Коротать твои горести в темноте общажной кухни

Говорят, что самоубийство — как наркотик. Одна лишь неудачная попытка останется с тобой на всю оставшуюся жизнь, выцарапается на коже с шрамами от бритвы и будет маячить на периферии сознания, когда надо и не очень. Кадзуха, в целом, с утверждением этим вполне соглашался, истерично посмеиваясь над собственным положением. И нет, не было у него ни шрамов от бритвы, ни уродливой борозды на шее. Даже последствий от передозировки — и тех не существовало. Но был шаг. Лишь. Один. Шаг. И, справедливости ради, он его так и не совершил. Застыл над бездной на шатающемся тросе. Смотрит вперед — раскидистый выступ с цветущими кленами. Оборачивается назад — разруха, истлевающая в наэлектризованном пламени. А взгляд невольно соскальзывает под ноги, в немеющую пустоту. Говорят, если долго смотреть в бездну, она непременно посмотрит на тебя в ответ. Заберется через глазницы, капилляры-вены-легочную артерию, да засядет прямо в сердце под сдавливающими ребрами. Кадзуха знает это. У них с бездной гляделки каждый вечер ровно с девяти до одиннадцати вечера на крыше девятиэтажки в соседнем спальнике. До нее пешком минут пятнадцать от дома. Ровно столько и подъема по лестнице провонявшего старьем подъезда с лихвой хватает на то, чтобы собрать мысли в единую кучку. Подойти к ограждению, перекинуть одну ногу, застыть ненадолго. Вслушаться в гудящий ветер, трещащий недовольно-предостерегающе электричеством. Перекинуть ногу обратно. О чем точно не говорят, так это о том, что, если долго вглядываться в бездну, её можно услышать. Не осмысленные слова или предложения, нет. Отдаленный гул, как от толпы, вытаскивающий из воспоминаний все самое неприятное. И оно кружится-кружится-кружится в голове, заставляет сесть прямо на холодный бетон, зажать уши руками, лишь бы не слышать. Проблема остается только в том, что не слышать не выходит. Не помогает повторять из раза в раз хлипкое хватит, как поливать уже засохшие цветы — без толку. Как мертвому припарка. Кадзуха этой мысли усмехается Точно… как мертвому припарка. А хотелось бы к звездам. Кадзу поднимает голову повыше, надеясь увидеть мерцающие огоньки, но небо поволокой закрыто тучами, переливающимися в свете ночного города бензиновыми лужами. И красиво и мерзко одновременно. Переводит взгляд ниже, к горящим окнам домов. Они как тысячи зажигалок, пламенем стремящихся в высь. Достанут — и небо разлетится тысячью осколков. Разглядывание этих отсветов, в прочем, всегда успокаивает. Город давно стал космосом Кадзухи, лампы в окнах — звездами. Близкими — рукой дотянутся. До всех, кроме одной. В том окне давно лишь непроглядный мрак и иссохшие цветы на подоконнике. Широком, Кадзуха помнит. Помнит, как на нем сидеть было удобнее всех, а еще невозможно туда хотелось вернуться. Ждать, когда свистяще закипит чайник и говорить о засевшей паутине в голове. Позволить чужим прохладным рукам вымести ее так, чтобы начисто, чтобы сверкало. Что бы Кадзуха сказал сейчас? Наверное, что-то в духе… «…Томо, я хочу умереть…» …или… «…я правда не знаю, почему, Томо…» …и точно бы добавил… «…Томо, я правда больше так не могу, все вокруг хорошо и налаживается, но каждый раз давит-давит-давит и я не могу вдохнуть, потому что кругом — вода с тиной и надо бы плыть на свет, но я не могу, я не понимаю, почему просто… все хорошо, но я все еще хочу умереть…» Слез давно нет. Однажды Кадзуха разучился плакать, да так и не вспомнил. Он писал стихи, расчесывал в кровь руки, вытягивал белесые волосы с макушки, но все как-то тихо и наполовину. Не помогало, а плакать все равно не выходило. Вдох-выдох. Мороз на кончиках пальцев покалывает, а ветер бьет порывами в лицо, шепчет. Уходи, уходи, уходи… — Видимо, не сегодня, — пусто, отстраненно, повседневно. Своеобразное прощание с недовольно булькающей бездной. Не поймите ее неправильно, она каждый вечер потирает свои бесформенные лапищи, ожидая на том же месте в то же время. Знает, что Кадзуха от нее никуда не уйдет. Сдастся ей однажды — возможно. Но не уйдет. Потому что бывших суицидников не бывает. Один лишь шаг. Сегодня — через порог ведущей на крышу двери.