Мрак. Действительно идеальная ловушка

      Я молчал. Я очень старался молчать, прилагал к этому все усилия, рискуя раскрошить себя где-нибудь изнутри.       Повторял про себя то, чему учили: я не экстрасенс, третьего глаза у меня нет, я не мог…       И все равно возвращался к тому, что мог.       Город Теймер не так уж и мал. Город Теймер не так уж и велик. Самое обидное, что я сам про неё вспоминал, вспоминал, но не соотнес одно с другим, и с третьим особенно. А ведь было так просто.       Я с усилием вдохнул, и сквозь этот вдох услышал: — Вы все ещё с нами, Ярослав?       И осознал, что сижу в той же самой машине сына Давицкого, рядом этот самый сын и журналистка Нина, и мы едем… Да, определённо, мы едем. Обратно, в дом Госпожи Сноквин? — Да, на месте, — довольно резко ответил я. Бросил взгляд на телефон. Нет. Все в порядке. Не настолько плохо, чтобы дядя почувствовал. Рассказать ему об этом будет тяжело. Он тоже не вспомнил. Но он не был, не видел! — Вы очень побледнели. Вы так сильно огорчены тем, что Элю не удалось поймать сразу? — голос Нины так и не звучал живо, но все равно, я смог распознать в его звучании заботу, хотя и просто вежливую.       Нужно быть собраннее. Никого не нервировать и ясно соображать. Ошибка уже допущена, а теперь нужно не горевать, а исправлять. — Дело не в Эле, а в Миле, — пояснил я, слишком медленно цедя слова. Нужно сказать это вслух, чтобы оно перестало зудеть, ударяться и взрываться. — Думаю, Ольга знает её как Элю по той же причине, почему все знают проституток как Анжел и Снежан, — хотя, не уверен, не устарели ли эти варианты. — Ну или не совсем, думаю, имя было не для красоты, а чтобы без последствий для репутации… — ни с Элей, ни с Милой себя в сказке, по-нарошку не почувствуешь, как мне кажется. Да и сама она себя едва ли сможет так отделить от работы: слишком оба имени земные. — Зеркальное Королевство не лучшее место на земле. А я знаю её как Милу, и самое смешное — госпожа Сноквин тоже знала её как Милу. В ряду имён служанок: Эли, Олли, Мили и Ини. Раз Эли это Элинор, то Мили — Мила, — и ведь я видел, я знал, я ощущал, что что-то не так, не так именно с ней! Иногда лучше не отмахиваться от собственного раздражения. Долго ли было остановиться и посмотреть внимательно? Нет, я останавливался. Только сам себе сказал, что разберусь позже. Что ж, вот теперь, очевидно, самое время! — До госпожи Сноквин она работала в баре по ночам, — и ладно бы я о ней не помнил, но я сам шутил про неё с У! И все равно не догадался, не сопоставил, не понял. Да, синие глаза это ещё не мистер Фикс. Но хотя бы в шутку, хотя бы просто как замечание… Держа такое в уме, я бы узнал её ещё у порога дома Сноквин, и тогда, возможно, она бы не решилась. Она бы затаилась. Хотя бы отложила нападение, и был бы шанс ей помешать.       Хотя, разве она не выбрала момент, когда меня в доме не было? И разве я знал, что её глаза синие? В баре темно, странный свет, она выше меня головы на две и глаза у неё не настолько огромные, как у Бэт, и не настолько открыто она смотрит. Скорее, тяжело и хмуро.       Зато я точно знал, что у неё длинные, темно-коричневые волосы… — Возможно, посещение того бара поможет нам в её поимке, — прервала мои мысли Нина. Ни слова не сказала о том, что мне следовало узнать Милу раньше. Да. Это я тоже уже понял: в приличном обществе ругать тебя будешь только ты сам… Просто я в приличном обществе редко бываю. — Может быть, нужно сказать полиции? — Сейчас там закрыто, они с восьми вечера. Что-то не похожа эта местность на дорогу к дому госпожи Сноквин, — раз уж я более-менее выбрался из пространства злости на самого себя, смог рассмотреть пространство реальное. Дома, дома, дома, при чем той скучной части города, которая твёрдо решила повторить типовые многоэтажки до волоска. — Да. Полиция решила проверить остальных снежинок, мы — тоже. Ещё они послали машину по адресу прописки Эли… Милы. Так что мы едем на улицу Спортивной Победы. А потом на Цветочную.       Я неопределенно кивнул. Что ж, на других беглянок посмотреть тоже интересно. Как минимум, чтобы выпытать, зачем они так поступили. Если, конечно, они захотят показаться и ответить, при таком остром и явном нежелании видеться с полицией. На их месте, я бы следил за окнами...       Может и лучше было бы поспешить с поимкой Милы. Присутствовать и участвовать лично. После осознания того, кто она такая, даже ещё проще поверить, что её наняли. Бар У — тёмное место, сам У и его партнёр, оба не со светлой стороны, почему бы не обратиться к той, что вынуждена работать у них, ещё и ночами? Особенно, если до этого она успела побывать в Зеркальном Королевстве и запомниться там. К тому же и вот такой спешный бесповоротный выезд с квартиры указывает на планирование… Не совсем сочетающееся с дальнейшим поведением, правда.       И все же, пока полиция лезет и туда, и сюда, нужно переждать. Даже лучше, что дома у Милы мы сможем появиться без них, потом. Или они уже ее поймают, или ее там уже не будет — что скорее всего, — или она несколько расслабится, зная, что дом уже проверили.       Улица Спортивной Победы была куда веселее Синеморской. Здесь были несколько игровых площадок с воротами, кольцами, железными тренажерами. А на домах изображены максимально величественные волейболист и бегун.       Дверь нам открыл совсем сухой, сгорбленный старик, в очках, которые казались больше, чем он сам. — Ольга Тисова здесь? — после оглашения своих полномочий спросил полицейский. Нам, до поры, полагалось молчать. До той поры, пока мы не найдём хороший вопрос.       Старик улыбнулся как-то туманно. — Олечка? Нет. Сейчас её здесь нет. Здесь никого нет.       Разумеется, даже если она тут есть, её тут нет. Но то, что об этом говорит милый и совсем уже высохший дедушка говорит или о том, что это правда, или о том, что встреча с полицией её пугает сильнее, чем ожидаешь. — Когда появится? — Трудно судить… Дети все бегают, бегают, бегают… Сейчас Олечка на работе, в большом доме, вчера ей не позволили вернуться домой на ночь. Может, вот на выходные вернётся? — В том доме произошло убийство, — старик слабо охнул и поднял взгляд на всех нас. Но больше ничего. — И ваша «Олечка» сбежала, прихватив с собой все свидетельства о том, что там работала. — Бедная девочка. Она, конечно, не хотела, чтобы меня беспокоили такими новостями… Трудно жить с настолько старым отцом, — он мягко рассмеялся. И не выразил ни тени сомнений в том, что его дочь могла так поступить. Дочь…       По снежинкам трудно судить, сколько им лет — слишком уж суровые на вид. Тем не менее, я был уверен, что Миле не больше тридцати. Скорее всего, остальным — тоже. А вот старик такой сухой, что ему запросто могло быть и под сто… Хотя, голос у него все ещё сильный достаточно, чтобы не сомневаться в том, что он говорит. И речь внятная, он не сбивается, не отвлекается и не теряется. — Передайте ей, что если она не явится в полицейский участок завтра, нам придётся беспокоить вас куда серьёзнее. — Конечно, конечно… — Где ещё она может быть? — Я и не знаю… Она у меня молчаливая девочка. Много работает, а когда… — на миг глаза его будто погасли от огорчения или просто от умственных усилий. А затем озарились: — Ну да. Вот разве что, она сейчас на одной из площадок. Ей спорт всегда очень нравился.       Старик, разумеется, позволил нам убедиться, что в квартире пусто. Больше толком он ничего не сказал. Назвался Серафимом Евгеньевичем и признал, что устроиться к госпоже Сноквин на работу было очень трудно, на это понадобилось несколько лет.       Несколько лет…       Вместо недавнего раздражения, вдруг пришло что-то вроде сочувствия. А может, Мила и не сглупила. Может, она готовилась очень долго, а потом… Какой-нибудь малозначимый идиот случайно все испортил. Так обычно и бывает, если долго планируешь: элемент хаоса приходит тебе помешать, а то слишком умным ты себя считаешь. Только вот если она несколько лет пробивалась туда, то и заказ должен был быть давний.       Допустим, мститель был согласен на игру вдолгую, хорошо. Но тогда почему Мила не съехала спокойно, заранее, отдав ключи лично? Разве что, надеялась, что пока хозяин не знает, он подтвердит, что она у него живёт, если что. Точнее, если госпожа Сноквин вдруг стала бы проверять детали.       На площадках Олли-Олечку мы, естестественно, не нашли. Нет, если старик и прав, она вряд ли скоро к нему вернётся, в надежде, что никто не знает, где она живёт. Трудно в такие моменты совладать с параноей: пойдёшь домой — приведешь хвост, и тогда пострадает и тот, кого ты любишь.       Хотя. Я слишком увлекся. Так было со мной, да, но я-то точно был преступником в той ситуации. А если она просто струсила говорить с полицией, с чего ей сильно прятаться? Снимет парик, линзы, дурацкое платье и дурацкие туфли. И вот, уже другой человек. Про хорошую память Элинор она едва ли в курсе. Так что, придётся навестить её снова, позже.

***

      Цветочная улица, против двух прошлых, представляла собой уютный ряд милых, маленьких одноэтажных домиков.       Здесь жила Ини, которую расшифровали как целую Мальвину Лазуреву (почему-то моего смеха по этому поводу никто не поддержал).       Её домик был самый первый, и производил впечатление едва ли не кукольного: настолько идеально аккуратно в нем было все, настолько нежным розовым были выкрашены стены, настолько идеален был садик, настолько ровная была дорожка… Однако, встретила нас отнюдь не милая куколка, а вполне себе конкретный отряд негодующих парней, около моего возраста. Их было четверо: длинный и длинноносый парень в золотых кудрях, не менее длинный растрепанный рыжий с агрессивно-безумной улыбкой, и два брюнета. Правда, один был похож на всклоченную злую псину, а вот второй боевую единицу из себя если представлял, то только с большой натяжкой. — Убирайтесь, её здесь нет! — не дожидаясь никакого вопроса, прокричал первый. — Ну если её здесь нет, откуда вы знаете, что за ней придут? И кто подтвердит, что вы находитесь в её доме законно? — говорить со стариком мне, конечно, было бы не весело, но тут такой повод… Я не смог молчать.       Длинноносый шагнул вперёд, похоже, абсолютно никакого интереса к полиции не испытывая, и зло улыбнулся. — За ней гоняются слишком долго, чтобы требовались объяснения! — Полиция, — очнулась полиция. — Мальвина Лазурева сбежала с места преступления. — Вы имеете в виду, из места, где преступления слвершались ежесекундно, днем и ночью, и вы пришли её туда вернуть? — с вызовом ответил рыжий. — Нет, речь идёт об убийстве госпожи Сноквин.       Кажется, ровный тон Нины здесь сыграл свою лучшую роль. Все четверо растерянно заморгали и даже сделали шаг назад. — Вы не имеете связи с маэстро Карабасом? — Никакой. — Всё равно, её нет дома. — Пропустите?       Что ж, заставить их без ордера нельзя, но положиться на доброволие или незнание можно.       Парень, похожий псину, переменился вдруг и сразу до высокомерного, но благосклонного пуделя, и разом отогнав троих оставшихся, жестом предложил нам войти.       Внутри было так же кукольно и аккуратно, как и снаружи, но слишком мало места, чтобы правда жить здесь впятером. Даже если бы они постарались и втиснулись, тут было бы куда больше следов неуютной жизни, но, нет, напротив, все стояло на своих местах, и в маленькой круглой гостиной, и в маленькой уютной спальне с узкой кроватью, и в ванной, и на кухне.       И впрямь, никакой Мальвины во всем этом милом домике я не видел. Даже на заднем дворе ничто не выдавало попыток спрятаться за деревьями или кустами. Да и слишком аккуратно они были пострижены, чтобы было возможно.       Только по взглядам парней, водивших нас по дому, по показательной небрежности, наглой и насмешливой уверенности, было ощутимо, что где-то она всё-таки есть. Близко. Под носом.       Нет. С таким результатом я отсюда не уйду. После такой ошибки с Милой, ни за что. — А можно зайти в туалет? — как только полиция собралась уезжать, — разумеется, озвучив все возможные проблемы и все возможные угрозы, — уточнил я. — А что, думаешь, она там в трубу себя смывает? — оскалился длинносый. — Нет, это исключительно по необходимости.       Естественно, сморщился этот нос весьма выразительно. Ну ты подожди, самое мерзкое впереди. — При условии приличного поведения, — ответил за него Пудель.       Не могу сказать, что отличаюсь в данном направлении. Но аккуратность, а речь скорее о ней, мне близка.       Под взглядами всех четверых, а так же Нины и Вадима, которые, может быть, меня поняли, а может быть и нет, но все равно остались, я вошёл в туалет. Даже тут все было кукольно. Пахло как будто здесь не происходило ничего физического никогда. Ни пыли, ни упавшей бумаги, ни упаковок. Я вдруг подумал, что, наверное, мы застали заранее обговоренную встречу. Здесь не живут. Здесь совсем не живут. Только встречаются и обсуждают, что делать дальше. Подобные штаб-квартиры Академия использовала, если выезжала за пределы города. И, разумеется, до появления лант.       Хотя, нет, будь здесь такая штаб-квартира, пыль бы как раз лежала. Тонко, незаметно, но повсюду. Разве только, этот Пудель её вылизывает перед встречами… Он, кому ещё? Второму брюнету на это явно не хватало бы силы воли, да и на вид он хрупкий, а двое других наверняка из тех, кто грязи не замечает, пока она гроздьями с потолка не упадёт.       В любом случае, время, чтобы полиция успела уехать, пожалуй, прошло. И я вышел обратно.       Ничего не изменилось, ни в одном углу. Полиция уехала. Отлично. — А теперь, госпожа Мальвина, я прошу вас показаться. Я знаю, что вы никого не убили — по крайней мере, не госпожу Сноквин, — идея была простая: меньше сомнений, больше наглости. В том, что она слышит, я почти не сомневался. Как и в том, что детективы "маэстро" не смогли бы провернуть такое же. У них нет причины надеяться на её испуг — тут ведь её друзья, и нет причины надеяться на её готовность довериться. А у меня такие причины есть: она видела меня, слышала все, что мы обсуждали с гостями, знала ради чего собирались в доме госпожи Сноквин. — А маэстро Карабас, хоть и знаком моим хозяевам, у них давно считается потерявшим все ничтожеством, не стоящим помощи. Все, что мне нужно, это разговор. И то, что никому из нас не нужно, это разгром в этом милом домике, который может случиться, если мне придётся раздражать ваших друзей ещё сильнее. — Не нужно прибегать к насилию, — не ожидал, что Нина попытается вмешаться. — Но это правда, нам нужен только разговор. Вы были там и слышали, что дело касается важных для многих людей, — во всяком случае, она легко и сходу приняла мою версию за правду. Не усомнилась в том, что Мальвина здесь. — Как только дело будет закрыто, всех оставят в покое и так будет безопаснее.       Забавно. Сама ведь стремилась только к покою, когда убили мистера Стампа. И все же, её слова звучат убедительно. Точнее, она убедительно говорит, и дело тут не в самих словах, а в полном спокойствии.       Что-то очень тихо щелкнуло, а через несколько мгновений, за которые «отряд защитников» ничего не успел решить и предпринять (хотя лица трое из четырёх скорчили весьма гневные), из круглого зала выплыла девушка. Действительно, она могла бы быть куколкой, живущей в этом домике. Без тошнотворно-белого в облике, она сделалась мягкой и румяной, очень нежной. Настолько, что я даже не сразу уловил, что волосы у неё голубые. Впрочем, этот голубой нисколько не выбивался и не портил… И хотя не был кричаще-ярким, все же, не был и таким невыносимо бледным, как парики в доме госпожи Сноквин. — Чем я могу помочь? — голос её все же звенел, возмущённо. А под глазами ещё блестело и краснело, немного. Но она держалась, так, словно в жизни и слезинки не пролила. — Мальвина, — хрупкий было подался к ней, но она оставила его жестом. — Не надо. Шум может привлечь толпу похуже, — и строго глядя мне в глаза, произнесла: — Это правда, я видела и слышала, что вас волнует совершенно другое дело, и со мной оно не связано. Правда и то, что я не тронула госпожу Сноквин и пальцем. Мне не хватило бы сил задушить даже женщину, если я все правильно понимаю. Я не рада тому, что с ней произошло, хотя у меня есть причина на неё злиться, и я вовсе не против помочь поимке убийцы, только не любой ценой: за мной гоняются так долго, приходили и из полиции… При этом не думаю, что мне известно что-то важное. Я провела в доме госпожи Сноквин только один день — с обеда вчера и до обеда сегодня. И все это время я была очень занята работой — подготовкой к гостям. — Да, — подхватил я последнюю её мысль. — Но не в одиночестве. С вами были ещё три девушки, и, к сожалению, одна из них вызывает больше всего подозрений. Что вы можете о них сказать? — Не много. Элинор — Эли, главная снежинка, там работает давно, — «не много», но уже интересно. Значит, по какой-то причине, она одна не была уволена при побеге Герды. — Она очень строга и очень верна хозяйке. Мили и Олли пришли вместе со мной, и у нас не было возможности даже поговорить, — не уверен почему, но чего-то мне не хватало до полноценного доверия. Пожалуй… Да что, хотя бы парой слов перекинуться можно, если работа физическая. А с другой стороны, про меня самого никто ничего не узнал целых шесть лет в Академии. Потому что я не мог себя выдать и не выдавал. А дело мне предстояло не столь опасное, как убийство. — Олли зовут Ольгой, и она рыжая, как огонь. А Мили — Милой, и она… — Синеглазая, высокая, и носит длинный хвост, — подсказал я, чтобы пропустить все внешние описания. Не они нам нужны, точно. — Так вы знаете её лучше меня, — как будто с укором, но без кокетства, а с усталостью, вздохнула Мальвина. — Скорее, мы на равных, — не согласился я. Тем более, целая ночь под одной крышей — это больше, чем каждые десять минут в одном баре вместе взятые. — Но она, случайно, не сказала, куда бы могла пойти? — А вы… Думаете, это она? — медленнее и даже почти настороженно спросила Мальвина. — Возможно, — радикальность тут ни к чему. Не при свидетелях. — Я… — она осеклась и сдвинула брови. — Считаю, что вы ошибаетесь.       То есть, если в переводе, в том, чтобы выдавать что-то важное о Миле, она необходимости не видит.       Я прищурился, в поиске подсказки. — Вы что-то о ней знаете? — Что я могу о ней знать? — Мальвина свела брови ещё ближе друг к другу.       Терпеть не могу такие ответы, хотя их смысл мне тоже понятен. — Не хотите лгать, но и правду сказать тоже не хотите. Почему? — Да ничего я не знаю! — её голос опять зазвенел, а отряд защиты ощетинился. — Просто она вела себя лучше и приветливее других, вот и все.       Ну да. Знаю я, какая она приветливая, само дружелюбие. Хотя, относительно двух других, да ещё в доме, где, возможно, планировала убийство...       Может быть, постаралась. Может быть.       Мальвина смотрела мне прямо в глаза. С виду мягкая куколка, но внутри явно не из плюша… И, как будто, нет у неё толком причины покрывать Милу. И как будто, что можно узнать, чтобы верить, что человек никого не убьёт? Все это всегда построено на желании верить… — А что у вас была за причина злиться на госпожу Сноквин? — пока я думал, слишком прямо спросила Нина.       Я ожидал, что на такой вопрос ответят «не ваше это дело» или вроде того — хотя задать его, конечно, все равно стоило, — но Мальвина, чуть помедлив, уронила: — Дело в Герде. В той сбежавшей Герде. На самом деле... Для всех снаружи, для мира... Она пропала уже больше десяти лет назад, все друзья её ищут. Не понимают, что произошло. Конечно… Никому из её друзей нет входа в такие дома, как дом госпожи Сноквин. Однажы, случайно, в машине, мы заметили эту, белую Герду, и решили, что она и есть та, наша Герда. Только чтобы с ней поговорить, пришлось так постараться, столько вложить усилий, чтобы попасть в дом, и… — она осеклась на дрожащей ноте, и Пудель заботливо обнял её за плечи. Она сделала ещё один глубокий вдох. — И вот, оказалось, что поздно. Что эта Герда не та. Но вот, что я точно знаю: до попадания в дом госпожи Сноквин наша Герда точно не была сумасшедшей.

***

      Что ж, отлично, прекрасно. Я бы и задался вопросом, не убили ли госпожу Сноквин те самые друзья за Герду, но в эту теорию мистер Стамп бы никак не вписался.       Так что, нормальность или же погубленная нормальность Герды была интересна немного по другим причинам. Госпожа Сноквин зачем-то держала у себя… Возможно, под чем-то, сразу двоих: Кая и Герду. А с ними ещё робота, копирующего последнюю. Конечно, если это и правда робот, а не близнец… Но будь у Герды близнец, её друзья не совершили бы ошибки, нужно думать. А это повод рискнуть и обсудить с Ниной и Вадимом. Нет, не чтобы не считать себя сошедшим с ума, а просто для того, чтобы убедиться, что Герда не повела себя ещё страннее, чем Кай. В рассказе Нины ничего такого не было, но она не то чтобы щедра на подробности и признания, если не стараться их выманить. — А ведь Кая я догнал, — будто в полной растерянности выдохнул я. Слишком ярко было бы ни к чему, нужно ещё сохранить силы на полицию. — Но он не вернулся в дом. — Нет. Просто он сказал такое, что я не мог его не отпустить после, — если так можно назвать замирание от ахуя.       Нина посмотрела на меня внимательнее обычного. И вот так внимательно глядя, с ужасно серьёзным выражением лица, она выдала: — Я не думаю, что он успел проникнуться к вам гомоэротической любовью.       Я неверяще моргнул, но, по сути, было уже поздно: смех прорвался ещё через секунду и очень здоровым не ощущался. Он готов был заполнить все, сначала все тело, затем — всю машину, и ощутимо давил на лоб. — Разве что, к моей голове, — стараясь погасить его как можно скорее, ответил я. Но понадобилось ещё несколько глубоких вдохов, чтобы только смочь говорить серьёзно — и все равно, с чувством, что малейшее расслабление вернёт все назад. — Нет. Он заявил мне, что Герда — робот.       Шутила Нина или нет, но теперь ей вдруг стало не до смеха совсем. Она… Расстроилась. Правда, расстроилась.       Интересная реакция на будущее, ставшее явью. В моем городе, видимо, она бы рыдала в три ручья. Хотя, кто же там не рыдает внутри, в этом городе?.. — И вам не пришло в голову, что он безумен, как его сестра? — голос Вадима не позволил себе явной насмешки, но все равно, ядовитый укол ощущался. А у меня, кроме иммунитета, есть и острейшее чутье на такое.       И теперь улыбался я вполне по своей воле. — Конечно, нет. Особенно, когда он сказал, что в доме его опаивают… Не спорю, — все же, я вернулся к нормальному тону, — возможно, он сошёл с ума, не принял таблеток, а итог — припадок. Но я допускаю, что все наоборот. Его пытались удержать, а он знал правду, только сказать не мог. Почему бы и нет? Человекоподобные роботы уже давно висят как вопрос времени, а Герда ничего сильно человечного на моих глазах не делала: не моргала, не терла глаза, не поправляла лямки, не поправляла волосы, не вздыхала, — хотя, даже это не признаки. Истребитель ужасно любит моргать: судя по всему, это что-то вроде перезагрузки для его головы, когда он не понимает.       Нина совсем поникла и опустила плечи. И кивнула. — Она сама тоже назвала себя роботом.       Блять. Замечательно, что вы вдвоём решили об этом помолчать. Ещё и убедить меня, что это я идиот, раз верю сумасшедшему Каю. — И ей никто не поверил, — конечно же, все ведь вокруг такие нормальные! А убийце это только на руку... — Нет, как ни странно, мне показалось, что ей верят все, — возразил Вадим.       Вот. Вот за это его, пожалуй, можно простить.       Все поверили. А кто эти все? Близкие погибших учёных. — Я думаю, у их доверчивости та же причина, что и у моей, — смешно, конечно, называть себя доверчивым. Но то, как быстро моя голова приняла слова Кая за правду, действительно было бы наивно, если бы не Истребитель и факт его существования. — Они знают, что такие роботы существуют. — То есть?.. — Вадим, как будто, пытался не сдаваться, но лишь из упрямства. — В моем городе спецслужбы использовали такого робота. Кстати, он успешно справлялся, хотя лицо у него было все время кирпичом.       Вадим громко вздохнул. Ну прямо испытание на прочность он проходит, такую тяжесть на плечах несет, как Атлас. — Что ж… Вы приезжий, Ярослав, а у нас как будто есть общее правило об этом не распространяться с чужаками. В нашем городе… Такие роботы существуют, — молодец. План с созданием чувства собственной глупости провалился, теперь можно сказать и правду. Не такие уж вы милые… С другой стороны, идеально милые участники команды мне бы никогда не подошли. — Их двое, они интегрированы в общество, но, разумеется, они принадлежат стране, и в любое время их могут отправить для выполнения чего-то сложного и необходимого, особенно, если это срочно.       Я подался к нему, почти совсем позабыв, что между нами находится Нина. Оба были недовольны, но я не выпрямился обратно. Я боялся потереть это мгновение, этот шанс, эту правду. — А создали этих двоих наши погибшие учёные? — Нет, их создатель жив, с ним все хорошо.       Мимо. Я откинулся обратно на сидение. С другой стороны, тоже кое-что. Например то, что мы с дядей умудрились ничего не услышать. С другой стороны, странно ли? Мы были слишком заняты, слишком заняты, слишком погружены в свои проблемы. Вот бы рассказать Истребителю, что он не уникальная снежинка...       Но сначала хорошо бы выловить создателя официальных роботов и поболтать с ним. Уж он-то должен знать своих коллег, близких к теме. Уж он-то мог работать с профессором Теллером или видеться хотя бы на выставках. По крайней мере, он может быть ступенью к обнаружению прошлого учёных. Хотя бы одного. — Правильно, потому что он создал их официально. А погибшие — в тайне, каждый для кого-нибудь. Такова моя теория, по крайней мере. Теперь в их смерти… простите, Нина… — надо бы извиниться и за то, что я совсем не спросил, в порядке ли она после нападения Эли вообще... — куда больше смысла. Роботов ведь нужно проверять, обслуживать, настраивать. Вокруг нашего его создатель скачет почти постоянно, — хотя в технических причинах я до конца не уверен. Просто Киберу очень нравится то, каким Истребитель вышел. — Но существуют официальные роботы, слишком страшно, что кто-то из учёных проболтается.       Правда, всем телом я чувствовал, что моя теория им обоим не нравится. Что они хотят отгородиться и отодвинуться от неё.       Да нет уж, никуда вы не денетесь. Особенно потому, что пытались от меня скрыть. Если бы только я знал, зачем Герда вообще создана… Но кое-что добивающее у меня все равно есть: — Профессор Теллер, например, считал, что за его работу его убьют. Так что… Да, думаю, то же вышло со всеми. Где-то в Теймере есть ещё пять роботов, и чем они заняты на службе у людей, я себе представлять боюсь.       Но не так сильно, как теперь спросить у Нины, кем был профессор Даров. Боюсь, что она так сильно не хочет принимать теорию о роботах, что просто солжет.       И все же, я повернул к ней голову. А она, будто поняв ход мысли, ответила: — Профессор Даров занимался нанотехнологиями.       Чем вызвала у меня нервный смешок. — Ненавижу… — ненавижу за то, что боюсь до дрожи. И за то, что они впервые появились у Академии во время нашей с дядей худшей разлуки. Однако, у Нины такое лицо, будто у неё брат нанотехнология. Ну, почти. Профессор Даров ведь был ей другом. — Нет, не его, конечно. Ненавижу сами эти технологии, очень уж широкий у них спектр возможностей, — пускай он и приукрашен кучей фанатических историй, но Академия-то не фантастика. Хотелось бы, чтобы была. Хотелось бы. — В нашем городе с их помощью стирали людям память. — Виноваты ведь не технологии, — почти строго заметил Вадим.       А кому от этого легче? Точно не тем, кто терял часы и не мог понять, что делал. Не тем, кто начинал подозревать в себе сумасшествие. И не нам с дядей, после угрозы, что из наших голов сотрут все годы, которые мы знали об Академии.       Нина вдруг меня отвлекла, спросила, слишком мягко: — Значит, этот город и был тем маленьким королевством?       Сначала я её даже не понял, и нахмурился слишком откровенно. Но потом дошло. Стало даже немного неловко. Не думал, что меня в тот момент вообще все слушали. С привычкой эпатировать публику нужно что-то делать, это не совсем привычка детектива. И сделал я это только из вредности перед высокоморальным Гурдом. — А вы, значит, запомнили?.. — немного недовольно протянул я. — Мне показалось, что это важно для вас. — Важно для меня… — начал я, но так некстати оказалось, что полицейский участок уже перед нами. Пришлось вылезти из машины, прежде, чем закончить: — Важно для меня — раскрыть это дело. А та история давно уже прошлое.

***

      Следователь ещё был занят Элинор, поэтому я, с сожалением вспоминая стол в доме госпожи Сноквин, добрался до местного автомата с готовой едой. Благо, он тут хотя бы был… Был даже кофеаппарат, но из тех, самых паршивых.       Подходить к Нане и Вадиму снова я не спешил, да и они, кажется, что-то обсуждали.       Голове нужна была пауза, хотя бы такая. А солнце из какой-то непонятной мне вредности, уже опускалось куда-то вниз, к закату. Ну разве уже пора, солнце? Мы ведь только начали.       Солнце в ответ вонзило блик прямо мне в глаз, и послание донесло очень милое: «А ты подумай, сколько времени ушло только на беглецов».       И правда. И правда. Не хочу смотреть на часы. Работы еще по горло. Тем более, часы в телефоне, а телефон снова напомнит мне про дядю.       А дядя… А дядя может мне подсказать насчёт учёного в сфере нанотехнологий. Мог он сделать робота, точнее, биоробота? Кибер, конечно, занимался и тем, и другим. Но Кибер это не человек, Кибер — это весь его отдел и все технологии, доступные Академии. А тут…       А тут…       Тут я понял, что нужно было дополнить вопрос о Дарове весьма важной деталью: на кого он работал?       Беспорядок очень раздражает. Особенно, когда он в голове.       Я отстранился от стены и дошёл до рядка стульев, где оставались Нина и Вадим. А ровно со мной вместе раскрылась дверь.       Несколько неровных шагов. Всхлип.       Элинор упала на один из свободных стульев и уронила лицо в ладони.       Вадима попросили к следователю. За всхлипом Элинор я плохо разобрал, только мне показалось, что фамилию озвучили совершенно не ту…       Тишина. Плач. Много сомнений в том, что он прекратится в ближайшие часы. Я все же обратился к Нине, но она на меня не смотрела. Вместо этого она опустила ладонь Элинор на спину, очень заботливо.       Вообще-то, она и так проявила себя как очень уж сострадательная. Обещала Мальвине, что свяжется с ней, если найдёт нужную Герду во время расследования. А пока осматривали квартиру Олли, уверяла Тисова-старшего, что все будет в полном порядке… Очевидно, свободного времени у неё куда больше, а в день смерти мистера Стампа просто что-то шло не так. — Вы так сильно любили хозяйку, Элинор? — в этот раз она даже смягчила голос. Но, неожиданно, сама Элинор издала горький, лающий смешок и выпрямилась, заставив Нину убрать руку. — Нет, — уголки её губ дрожали внизу, но в глазах… Было что-то от черной иронии. — Вы не должны жалеть меня, я плачу не по ней.       Вот теперь и мне стало интересно. Может быть, я бы и сам не сдержался, если бы господа Трифат погибли. Но не над ними как людьми, а над количеством усилий, и над всем, что с ними исчезнет. — Ну и явно не по зацепке на чулке… — встретив её тёмный взгляд, я только уверился в том, о чем подумал. — Вы ведь знали, что Герда не сумасшедшая.       Иногда трудно распознать ненормального человека, что и говорить. Но тут другое. Служанки не могли не видеть человека, живущего в доме. Да и госпожа Сноквин не похожа на ту, что станет менять утки под больной сама. И если уж Элинор служила в доме какое-то время, если другие служанки были уверены, что делают доброе дело… Да. Остаётся именно такой вывод. — Да, я знала, — скорее злость, чем расякаяние, звучала в её голосе. — Но в побеге её не участвовали. — А зачем, интересно? Она сбежала один раз — я их не выдала, потому что госпожа не заметила, не приехала, чтобы заметить. Потом Герда вернулась, — неожиданная подробность. Зачем возвращаться в плен? Из неспособности жить на воле? Или… Или чтобы увести с собой кого-то. Но тогда зачем сбегать без него? — И снова сбежала! И где она теперь? В канаве? — а это, в целом, может быть, раз друзья её потеряли. Или нет, если она не пошла к ним в первый раз. По Мальвине не похоже, чтобы был некий первый раз.       Если Герда не сошла с ума и ей дали адрес мистера Стампа, то слова Урри уже переходят в разряд попыток отвести взгляд от правды. Они и сразу звучали слишком убедительно, чтобы не быть обманом. Но зачем? Зачем, правда, защищать простую девочку без денег? Может, он в одиночку так бы и сделал, но тут связаны все в доме мистера Стампа. — От полиции госпожа Сноквин легко бы откупилась, — продолжала оправдываться Элинор. — И единственное, что можно было сделать, это отправить Герду к мистеру Стампу, наверное. Только вот… Он бы что, сделал все бесплатно? Нет. А что он взял бы за свои труды? Я не знала, что он гей. Выходит, плен тут или там. Какая разница? В доме госпожи… Никто не бил её, не вредил здоровью, не насиловал! Она просто жила. — На цепи? — очень тихо, и как будто без выражения, добавила Нина. И в её невыразительности упрёка было куда больше. И он работал намного ощутимее. Тяжелее.       Элинор стиснула зубы. — Да. В отдельной комнате, сытая, хотя голая, — процедила она. Я… Укусил себя за запястье, (язык бы не вынес), чтобы не засмеяться в полицейском участке ровно так, как моя голова любит. Очень по-злодейски, но не очень по взросло-приличному.       Пункт «голая» ещё так замечательно сочетается с пунктом «не насиловали»… Да и что-то сомнительно, что ее держали там просто так, забавы ради, без всякого вреда. — Ну, тогда даже странно, что она не успела сойти с ума, — за десять-то лет такой жизни. Может быть, она в канаве как раз потому, что организм после такой жизни… Мог не вынести встречи со внешним миром. Хотя надежда ещё есть. — Не надо думать, что я не понимаю! — Элинор вдруг подскочила, морщась. И обняла себя за плечи, впиваясь ногтями. — Хотела бы не понимать… — Значит, вы плачете от стыда? — уточнила Нина. — Нет. От того, сколько пришлось терпеть эту гадость, и все другие гадости тоже. Сколько не спать, сколько прибегать по первому зову, столько угадывать желания и!.. И вот она умерла. Все было зря. — Я вас не понимаю, — благо, Нина призналась в этом, и мне не требовалось. — Она была капризной хозяйкой, но платила много, — начала Элинор, но тут же тряхнула головой. И резко, будто лишь теперь почувствовав, сдернула с себя парик. Сеточка смотрелась смешно, но давала видеть — Элинор тоже рыжая, но куда-куда темнее, чем огонь. — Всё равно, этого мало. Она… Она была одинока. Стара. А Кай, вроде, юный любовник, но вёл себя безразлично. И вообще, даже не скрывал. Проводил время только с Гердой, которая сегодня была с нами.       А. Что ж, это было одновременно наивно и цинично, смешное сочетание. Мне даже нравится.       На этом моменте я уже твёрдо решил, что мне больше не интересно. Да и Элинор, кажется, начинала вспоминать, что говорит с незнакомцами, которым не обязана ничего объяснять и к поучениям которых не обязана прислушиваться. Но Нина, Нина судила иначе. — А если бы все так и вышло, вы отпустили бы Герду?       Это, наверное, был единственный вопрос на всём свете, который мог доломать Элинор. И он её доломал.       Она снова расплакалась.       Глядя на её холодное лицо во время приёма ни за что бы не подумал, что в ней может быть столько слез. Хотя уж я-то должен понимать. Должен знать, что бывает, когда долго хранишь «спокойствие». — Я не знаю, — слабо, едва слышно прошептала Элинор. — Не знаю. Я была там не ради Герды. Она не единственный человек, которого держат взаперти. Что с того, чужая тётка или свои собственные, родные? — О, я знаю правильный ответ: когда это родные, ты ещё и сомневаешься, не ты ли тут мразь, и не делают ли они все правильно.       Элинор с большим сомнением взглянула на меня. — Смысл в том, что некоторых можно спасти только с помощью таких, как Стамп. Но для других хватит и просто денег. И с ней… С моей… С ней именно так!       Ну что. Что. Я ничего не сказал, конечно.       Не мне судить. Я могу примерно так же, а могу даже и хуже. Я поступил бы так же ради дяди, если бы у меня не было варианта лучше.       А госпожа Сноквин… Потенциально, держала у себя дома двоих людей против их воли. Удивляться, что даже «верная» служанка, на деле, так относилась, не приходится. Все равно, как-то паршиво…       В смысле, по мистеру Стампу хотя бы кто-то плачет искренне. По меньшей мере, из троих…       Да. Думаю, паршивой ощущается концепция настолько глубокого одиночества. Но понять, откуда оно взялось, как будто, слишком просто.       Разговор с полицией занял не так уж много времени, в основном, потому что я старался его не затягивать. Во время убийства я был далеко, если они поймают Кая, он это подтвердит. Хозяева уехали. Про наследников следует спросить тех, что оставались с ними.       Куда сбежали остальные гости, особенно, Сыроежкин, я не знаю, вероятно, по домам. Где дом Бэт мне неизвестно — в конце концов, я же не видел, как она вошла в квартиру.       Зато через них я узнал, что фамилия у неё Зайкина. Не уверен, что пригодится, но все равно, забавно. Подходит идеально.       И все равно, несмотря на все усилия, из участка мы вышли уже в темноту!       С противным ноющим чувством, я посмотрел на часы. Что ж. Самое время для последнего визита на сегодня.

***

      Голова зудела и была вовсе не рада звукам в баре и свету. Я попытался утешиться конфетой, но даже она уже вызывала раздражение, заставляя думать, что язык, щеки и нёбо близки к тому, чтобы совсем стереться.       Но это настроение было к лучшему. Как раз к месту в разговоре с таким, как он, особенно, потому что он такой развеселый. — У, — резко окликнул я, и он повернулся, снова весь пылая благодушием. — Снова ты. Каждый раз с новой девчонкой, видимо, отдыхаешь… — Обойдитесь без подобных выражений, — Вадим не кричал, но звучал довольно давяще. — Перед вами не девчонка, а девушка. — И без фокусов, У, — не то, чтобы мне его слова казались хорошим стартом, но тратить силы на этот вопрос уж точно было лишним. — А то мы с дядей давно думаем, как помочь теймерскому туризму. — Спокойно, спокойно... — примирительно засмеялся У. — И о чем ты говоришь, не понимаю? — Не люблю людей с короткой памятью, У, — но если он забыл соль, и лишь подозревает, что мог что-то сделать, это удобнее сейчас. — Вот и проверим твою: расскажи мне, что же эта твоя Мила уволилась? Никто странный к ней не ходил последнее время? — Надо же, сначала грубишь, а потом хочешь получить ответ. Послал бы я тебя туда, куда не ходят… Но если ты собрался оторвать хвост этой гадине, скажу, пожалуй. Эта дуреха стрясла с меня шипучку «Вотертвист» для какого-то урода. Не знаю, кто бы это мог быть. Я разгрыз конфету, и скривился, потому что прикусил и язык. Впрочем, боль была не так важна, как слова У. И все его заигрывания в невинность и недогаливость меркнут на фоне факта: теперь в личности хотя бы исполнителя уже не было сомнений.