимаю — это риторический вопрос. Ему без разницы, где я была. Я не знаю, что конкретно говорит мне об этом, но что-то говорит. Дело точно не в интонации. Может, его чакра. Это так глупо — понимаю я. Но теперь я всё чаще ловлю себя на закономерностях между тем, что чувствую в людях, и тем, что они в этот момент говорят или делают. И сейчас в его чакре нет того напряжения, которое появляется, когда человеку действительно нужно знать ответ. Она просто… ровная. Спокойная. Будто он спросил, потому что нужно было что-то сказать, а не потому что хотел услышать. Будто это его способ сказать «привет». А может, я просто научилась его читать. По тому, как он смотрит, как молчит, как дышит. По тому, как его плечи чуть расслабляются, когда я подхожу ближе. Он бы не сказал этого вслух никогда — даже если бы я спросила прямо. Но я знаю. Не чакрой — или чакрой. Я не могу объяснить, что из этого важнее. Может, это одно и то же. — Пошли, — лишь говорит он, поднимаясь. Мое любопытство никуда не делось. Я всё ещё не понимаю причину, по которой он тут. Зачем он пришёл? Зачем ждал? Но я не спрашиваю. Потому что чувствую — это, должно быть, важно, раз он здесь. Саске никогда не делает ничего просто так. Он направляется не в сторону центра, а в противоположную. И я молча иду за ним, просто доверившись. Мы идём в тишине довольно продолжительное время. Идти рядом с Саске в молчании ощущается совсем не так, как с Ино. Там между нами читалось столько всего в этом молчании: беспокойство, неуют, страх, который она пыталась скрыть, и моя вина, которая давила на плечи. Каждая секунда этой тишины была напряжённой. С Саске наоборот — спокойно. Не потому что нам нечего сказать. Просто его молчание никогда не требовало заполнения. Оно не давит, не спрашивает, не осуждает. Оно просто есть. И я могу идти рядом и думать о своём, не чувствуя себя виноватой за то, что не говорю. Могу дышать, не думая о том, что эта тишина — пустая. Она не пустая. Она наполнена его присутствием. И этого достаточно. Странное чувство. Еще недавно мне казалось, что лучше всего одной. Что люди только усложняют жизнь. Что от них одни проблемы, ожидания и вопросы, на которые я не хочу отвечать. Наверное, именно поэтому я так долго цеплялась за своё одиночество. Убеждала себя, что мне никто не нужен. Но сейчас, шагая рядом с Саске и вспоминая сегодняшний вопрос от Ино, я вдруг понимаю, что это ложь. Не совсем осознанная. Не та ложь, которую говоришь другим. Та, которую повторяешь себе столько раз, что начинаешь верить. Одиночество было не тем, чего я хотела. Оно было тем, чего я не боялась. А люди… людей я боялась. Боялась их вопросов. Их жалости. Боялась, что однажды кто-нибудь посмотрит на меня слишком внимательно и увидит всё то, что я сама старалась не замечать. И поэтому строила стены. Кирпич за кирпичом. Настолько долго, что в какой-то момент сама поверила, будто они нужны мне. Но сейчас одна из этих стен уже дала трещину. И почему-то мир не рухнул. В какой-то момент мы подходим к воротам. Я поднимаю взгляд и вижу на деревянных створках выцветший, но всё ещё различимый символ — красно-белый веер. Символ клана, который Саске носит на спине. И я понимаю — это знаменитый район Учиха. Тот самый, о котором все говорят шёпотом. Тот, куда никто не ходит просто так. Тот, что остался после трагедии. Когда-то это место было отдельным маленьким миром внутри деревни. Целый квартал, принадлежавший одному клану. Здесь жили десятки семей, здесь росли дети, тренировались шиноби, отмечались праздники. Когда я была маленькой, район Учиха существовал для меня скорее как название. Что-то далёкое, не имеющее ко мне отношения. А потом произошла трагедия, о которой знали все. Это произошло после моей собственной. Даже при моем затворничестве слухи доходили до меня — настолько громко об этом говорили повсюду. Невозможно было выйти из дома, чтобы не наткнуться на разговоры. Кто-то говорил, что клан уничтожили враги деревни. Кто-то — что это был один человек. Кто-то вообще утверждал, что виноваты сами Учиха. Но правда все еще покрыта мраком. Как и почему это произошло, кто за этим стоял? И почему Саске — единственный, кто выжил? Я никогда особенно не задумывалась об этом. Просто принимала как факт. Была трагедия. Есть мальчик, который её пережил. Чужое горе меня тогда не интересовало — своего хватало с избытком. И когда мы оказались в одной команде, никогда меня не посещала мысль о том, где Саске живет. Какое мне дело? Но теперь я здесь. Я смотрю на эти ворота, за которыми — пустые улицы, мёртвые дома, чужие жизни, оборванные в одну ночь. Район, в котором когда-то жили сильные, талантливые, гордые шиноби, превратился в памятник самому себе. Заброшенные дома. Заросшие сады. Тишина, которую никто не нарушает. Большинство окон закрыто ставнями. Где-то доски потемнели от времени. Где-то облупилась краска. Где-то двор зарос травой настолько, что почти скрыл дорожки. Я невольно смотрю на Саске. Он идёт вперёд как обычно, не замедляясь и не оглядываясь. Словно давно привык. И от этой мысли становится не по себе. Мне казалось, что после смерти родителей мой дом опустел. Но вокруг оставалась жизнь. Соседи. Магазины. Люди на улицах. У меня всегда была возможность выйти наружу и убедить себя, что мир продолжает существовать. А значит, и мне нужно. А что видел Саске каждый день, возвращаясь домой? Пустые окна. Закрытые двери. Дома людей, которых больше нет. Улицы, по которым он когда-то ходил не один. Мы идём дальше. Дорога постепенно поднимается вверх. Дома остаются позади. Появляются старые каменные ступени. Ещё выше — деревья. И только когда среди них показывается крыша древнего здания, я понимаю, что мы идем именно к нему. Лестница заканчивается широкой каменной площадкой. Я поднимаю взгляд вверх. Перед нами возвышаются высокие красные тории. Их балки поднимаются над крышей самого храма, будто обозначая границу между обычным миром и чем-то гораздо более древним. Над входом в сам храм так же находится знакомый символ веера. Учиха. Даже здесь. Становится понятно, что это место было не просто храмом. Оно принадлежало клану так же, как улицы внизу, дома и весь квартал за воротами. Я оглядываюсь назад. С вершины холма видна часть района Учиха. Пустые улицы. Тёмные крыши. Безлюдные дворы. А храм возвышается над всем этим, словно последний свидетель того, что когда-то здесь действительно кипела жизнь. Становится неуютно от ощущения, будто само место помнит больше, чем хотелось бы знать. — Что это за место? — спрашиваю я, когда Саске подходит к двери. Он не отвечает сразу. Просто кладёт ладонь на деревянную поверхность, и я слышу, как старые петли нехотя поддаются — с глухим, протяжным скрипом, который эхом разносится по пустому зданию. Дверь открывается медленно, будто храм не сразу решает, впускать нас или нет. — Храм Нака, — говорит он, переступая порог. — Священное место для клана Учиха. Здесь проходили церемонии и созывались собрания. Иногда я прихожу сюда, чтобы поразмыслить. Я переступаю порог вслед за ним. Храм встречает нас тишиной. Не той живой тишиной леса, которую мы оставили снаружи. Здесь она другая — густая, неподвижная, словно осевшая на стены за десятки лет. Внутри прохладно. Старое дерево пахнет временем — сухой древесиной, пылью и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на запах старой бумаги. На пороге — привычный для таких мест след, где оставляют сандалии. Саске снимает свои, не оборачиваясь, и я делаю то же самое, оставляя обувь у входа, чувствуя под ногами прохладную поверхность старого деревянного пола. Саске проходит вперёд, и я следую за ним. Главный зал просторный, но скромный: традиционный синтоистский храм с низким алтарём в центре, деревянными колоннами и полом, устланным потёртыми циновками татами. Он не останавливается в главном зале, проходит дальше, к неприметной двери в глубине храма. Дерево тихо скрипит под его рукой. За дверью оказывается совсем другое помещение. Намного меньше. Здесь нет ни алтаря, ни церемониальной торжественности главного зала. Эта комната выглядит так, будто её создавали не для молитв, а для разговоров. В центре комнаты стоит низкий стол для собраний. Вокруг него разложены подушки для сидения, давно потерявшие первоначальный цвет. На дальней стене висит символ Учиха — красно-белый веер, выцветший от времени. Под ним расположена массивная каменная плита. Она выглядит древнее самого храма. Поверхность покрыта вырезанными символами, настолько стёртыми, что разобрать их почти невозможно. Рядом с плитой стоят две старые жаровни. Сейчас они пусты, но чёрные следы копоти на камне подсказывают, что когда-то здесь часто горел огонь. В полумраке комнаты плита кажется не частью интерьера, а чем-то гораздо более древним. Словно храм построили вокруг неё, а не наоборот. Стены почти полностью скрыты за высокими шкафами. Тёмное дерево потемнело от времени, полки прогнулись под весом свитков и книг. Некоторые стопки лежат прямо сверху, не помещаясь внутрь. Бумага пожелтела от возраста, кожаные переплёты покрылись трещинами. Воздух пахнет пылью, чернилами и старым деревом. Кажется, здесь собрана история целого клана. Не несколько поколений. Сотни лет. Некоторые свитки настолько старые, что тканевые ленты выцвели почти добела. На корешках книг виднеются иероглифы, написанные разными почерками и в разное время. Я провожу взглядом по бесконечным рядам полок и неожиданно понимаю масштаб того, что было потеряно. Учиха были не просто семьёй. Не просто группой сильных шиноби. Они были целым миром. Миром со своей историей, традициями, знаниями, которые собирались поколениями. И теперь от этого мира остались только пустой квартал, старый храм… И Саске. От этой мысли внутри становится тяжело. Он подходит к одной из жаровен, стоящих у каменной плиты, и складывает несколько печатей — Катон. Небольшой огненный шар срывается, и жаровня вспыхивает ровным, тёплым пламенем. Огонь мгновенно разгоняет полумрак, отбрасывая пляшущие тени на стены. Он делает то же самое со второй жаровней — и комнату заливает мягкий, живой свет. — В детстве мне запрещали сюда заходить. Только в главный зал — для молитв, — говорит Саске, проходя между стеллажами. Его пальцы скользят по корешкам, будто он ищет что-то знакомое, но не может вспомнить точно. — Но я постоянно тайно пробирался сюда, в надежде найти что-нибудь интересное, наткнуться на какие-то секреты. Уверен, на самом деле все знали, что я это делаю. Да только секретов тут особо нет. По крайней мере, так я думал до сегодняшнего дня. Он останавливается у одного из шкафов, проводит пальцами по пыльной полке, снимает несколько книг, заглядывает за них, будто там может быть что-то, что он пропустил. — Момои — те, кто начал передавать чакру другим людям, пробуждая в них спящую энергию. Я знал о них. Долго пытался вспомнить, откуда. Потом вспомнил — в детстве я нашёл здесь книгу. К сожалению для тебя, она не о Момои. Она о чакре, но клан Момои там упоминается. Информации немного, но она есть. Остается только найти ее. — Как она выглядела, ты помнишь? — я тут же перевожу взгляд к ближайшей полке и тянусь к первой стоявшей там книге, заглядывая в неё. Она о чём-то совсем другом. Я ставлю обратно. Беру следующую. — Она очень старая. Листы были сшиты шёлковой нитью, а бумага — с неровными краями. Выцветшая обложка бледно-серого цвета. Смотри вначале на нижних полках. Я редко брал что-то с верхних, боясь создать лишний шум. Бледно-серый цвет. Я тут же начинаю бегать глазами по полкам в поисках. Книг много, большинство — старые, пожелтевшие, с обложками, которые уже не разобрать. Свет от огня падает тускло, тени пляшут, цвета толком не разобрать. Тем не менее, я всё равно перебираю одну за другой, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Что увидела Ино? — внезапно спрашивает Саске. Я непроизвольно останавливаюсь. Вот теперь я чувствую — кофе, которым от него веет, будто размешали. Аромат «вздрогнул». Вот он — интерес. Не любопытство, которое требует немедленного ответа, не давление. Просто внимание, направленное на меня. Он не торопит, не переспрашивает, но я знаю — он ждёт. Я медленно отрываю взгляд от полки и поворачиваюсь к нему. Он же — продолжает осматривать книги у шкафа с противоположной стороны. — Всё, — говорю я на одном дыхании. — Она увидела всё. Ночь, когда отец пришёл в мою комнату. Как я бежала. Как нашла маму. Как он гнался за мной и ранил меня. Как я убила его. Я замолкаю, внимательно глядя на Саске. Он молчит. Я чувствую его чакру — она всё такая же ровная, спокойная. Но этого недостаточно. В этот момент мне будто нужно видеть его лицо. Мне нужно подтверждение, что я не сказала лишнего. Мне нужно знать, что он не осудит. Мне нужно знать, что между нами ничего не поменяется после этих слов. Во мне разрастается беспокойство. Я переживаю. Я действительно сильно переживаю, что он может подумать обо мне. Стоя в этом старом храме, в полумраке, который согревает огонь жаровен, я вдруг понимаю — его мнение имеет значение. Я только сегодня признала самой себе, что Саске для меня — не просто товарищ по команде, с которым меня свели обстоятельства. Он стал другом для меня, поддержкой и опорой. Человеком, которому я могу беспрекословно довериться. Неужели, это ошибка? Неужели, я придумала себе лишнего? С каждой секундой молчания, я хочу отвести взгляд. Хочу сделать вид, что мне всё равно. Но не могу. Я смотрю на него и жду. Жду, когда он скажет хоть что-то. Жду, когда я пойму, что всё осталось по-прежнему. Ведь если сейчас в его глазах промелькнёт хоть тень отвращения или страха — я не знаю, смогу ли я в самом деле смириться с этим. — Я знаю, каково это — когда твоя семья умирает, а ты остаёшься, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Голос ровный, будто он говорит о чём-то обыденном. — Ты не виновата в том, что выжила. И не виновата в том, что сделала это. Когда остаёшься один — ты просто делаешь то, что должен, чтобы не исчезнуть. Он смотрит на меня с абсолютным спокойствием, и внутри перестаёт дрожать та часть меня, которая боялась его осуждения. Он замолкает, и в этом молчании я слышу что-то, чего раньше не замечала. Не боль. Не сочувствие. Не поддержку. Просто знание. Он действительно понимает. Потому что он знает, что это такое. Потому что он сам каждое утро просыпается в пустом доме, где когда-то была жизнь. В этот момент я смотрю на Саске по-другому. Не как на товарища. Не как на друга. Как на человека, который несёт свою боль так же долго, как и я свою. «Что это за человек, которого ты хочешь убить?» — внезапно я вспоминаю об этом, понимание приходит без предупреждения, просто встаёт перед глазами, очевидное и тяжёлое. Человек, которого он хочет убить — тот, кто убил его семью. Тот, кто оставил его одного в этом мире. Тот, кто сделал этот район мёртвым. Я смотрю на Саске, на его плечи, чуть сгорбленные, будто он несёт на них груз, который никогда не снять. На его лицо, которое ничего не выражает — но я знаю, это просто маска. Я знаю, потому что сама носила такую же. Годы, когда я думала, что если не показывать боль, она перестанет существовать. Я хочу спросить, кто этот человек. Хочу знать имя того, кто разрушил его жизнь. Но я не спрашиваю. Потому что это не моя история. Потому что если он захочет рассказать, он расскажет сам. А если нет — я не имею права требовать. Мы стоим в тишине старого храма, и я чувствую, как между нами возникает что-то новое. Понимание, которое не требует слов. Мы оба остались одни. Мы оба носим в себе боль, которую не можем отпустить. Только я выбрала спрятаться от мира. А он пошёл вперёд, чтобы уничтожить того, кто сделал это с ним. Я не знаю, правильно ли это. Но я знаю, что он имеет право на свой выбор. — Что произошло между вами ранее? Почему вы с Ино ненавидите друг друга? — интересуется он, снова поворачиваясь к шкафу. Я тоже отворачиваюсь к полкам. Что ж. Поиски будут долгими. Времени поболтать у нас достаточно. — Не знаю, почему все решили, что мы ненавидим друг друга. Это не так. Я, конечно, не могу наверняка говорить за нее, но я — не ненавижу ее. Ни в коем случае. Я испытываю вину перед ней за то, как обходилась с ней все эти годы. А она, вероятно, держит обиду на меня. Обиду и горечь от неизвестности, перед которой я ее оставила. — Что ты сделала? — После произошедшего я лежала в коме несколько недель. А когда пришла в себя — еще дольше не могла смириться со случившимся. Я замкнулась в себе: не хотела ни с кем говорить, не хотела никого видеть. Ко мне никого и не пускали. Видимо, не знали, как я себя поведу и чего вообще можно от меня ожидать. И о том, что ко мне приходила Ино, я не знала — мне стало известно об этом лишь после выписки. Только вот, думаешь, я хоть раз вспомнила о ней? Ни разу. Я слишком погрязла в своих переживаниях.       Я долго была в больнице. Возвращаться в реальный мир, в пустой дом — было страшно. Я понимала, что как раньше уже не будет. Что начнется совершенно другая жизнь, в которой я не представляла, что делать. Но я знала точно, что бежать к подружке из прошлой жизни — это последнее, чего бы мне хотелось. Что мне ей говорить? Как мне вообще с ней разговаривать? Она будет задавать вопросы, а я не хотела ничего объяснять, ничего рассказывать. Я вспоминала её: яркую, цветущую, такую живую и уверенную в себе — и понимала, что рядом с таким человеком моя новая жизнь выглядит ещё более сломанной. Что она не вписывается в мою новую реалию. Что я не смогу делать рядом с ней вид, будто все в порядке. И я решила просто избегать ее.       Знаешь, Ино пахнет гладиолусами. Ещё в детстве, когда я впервые оказалась в их магазинчике, я заметила это — её запах и запах цветка совпадали до странности. И я поинтересовалась у неё тогда, что означают гладиолусы. Оказалось, они считаются символом дружбы и верности. И Ино… ей действительно подходит этот запах. Она проявила в себе эти качества, как никто другой. Вместе еще с некоторыми: такими как настойчивость и упорство.       Когда она узнала, что меня выписали — она приходила ко мне домой каждый день, как по часам, все еще ища встречи со мной. Поначалу каждый день, потом все реже и реже… Но даже спустя год — она все еще приходила. Каждое воскресенье. И вот, в последнее воскресенье августа, она оставила мне письмо и больше не появлялась. — Всего лишь год? — спрашивает Саске. — Я бегаю от нее половину своей жизни, ей-Богу. Она сдалась всего за год? — Она правда… так сильно любит тебя? — удивляюсь я. Саске лишь вздыхает. — Так что было дальше? — Дальше были неизбежные встречи. Например, как-то мы случайно столкнулись в магазине. Я увидела ее — она увидела меня. Я поставила молоко на полку и убежала. — Серьезно? — Саске усмехается. — Серьезно, — понуро веду я. — Однажды, когда Ирука уже занимался со мной, он взял ее собой. Как он рассказал позже, это было по его инициативе. Я уловила её запах заранее, но не предала значения — думала, она проходит мимо, может, о чем-то говорит с ним, но я не рассчитывала, что она зайдет. А он привел ее ко мне. Знаешь, что я сделала? Сиганула в окно. Думаю, это стало решающим моментом в наших взаимоотношениях. Тогда я не думала о том, насколько обидно это выглядит по отношению к ней. Я думала только о себе. Лишь спустя годы, в эти случайные встречи, я начала видеть боль и обиду в ее глазах — и тогда уже начала задумываться. И сейчас мне, правда, стыдно за то, как я поступила по отношению к ней. Она всего лишь была хорошей подругой, которая переживала за меня. А я, ничего не объясняя, вычеркнула ее из своей жизни. Но я уже не знала, как поступить по-другому. Дружба уже была чем-то чуждым для меня, чем-то не нужным. Мне было стыдно перед ней, но и в том, чтобы сделать ей шаг навстречу, я уже не видела смысла. Так что я продолжила избегать ее раз за разом, продолжая строить между нами стену. Но чувство вины так никуда и не делось. — Не хотел перебивать, — я замечаю, что шелест со стороны Саске давно сошел на нет, в то время как мои руки на автомате продолжали перебирать книги, — но я нашел. Я разворачиваюсь к нему резко, приближаюсь быстрыми шагами, взволнованно. Саске стоит у одного из шкафов, и в его руках — книга. Она выглядит старше всего, что я видела до этого. Я подхожу ближе, и он протягивает её мне, осторожно, будто боится рассыпать её у меня в руках. Я принимаю книгу, чувствуя под пальцами шершавую, выцветшую обложку бледно-серого цвета, почти сливающуюся с пылью. Углы замяты, вдоль сгиба — тонкая трещина, через которую виднеются жёлтые нитки переплёта. Листы, сшитые крепкой шёлковой нитью, держатся на нескольких тонких стяжках, которые виднеются на корешке. Бумага мягкая, пористая, с неровными краями, будто её вырывали из большого листа, а не резали. На полях — тёмные пятна от старой воды, по краям бумага рассыпается в мелкую труху, стоит только дотронуться. Я провожу пальцами по обложке, стирая слой пыли. От книги исходит тягучий запах — смесь затхлого дерева, старой бумаги и сухих трав, которыми когда-то перекладывали листы от жуков. Так пахнут только очень старые вещи. Те, что видели больше, чем можно представить. Я поднимаю взгляд на Саске. Он смотрит на меня с тем же спокойствием, с которым смотрел весь вечер. Без надежды, без ожидания, в то время как у меня, наверняка, именно это и читается на лице. — Спасибо, что поделилась, — вдруг говорит он. Я замираю. Слова падают в тишину старого храма, и я чувствую, как они касаются чего-то внутри меня, чего я сама не знала. Я смотрю на него, и в горле появляется ком, который я не могу проглотить. Он не сказал «мне жаль». Не сказал «я понимаю». Он сказал «спасибо». Как будто я сделала что-то важное, просто позволив ему узнать меня. Ком в горле становится больше, и я чувствую, как что-то подступает к глазам, но я не даю этому вырваться наружу. Не сейчас. Не перед ним. Но внутри что-то сдвигается. Стена даёт ещё одну трещину. И в этой трещине — тихий свет. Он не говорит ничего больше. Он просто стоит рядом, и я чувствую, как его присутствие, его молчание, его спокойствие окутывают меня, согревая что-то внутри, что я считала давно замёрзшим. — Спасибо тебе, — шепчу я, почти беззвучно. Я не говорю, за что. Потому что это я та, кто в первую очередь должен благодарить. За слишком многое. За то, что выслушал. За то, что не осудил. За книгу. За то, что он здесь. За то, что он, уставший после тренировки, потратил столько времени на меня. За то, что понял, насколько это важно для меня. За то, что он просто есть. Саске чуть заметно кивает — и я понимаю, что он знает. Ему не нужны слова. Мы выходим из храма, и ночь встречает нас прохладой. Я думала, что мы разойдёмся сразу, но он идёт рядом. Провожает до ворот района, не говоря ни слова. Улицы пустынны, тишина такая глубокая, что слышно, как ветер касается листьев. Я смотрю на его профиль, освещённый тусклым светом уличных фонарей, и снова чувствую ком в горле. Он измотан. Я вижу это — в том, как он идёт, в том, как чуть опущены его плечи. Он потратил на меня весь вечер, хотя должен был отдыхать. И от этого внутри становится тепло и немного стыдно одновременно. Мы останавливаемся у ворот. Пора прощаться, но я не могу заставить себя сказать «пока». Ком в горле всё ещё стоит, и я чувствую, что если открою рот — скажу что-то не то. Или слишком много. Он смотрит на меня, молчит, и я вижу, как он тоже не торопится уходить. Как вдруг он говорит: — Тебе идут короткие волосы. Я замираю. А потом ласково усмехаюсь, вспоминая кое-что. Саске тут же смотрит на меня вопросительно, чувствуя, что что-то есть за этой усмешкой. Он тоже неплохо читает меня. — Знаешь, в детстве ходил слух, что «Саске-куну нравятся девочки с длинными волосами». Ещё тогда я думала: «Господи, вы правда в это верите? По-моему, Саске-куну нравятся только он сам, оружие и помидоры. Ему глубоко плевать на ваши волосы и на вас в целом». — Помидоры? — переспрашивает он. — Я не была уверена, но… Мы часто ели в одной и той же столовой, и я просто однажды подметила, что ты всегда их берёшь. Я ни разу не видела, чтобы их не было в твоей тарелке. Саске смотрит на меня с лёгким удивлением. Я вижу это по его глазам — даже если лицо остаётся невозмутимым, взгляд чуть теплеет. — Верно, — он говорит так медленно, чуть ошеломленно, будто сам за собой этого не замечал раньше. Будто я сказала ему что-то, что он знал, но никогда не формулировал вслух. — Ну, увидимся, — говорю я, и мой голос звучит так непривычно для меня же. Так неуверенно. Слишком мягко, слишком тихо. Он выдает то, что мне стыдно признать самой себе — я не хочу уходить. — Увидимся. Саске отворачивается и уходит в темноту района, оставляя меня стоять у ворот с книгой в руках и чувством, которое я не могу назвать. Слишком тёплое. Слишком новое. Слишком… настоящее. Я смотрю ему вслед, держу книгу, которую он нашёл для меня, и всё ещё слышу его слова: «тебе идут короткие волосы». Так странно. Это просто слова. Но почему от них так тепло внутри?