(не)выдуманное море

      в одном из молчаливых переходов от одного города к другому, вульфвуд вспоминает картинки из детства в приюте. у них мало книжек было, да и те были с непонятным содержанием. — ну вот, например, что такое ель? ты ее когда-нибудь видел? или корову? — вульфвуд говорит все непонятные слова из детства наобум. вэш отчего-то резко оживляется, когда разъясняет смысл каждого из них, изредка рисуя изображения на песке. они даже сделали внеплановый привал, и вульфвуд был не против. ближе к ночи николас вспомнил еще одно слово, от которого вэша затормозило, на пару секунд. — а море? это что? — признаться честно, когда вульфвуд допытывался до вэша, желая узнать значения новых, до сегодня непонятных ему слов, он выглядел как тот самый ребенок, который оказался заточен в ловушке чужого взрослого тела. он выглядел настоящим, живым. таким, какой он есть на самом деле. таким, какой выглядела его детскся душа. — море.. это очень сложно объяснить, — вэш и вправду не знал, как правильнее. иногда людям достаточно было сказать, что это огромный бассейн соленой воды, но для него самого море было некой надеждой на то, что эта планета, этот мир еще имеет шанс на спасение, у него может быть, нет, должна быть надежда на спасение. — …поэтому, если ты увидишь чаек, то тогда ты найдешь не просто море, ты найдёшь самое настоящее чудо, вульфвуд, — они сейчас смотрели друг на друга похожими взглядами. обычно, так умел смотреть только вэш: тепло, искренне и нежно, так, словно в горящих огненных объятиях, но никаких ожогов не ощущаешь, лишь щемящуюся нежность и любовь. но сейчас вульфвуд смотрел невинными детскими глазами, которому поведали тайну, которая на самом деле скрывает за собой веру в чудо. ту самую веру и надежду в то самое чудо, в которое ребёнок, что живет в тебе до конца твоих дней, будет верить всегда.

***

— нашёл       вэш сначала даже оторопел. просто смотрел на вульфвуда, а в голове мартышка с тарелками прыгает и кувыркается — нашел.. что? пончики?       вульфвуд улыбнулся этой первой догадке. иногда он думал, что любовь вэша к пончикам сильнее, чем к нему самому. даже ревновал.       вульфвуд.       к пончикам. — не, пончиков нет, — вульфвуд стоял, как-то переминаясь с ноги на ногу, а руки в карманах. сигарету во рту он мял губами чуть агрессивнее, чем обычно. на него это не похоже. на него обычного это не похоже. он сейчас похож на нашкодившего кота, — пошли       идут в тишине. два солнца словно прожектора бьют своими тяжелыми лучами, не щадя никого, намереваясь ударить солнечным ударом или обнять тепловым до потери сознания. но вульфвуд целенаправленно и, первое время, уверенно шел выученной впопыхах дорогой посреди дюн пустыни, когда вэш плелся сзади, все еще не понимая, куда они идут и зачем.       вульфвуд редко вел себя настолько неуверенно, поэтому вэша это в первую очередь обеспокоило, а во вторую — заинтересовало. беспокоился, потому что на вульфвуда это не похоже, вот совсем. он сама стабильность, стержень, аксиома, устойчивая тоника, которую не сломишь. это вэша бросало из холода в жар, из одной крайности — в противоположную и далее по всему списку словаря антонимов. оттого резкое изменение в его настроении, да еще и такое нетипичное для него, да при этом смешиваемое и с другими невяжущимися для него оттенками эмоций, не могло не взволновать вэша. но по этой же причине это его и интересовало.       через некоторое время вэш вздрагивает. и вздгравивает впервые не из-за звука выстрела, не из-за промелькнувшей пули мимо носа, не из-за внезапного песчаного червя, не из-за дурного и тошнотворного предчувствия опасности, не из-за режущих уши криков и воплей людей, не из-за ругани и обязательств в его адрес, нет. эта дрожь, пронзившая все его тело, впервые не несла горечь потерь, пепел отчаяния или ожог опасности, совсем нет. эта дрожь вызвала забытое когда-то давно ощущение мандража, нетерпения, любопытства. эта дрожь была вызвана криками чаек.       вульфвуд, успевший закурить, медленно останавливается на высшей точки дюны, задирая голову к верху. близился закат. небо еще не начало окрашиваться в теплые желтые, розовые, красные и лиловые тона, но свет уже принимал тепло-оранжевый оттенок, а небо принимало глубокий голубой, готовясь окраситься в сотни других. при таком освещении волосы николаса принимали интересный и непередаваемый цвет, похожий на черный кофе и темный горький шоколад, покрытый пылью корицы.       над их головами кричали стаи чаек, перемешиваясь перед глазами. — ты же тоже их видишь, верно? — вульфвуд убирает прокуренную наполовину сигарету с губ, втаптывая ее в песок и не жалея. он видел птиц, что предвещают чудо, по словам вэша, этой земле. он не имеет права задымить и их. — вижу, — тихо, с придыханием слышится в ответ. у вэша слезятся глаза, потому что последний раз он видел их на картинках в рассыпающейся в прах энциклопедии. до этого он видел их в голограммах и симуляциях на корабле, когда рэм рассказывала им о Земле. вэш не знает, он не хочет, не может или боится посмотреть перед собой, представляя то, что ожидаемо увидеть там, куда улетают эти птицы. когда он оборачивается на вульфвуда, тот с теплой улыбкой смотрит на него и кивает в сторону, намекая увидеть то, ради чего он его сюда привел.       и вэш со страхом и прозрачным жемчугом в глазах, с дрожью в пальцах и ногах медленно смотрит вперед. и он видет то, о чем боялся забыть. видит то, чего не могло никак быть здесь, на этой планете, но он теплил где-то глубоко в сердце призрачную, крохотную надежду увидеть.       вэш видит море. бескрайнее, голубое-голубое, которое слилось с бы небом в одно единое полотно, если бы не желто-белые блики солнц, заставляющие искрить гладь воды. секунда, шаг, второй, соскок, запнулся. вэш почти кубарем чуть ли не валится вниз с дюны, срываясь на бег, параллельно расстёгивая сотни заклепок, молний и пуговиц на плаще, впервые жалея об их немалом количестве. кое-как успев скинуть плащ у какой-то коряки на мокром песке, он несется в воду, подставляя всего себя неспешным, но пенным волнам. вэшу кажется, будто он снова научился дышать. вэшу кажется, будто он снова начал жить. он кричит. кричит бессвязно, срывая голос, не словами, а неясными звуками. вэш плачет и не может поверить в происходящее, отчего мокрыми от соленой морской воды закрывает себе глаза, а после ойкает, так как щиплет. подоспевший вульфвуд тихо ругается: «придурок, куда ж ты руки понес», — и промывает их пресной, из фляги. николас не до конца соображает, красные глаза у урагана из-за слез или соли, но успокаивает только та самая его правдивая, искренняя улыбка.       вэш счастлив. они сейчас стоят в море, что появилось словно оазис, галлюцинация, мираж посреди пустыни. вульфвуд нашел ему море.