Коротать твои горести в темноте общажной кухни

— Не устала ль любовь моя? — Кадзу, ну вот ты как всегда… Скрип половиц. Поцелуй куда-то в голову, кропотливо склонившуюся над конспектами. Начало марта, еще бушующие за окном метели мокрого снега, комьями прилипающего к продуваемому окну комнатки. Кадзуха издает тихий смешок, заботливо путается пальцами в иссиня-черные волосы, жесткие и непослушные (вновь забыл про молчаливо оставленную на его полочке маску для волос?), массирует кожу головы. Скарамууча откидывается на спинку стула, довольства своего не показывая, но расслабляется, прикрывая глаза. — Может все же отдохнешь? — примирительно предлагает Кадзуха, оставляя еще один поцелуй, уже на лбу. На слова эти, в прочем, Скарамучча лишь отмахивается, бурча что-то про сроки сдачи и абсолютно-бесповоротно-заебавшем-его преподе по истории, дотошно проверяющем рефераты так, что аж смог определить, что предыдущую его версию парень писал не сам, а с помощью нейросети. Досадная, конечно, ситуация: приходится самому вот кроптеть над учебниками. А ведь он даже не историк! — Хорошо, душа моя, — на это Скарамучча закатывает глаза и фыркает недовольно-умилительно, вдавливая особенно сильно в кнопки старенького ноутбука, — Но если устанешь… ты только скажи, хорошо? И звучит так, словно и не об учебе вовсе. О таком далеком-философском, на другом языке, понятном лишь этим двоим. — Иди уже, — жестко бьет, — Все нормалек будет. Ты тоже… говори если что, — но мягко стелет. Кадзуха улыбается, кучкуясь на подоконнике с очередным сборником хокку. В этом «говори» для него нежной заботы всегда будет больше, чем во всем остальном.

***

Заплетаются-расплетаются узелки. Шерстяная нить оседает на коже прожилками мрамора. Каждую весну — усиленно вязать, путаясь в спицах, сосчитывая соскальзывающие петли. И не смотреть. Ковер на деревянном полу, матрац на ковре с забавными узорчатыми простынями, под ворохом одеял в куче подушек — скрутившийся в неизвестную морскую фигуру возлюбленный. Правило не смотреть осыпается вместе со штукатуркой стен. Кадзуха вздыхает, Скара ворочается, жмуря нос. «Скоро проснется» Откладывает вязание на самый верх шкафа, в коробку из-под посылки, падает на колени около матраца. — Не устала ль моя любовь? — и пропускает меж пальцев прядки синих волос, расчесывает бережно от спутавшихся узелков. Получается так просто, заставляет улыбнуться. Каждая весна — один большой узел, который в конце концов придется распутывать. Приходить по ниточке к началу, растягивать, сматывать. Главное не порвать. Нить прочная, конечно, но в неумелых руках натяжение контролировать сложно. Скарамучча смотрит своим заспанным взглядом. У него режим сутки без сна, часа четыре дремать, и снова сутки без сна. Неприятный, тревожный, как количество банок из-под энергетиков вокруг стола. Но Кадзуха, как и всегда, ничего не может, кроме немой поддержки. Они оба бессильны пред обстоятельствами, лишь жмутся друг к другу, как сейчас, вверяют себя в надежные руки напротив. Заплетаются в узелки — потом расплетать, разбираться, где в полотне что пошло не так. — Держусь, — хрипло ото сна. Тихо, потому что уткнулся куда-то в шею. Но это все потом, с началом лета. Сейчас лишь середина апреля, законченный наполовину плед, осталось ровно столько же подождать.

***

Каждую их весну — одно и тоже. Горечь, расцветающая вместе с черемухой и сиренью, усталость во всем теле, желание уснуть и не просыпаться. Хотя бы до спасительных каникул. Не видеть никого, не слышать ничего. Погрузиться в блаженную пустоту. Каждую их весну — борьба с тем, что всплывает в голове Скарамуччи из самых потаенных уголков его души, попытка разорвать это чертово колесо Сансары-фортуны-господи-чего-там-еще-существует-цикличного. Мона бы назвала это естественным процессом. Сказала бы, что жизнь Скарамуччи давно подвязана алыми лентами к злосчастному колесу фортуны, так давно, что иной жизни он уже и не вспомнит. Мона определенно бы сказала, что круг нужно рвать, что госпожа удача не стоит того, что она потом взимает как плату. На вопрос как Мона промолчала, сама не ведая ответов. Запах кофе, разносящийся по затхлой кухоньке коммуналки. Кадзуха задумчиво смотрит на потрескавшиеся потолки и облупившуюся болотного цвета краску стен, пока ждет звуков кипения в турке. От зрелища этого желание закурить отдается покалыванием в кончиках пальцев, но пачка, как назло, в комнате, а кофе оставить нельзя — убежит невольно, а лишних денег на такое расточительство попросту нет. Он вновь прокручивает в голове одну и ту же мыслительную жвачку. Первая их весна была самой трудной. Непонимание происходящего, резкий переход от щемящей нежности к холодящей отстраненности. А они тогда ведь даже разговаривать толком не умели. Не о чем-то отстраненном или увлекающем, а именно это пресловутое «словами через рот». В детстве не научили, приходилось импровизировать. Методом проб и ошибок, ссорами до грани расставания из-за скопившейся горы недомолвок и обид и стремительных примирений. Весеннее состояние Скарамуччи — одна из таких недомолвок, сплошное недопонимание что одним, что другим. Кофе предательски чуть не сбегает из турки прямиком на газовую плиту. Кадзуха ловким движением успевает перехватить ее и убрать с огня. Ненавязчиво вплетался запах гвоздики и мускатного ореха: Скарамучча любил горькие пряности, а Кадзуха, особенно по весне, любил мелочами напоминать об их близости к друг другу. Всё, как всегда. Переливание из кружки в кружку через мелкое сито, трижды, чтобы без гущи. Как обычно. Чтобы не ощущающий сейчас эмоций и реальности возлюбленный просто помнил: за падением идет взлет. Чертово колесо. Шелест шагов, мягкое поглаживание по плечу. — Не устала ль любовь моя? Три ночи, начало мая. Дым от кружки, до краев заполненной кофе. Перебирание страниц, чирк зажигалки. Смесь табака и благовоний с запахом дождя. Прикосновение ледяных пальцев Скарамуччи к тыльной стороне ладони Кадзухи. Не прозвучавшее обещание.

***

Предрассветный ультрамарин в небесах, щебетание птиц. За окном во всю разгулявшиеся белые ночи, конец мая, ветер, несущий запах песка и летней солености моря. В комнате — ощущение самой-самой темноты. — Не устала ль любовь моя? Конец мая. Еще немного, еще чуть-чуть, и все будет как прежде. Кадзуха знает. Только первую их весну было страшно и непонятно, сейчас — легче. Сейчас знает, что это сезонный недуг Скарамуччи — деперсонализация-дереализация, прописанная в медицинской карточке с рядом других диагнозов. Подтвержденных и предполагаемых. Но все временно. Они оба очень стараются. Принимают, что некоторые периоды жизни болезненные. В принятии их правда и сила. — Устал… — беззвучный отголосок. И тут же вскакивает, руки хватает, словно переча своим словам, все тянет-тянет-тянет в облака одеял и подушек. Чтобы сплестись клубком рук-ног-голов, чтобы пальцы заплутали в отдающих серебром волосах, чтобы глаза в глаза, губами везде. Просто чтобы слиться двум потухшим на небосводе звездам в одну, поглотиться друг другом, как две черные дыры. В бесконечном бескрайнем космосе потеряться, кружа мимо комет, галактик и осколков звездной пыли, в нее врезаться и как в тумане бродить, тыкаясь носом вслепую в любой мерцающий оголенный участок кожи, вдыхать так, чтоб до кашля, чтоб в пространстве без кислорода сделать тот самый живительный вдох. Сжимать до ощущения тепла в окружении злосчастных два и семь по кельвину. Пока не упадут кометами в облака, где тепло и солнце греет поверхность отцветшей весны на Земле. — Устал. Но с тобой мне всяко легче… — слышится шепчущим перезвоном далеких звезд. И это почти как признание в любви. Кадзуха улыбается, вслушиваясь в чужое сердцебиение.

***

Жара подбирается также внезапной тихой поступью, как и летние каникулы. В такие моменты в пору поближе к водоему, разнежится в тени кипарисов, вдыхать аромат воды и картошки на углях. Смеяться бликами на воде, восхищаться биением жизни. От походки по самому краешку водной глади залива босыми ногами летят брызги. Нечаянно, специально — не важно. Уже ничего не важно кроме отражения синевы моря в чужих-родных глазах, ощущения сплетенных пальцев, дуновений внезапных поцелуев. Кадзуха спотыкается о какой-то внезапно возникший валун и чуть не валится. Края красных шорт чуть намокают, липнут, холодят. Падение в чужие объятия греют хлеще палящего солнца над головами. — Дурак, смотри, куда прешь, — такая привычная колкость-забота звучит особенно родно. Сердце Кадзухи замирает мгновений эдак на пять и, не сдержавший нахлынувших чувств, хватает Скара за щеки и нетерпеливо прижимается своими губами к его. Ощущается горечь кофе, сладость кленового сиропа, чуть соленый морской бриз и мягкая улыбка. Поцелуй тягуче-медленный, долгий, как после давней разлуки. Словно стремление нагнать все то, что успели упустить. Скарамуччу это явно забавляет, он ухмыляется, немного покусывая губы возлюбленного, хотя, на самом-то деле, наверняка был бы не против всего Кадзуху без остатка съесть, лишь бы тот навсегда оставался с ним. — Прости, — на выдохе говорит Каэдэхара, судорожно пытаясь проглотить побольше кислорода, чтобы вернуться к расцеловыванию уже всего лица Скара. Больше всего проходится по редким родинкам-звездам на его лице, — На тебя засмотрелся. Так скучал… Ответом ему служит очередной мучительно-долгий поцелуй.

Одинокий плед Долгожданная встреча Горячий песок