(не)выдуманное море

      они сидели ночью, у костра. это был очередной привал в их бесцельных странствиях, когда они находили каменные разрушенные несущие стены песчаного дома без крыши, а на километры вокруг простиралась бескрайняя пустыня.       голова вульфвуда покоилась на коленях вэша, а тот, в свою очередь, откинулся слегка назад, опираясь на свои руки, поставленные сзади со спины, и смотрел в небо, усыпанное звездами. ему почему-то думалось, что когда вульфвуд снова приходил к нему весь растрепанный, лохматый, местами помятый и в грязи, то песчинки в темных волосах блестели под светом солнца так же, как сейчас звезды на небе. изредка его взора достигал растворяющийся в воздухе дымок от сигареты. спокойно. — еж, дремлешь? — стандартный вопрос. оба знали ответ, но почему-то всегда задавали друг другу подобные вопросы прежде, чем начать разговор, — расскажи что-нибудь, — он зачем-то отвел взгляд. на него и так никто не смотрит, но он все же чувствует себя смущенным. — ну надо же, сам никол... — начал вэш с хитрым прищуром, но закончить ему не дали резким, неожиданно сломавшимся голосом — не беси меня, скажи нормально, — вэш чувствует, как он отворачивается в сторону, поворачивая голову на бок. именно поэтому он чувствует, как николас хмурится и сжимает челюсти.       вообще, сейчас николас напоминает вэшу самого настоящего ребенка, с такими детскими запросами: «иди, не знаю куда и зачем, принеси, не знаю что и расскажи то, о чем никто и никогда не знал». однако удивительно то, что вэш под эти все параметры попадал.       вэш начал судорожно перебирать все то, что он запомнил с корабля про Землю. да, информации было много, и он мог рассказать любую, абсолютно, первую всплывшую в его голове, но хотелось рассказать именно то, что могло быть интересно и самому вульфвуду. — ты говорил, что в приюте учил испанский, верно? — на пробу, будто нащупывает почву — допустим, — он снова поворачивается лицом к уже наклонившимуся над ним лицу вэша и встречается с ним глазами. опять смущается. самому бы понять, отчего. — а ты.. знаешь что-нибудь про места, где говорили на нем? — вопрос скорее риторический, но он зачем-то ждет ответа. ответом служит качание головой.                   примерно с этого момента начинается рассказ вэша о том, что земли те омывало море. море, в котором кипела своя жизнь, в котором умещался собственный мир. море, о котором складывали свои легенды, мифы и песни, в котором плавали самые разные крейсеры, которые сейчас передвигаются по песку. о море, в котором вода не пресная, не грязная и не мутная, как у них из колодца, а чистая, прозрачная, лазурно-голубая и соленая; что пена украшает каемки озорных мягких волн, а не губы у рта мертвого человека, скончавшегося от передозировки. а вульфвуд смотрит на него завороженно своими вмиг омолодевшими глазами в этом теле, и в них плещется неподдельный наивный восторг и мальчишеское бунтарство изучать новые места, страны, города. «совсем как твои глаза?» — вдруг спрашивает николас, даже не задумываясь над смыслом своего вопроса. он сейчас настолько сильно увлечен и заинтересован, так далеко вернулся в ребенка, что сигарета давно лежит позабытой в песке, очки отложены куда-то в сторону, а времени на размышления над вопросом о том, уместны ли здесь подобные уточнения, такие как сравнения цвета глаз с морем, попросту тратить не хочется, потому что хочется разузнать все-все-все о том, о чем сейчас говорит вэш. хочется узнать и запомнить на всю жизнь, выжечь все слова у себя на спине и разбить все ампулы с лекарством, чтобы не зажило, чтобы не забыть, чтобы не считать потом это сном. в его жизни много раз могло произойти чудо, но оно всегда проходило его стороной, сжалясь только один раз, посылая в партнеры вэша. ребенок, что взаперти из суровых и жестоких реалий преступного мира хочет верить в одно единственное чудо, что будет граничить с фантазией и настоящим. хочет верить в чудо, которое вряд ли произойдёт, но николас увидит звезду падающую, загадает желание, и все обязательно сбудется, ведь так? ведь так? потому ураган лишь хихикает и соглашается, продолжая рассказ и упоминая зачем-то несносных и горластых чаек, которые иногда его раздражали своим громким криком и настойчивостью.

***

      вэш врезается в чужую широкую спину. — ты чего застыл?       в ответ ничего. они стоят еще минуты две не колыхнувшись, а затем каратель падает в песок. — вульфвуд?       вульфвуд медленно делает пару шагов вперед, словно идет по минному полю, но смотрит не под ноги, а наверх. по ушам долбает резким звуком, раздражает, из-за чего вэш даже порывался ругнуться, пока до него вдруг не доходит: резкий звук, который раздражает. случайно упомянутые в порыве птицы. — чайки, — на выдохе, сипло срывается у вульфвуда, и он также срывается на бег, да так резко и быстро, что его не поспел догнать сам вэш ураган.       николас последний раз так бежал, когда хотел сбежать из ока михаила, а если перебирать воспоминания поприятнее, то в приюте, когда убегал от тетушки мелони, которая нашла его за углом, курящим самокрутку лет так в двенадцать. он бежал, поднимая ноги все выше и выше, загребая все больше и больше песка себе в ботинки. дыхание, которое он отрабатывал на изнурительных тренировках в оке михаила, сбилось и было ни к черту, через раз, прерывистое, выдох дольше вдоха и наоборот. иногда он спотыкался, падал в песок, но поднимался и бежал еще быстрее, желая нагнать упущенный отрезок пути за время падения. все это время он, не отводя взгляда от птиц, несся вслед за ними, не слыша копошения и криков вэша ему вслед с молитвами чуть-чуть притормозить.       николас останавливается только тогда, когда коленями чувствует прохладу воды, а в нос бьет морской воздух. он медленно, будто боясь, неверяще озирается по сторонам. оборачивается. на берегу стоит вэш, где-то поодаль лежит каратель. все в растерянности. — это.. — нико шепчет, а волны перебивают, пенятся в подолах красного плаща, — это ведь, — не договаривает, сглатывает. ему все еще кажется, что он просто лежит сейчас на операционном столе, накачанный лекарствами, и никакого вэша нет и не существовало, как и все то, что происходит с ним сейчас.       вэш только кивает как болванчик, смотря также ошеломлённо. николас опускает взгляд и поворачивает к нему спиной. потом резко опускается и просто сидит в воде.       вэш резко дергается и почти подлетает, сразу хватая под мышки, чтобы поднять, пока не слышит хриплый смех, тогда он замирает. — ты чего? — аhora he visto todo, — и смех становится громче, звонче и ярче. радость в чужих темных как ночь глазах плескалась резвее соленых волн и зажгла потерянные звезды. николас впервые широко улыбался и дурачился не специально с целью раззадорить вэша, а просто так, сам, потому что ему так хотелось. потому что он вновь почувствовал себя свободным от бремени грехов, что ему пришлось взграмоздить на себя так рано. потому что он вновь почувствовал себя ребенком приюта на отшибе, у которого из важного было незаметно узнать, что будет сегодня на полдник. потому что мечта ребенка, которая граничила с невозможностью воплощения ее в реальности сбылась.