Позвони мне, когда упадёт солнце

Темнота расползается перед глазами трещинками света, пока поверженное болью и усталостью сознание выбирается из беспамятства. Минхо морщится от хруста затёкшей шеи и тянется рукой, чтобы размять её. Не выходит. Тихий металлический лязг ударяет по перепонкам, а мелкие звенья цепи оцарапывают скованные за спиной запястья. Он заторможенно моргает и медленно вертит головой, осматриваясь вокруг. Очертания в тусклом полумраке плывут, наслаиваются друг на друга, и лишь спустя время глаза различают голые бетонные стены грязно-серого оттенка и ржавые железные подпорки, уходящие к невысокому потолку. К одной из них Ли как раз и прикован. — Минхо? — родной голос окончательно вытягивает из ватного плена сна в пропахшую плесенью реальность. Мутный взгляд лихорадочно скользит по обшарпанным стенам и наконец наталкивается на Хёнджина. — Слава богу, — облегчённо выдыхает тот и нервно сглатывает. — Я уже решил, что тебе отшибли мозги. — Где мы? — Ли морщится, отчего едва запёкшаяся на брови ранка раскрывается, и кровь медленно стекает к уголку глаза. — Ты цел? Он сканирует Хвана на наличие ранений. Паника внутри чуть ослабевает, когда убеждается, что тот в порядке. Если, конечно, в сложившихся обстоятельствах так можно выразиться. — Да, чего не скажешь о тебе. Голова сильно кружится? Он хочет дотянуться до Минхо и исцелить каждый рваный порез на измученном лице, стерев лиловые узоры вдоль скул мягкими поцелуями. Связанные руки не позволяют сдвинуться с места. Остаётся лишь беспомощно наблюдать за чужими мучениями. Но даже в таком положении Ли храбрится и делает вид, что всё не так плохо. — К полётам в космос вряд ли допустят, — усмехается, подавляя подкатившую к горлу тошноту. — У тебя сотрясение. Хёнджин в который раз осматривается в поисках того, что могло бы помочь им сбежать. Вокруг нет ничего, кроме каких-то бочек в углу со стёртыми надписями на стальных боках. — Сотрясение в квадрате, я бы сказал. — Ли прижимается лбом к холодному бетону и делает глубокий вдох, проталкивая затхлый подвальный воздух в спрессованные лёгкие. — Разве мозги не должны были встать на место? По принципу «клин клином». — Я, конечно, не доктор, но, кажется, это работает немного иначе. — А жаль. — Минхо смотрит куда-то в пол и мечтательно улыбается уголками разбитых губ. — Я про то, что ты не доктор. Ставлю свой значок, что в коротком халатике ты бы выглядел умопомрачительно. — У тебя уже ум помрачился, судя по тому, что решил удариться в сексуальные фантазии и свои фетиши перед тем, как нас пустят на фарш. Хёнджин отзеркаливает его позу и прислоняется виском к пыльной стене со слабым землистым запахом. Сейчас бы уткнуться в мягкий бархат чужой кожи на тёплой шее и вдохнуть аромат лаванды и каштана, но их разделяет несколько жалких метров, а ещё сдерживают цепи. — Думать о тебе приятнее, чем о будущем. Мысль о том, что этого самого будущего у них может не быть, застревает где-то в горле, но Хван понимает без слов. Приоткрывает пересохшие губы, чтобы сказать в ответ что-нибудь язвительное, отвлекающее от реальности, но его прерывает тихий смешок. — Как трогательно, — тянет Чонгук с плутоватой ухмылкой, смещаясь из темноты в пятачок тусклого света от висящей над пленниками лампы. — Даже зубы немного сводит от приторности. Вы, ребята, написаны либо Шекспиром, либо автором низкосортных романчиков. — Куда нам до тебя, написанного дерьмом, — не остаётся в долгу Хёнджин и отвечает такой же слащавой улыбочкой. — Так и знал, что до меня у Минхо был отстойный вкус на парней. — Мы не встречались, — встревает Ли и переводит на Чона полный желчи взгляд. — Жополизы отца не в моём вкусе. Не расскажешь, сколько он тебе заплатил, чтобы переманить на свою сторону? Или ты изначально его шестёрка? Чонгука слова ничуть не задевают, скорее, наоборот, веселят. Он опускается перед бывшим напарником и заглядывает в глаза, чуть склоняя голову набок. Тёмные волосы впервые за всё время их знакомства не уложены гелем, а небрежно растрёпаны, словно он в спешке забыл причесаться. Если бы не скрутившее душу в жгут отвращение, Ли бы даже сказал, что так мужчине идёт значительно больше. — Он заплатил мне свободой. — Тёмные, почти чёрные глаза просверливают в Минхо брешь, и всё внутри наполняется гниющим чувством предательства. — Обеспечил алиби в студенческие годы, когда я случайно прикончил одну первокурсницу. Уверен, ты помнишь её — милашка с дурацкими хвостиками. — Сольюн… — Ли помнит добрую и приветливую девушку на одном с ним потоке, самоубийство которой потрясло всю академию. — Значит, её задушил ты, а позже вы обставили всё так, словно она не вынесла учебной нагрузки и покончила с собой. Ледяной озноб ползёт вдоль позвонков, пока привычный образ Чонгука рассыпается, демонстрируя истинную сущность. Теперь перед ним не самовлюблённый придурок с обольстительной улыбкой, а лишённый всякой морали ублюдок, который считает чужую смерть лишь небольшой оплошностью. — Мы перебрали наркотиков, и я немного увлёкся, пока трахал её. Малышка попросила попрактиковать удушение, разве я мог отказать? — Разводит руками, поджимая губы, словно и правда убеждён, что та сама виновата в случившемся. — Осознал, что произошло, уже слишком поздно. — Выродок, — шипит Минхо и смачно плюёт в чужое лицо, за что получает пощёчину тыльной стороной ладони. Усыпанные кольцами татуированные пальцы оставляют на лице две короткие царапины. — Тебя попросили доставить живым, но не думаю, что босс будет сильно против, если я отрежу тебе, к примеру, ухо. Чонгук вынимает из кармана складной нож и подносит к мочке, позвякивая им о серебряное колечко серьги. Минхо пытается увернуться, но острое лезвие вспарывает мягкую плоть, и тёплая бордовая жидкость моментально сбегает вдоль шеи к ключицам, пачкая светлую ткань футболки под кожаной курткой. — Убери от него ебучие руки! — Хёнджин дёргается в попытке высвободиться, но безрезультатно. Цепи больно сдавливают кисти, и уже его собственная кровь выступает под ними, пока полный ненависти взгляд потрошит Чона от горла до брюха. — Клянусь, я сожгу тебя, как только избавлюсь от этих железяк. Намотаю их тебе на горло и посмотрю, как гнилые потроха разлетятся по этому подвалу. Минхо зажмуривается от боли и резко подаётся вперёд, едва Чонгук отвлекается на Хвана. Челюсть сжимается вокруг косточки большого пальца и прокусывает плоть до кости, окропляя язык солоноватыми каплями. Мужчина с низким рыком пытается выдернуть руку, но Ли не позволяет. Тогда другая тяжёлая ладонь упирается в лоб и отталкивает назад. Затылок впечатывается в стену с глухим стуком, а в следующую секунду дуло пистолета уже холодит кожу между бровей. — Дай мне повод вынести тебе мозги, ну же, — сипло, сквозь сбитое дыхание чеканит Чонгук и надавливает сильнее, до круглой вмятины от среза. — Или, может, начать с твоей малолетки? — Переводит ствол в сторону Хвана. — Отец не обрадуется, если ты сейчас выстрелишь. — Минхо хрипит, сплёвывает кровь и скалится. Алые разводы пачкают зубы и подбородок, сбегая вниз, пока нарывающая боль расползается от порезанного уха. — Уверен, он уже в красках распланировал, как будет мучить меня, самолично причиняя боль тому, кого я люблю. Хочешь испортить боссу всё веселье? — Если я прострелю твоей шлюшке колено, то ничего страшного не случится, — размышляет вслух Чонгук и оглаживает чужую чашечку сквозь ткань заляпанных грязью брюк. — Или локоть… — Или вставь дуло себе в глотку и заткнись уже, — подкидывает вариант Хёнджин. Вопреки ровному, даже слегка ленивому тону, сердце отбивает в груди тревожный макабр. — Представь, что это хрен твоего обожаемого Сухо. Уверен, вы часто практикуете глубокое проникновение. Или чем ещё такая мелкая сошка может ему услужить? — Специально выводит на эмоции, чтобы вытянуть больше информации. — Знаю, что это развод на рассказ, но мне остопиздело выслушивать ваши любовные сопли. И раз уж вы всё равно скоро сдохните, то я бы предпочёл напоследок полюбоваться вашими охреневшими от моей гениальности рожами. — Чон поправляет волосы и расплывается в широкой улыбке. — Сухо доверяет мне, — произносит он таким тоном, словно разговаривает с неразумными младенцами, которые не в состоянии понять элементарное. — Видит то, чего никогда не замечал в тебе, — настоящий потенциал человека, не склонного к мягкости и слабости. После разочарования в тебе он всё же нашёл близкого себе по духу. — Слова сквозят извращённым уважением к чудовищу, с которым Минхо никогда не хотел иметь ничего общего. — Ути, нашел себе папочку? — вклинивается в его разглагольствования Хёнджин. — И я всегда оправдывал его доверие, — Чонгук игнорирует выпад и продолжает столь же воодушевлённо. — Именно я замёл все следы о деле Феликса и избавился от улик, как только попал на службу. Это я поставлял наркотики торгашам, так сказать, налаживая социальные связи. — Дерьмовый из тебя коммуникатор, если одна твоя пешка предпочла самовыпилиться, а другой решил сдать тебя со всем дерьмовым содержимым, — давит на гнильцу Минхо, измеряя предел чужого терпения. — Не всегда всё идёт гладко, — Чон театрально вздыхает. — Многое пришлось переиграть. Подружка Шивон знала слишком много и не должна была выжить после организованной мной передозировки, но ты спас её. — А ты добил. — Ли подавляет швал внутренней агрессии и старается дышать через нос как можно глубже, чтобы сохранить шаткое спокойствие. — И после отправил Хёнджину её фото с угрозой. Зачем? Пересматривая фотографию, Минхо заметил отблеск полицейского значка в отражении металлического стола в морге. И было два варианта, кому тот мог принадлежать. Первый — Ян Чонин, который появился слишком внезапно и вызывал много подозрений. Вторым как раз был Чонгук, причастность которого не мог предположить никто. — Знал, что он побежит к тебе. На гонке я заметил между вами сексуальное напряжение и поделился с Сухо своими соображениями на этот счёт. Он посчитал забавным подтолкнуть вас друг к другу, чтобы после разрушить до основания. — А что насчёт нападения на Хёнджина? — На тот момент Сухо не планировал его убивать, хотел только запугать, заставить вас на этом фоне сблизиться ещё сильнее. Что, к слову, сработало. Но наёмник перестарался и едва не убил твою мелкую сучку. — Чонгук строит жалостливую гримасу, а после тихо посмеивается. — Ох, не хотел бы я оказаться на его месте. То ещё зрелище, когда отсекают голову собственной гарротой за ма-а-аленький промах. Минхо прикрывает веки и глубоко вдыхает, чтобы восстановить пляшущий по венам и артериям пульс. Рассказ ничуть не способствует душевному равновесию. Чонгука хочется придушить собственными руками. — А позже, значит, всё же решился на моё убийство? — Хёнджин прищуривается и пытается переварить свалившуюся информацию. — И поэтому попытался сжечь нас с Хонджуном? — Сначала Сухо преследовал цель причинить страдания своему сыну, но позже они что-то опять не поделили с твоим папашей, отсюда и новое покушение, — Чонгук отмахивается, будто дошёл до самой скучной части рассказа. — Поджёг… как по мне, чистое дилетантство. Если уж решил свести с кем-то счёты, так нужно действовать наверняка. Девятимиллиметровый калибр, — приставляет ствол пистолета к сердцу Минхо и произносит тихое «пуф» над самым ухом, — И точно никто не воскреснет. — Чего не скажешь о твоём идиотизме. Он неубиваем, — язвит Ли, а затем крепко смыкает губы, когда дуло прижимается к ним, ударяясь о ряд стиснутых зубов. — Отец очень плохо воспитал тебя, — змеем шипит в окровавленную скулу, — как-то слишком мягко. — Этот пистолет окажется у тебя в прямой кишке, если сейчас же не уберёшь, — в словах Хвана чистый яд, хоть и положение крайне беспомощное. Чонгук цокает в ответ и плавно смещает ствол от чужих губ к подбородку. Мушка пистолета слегка оцарапывает его. — Когда ты успел напасть на Чанбина и поучаствовать в перестрелке? — допытывает Минхо, как только вновь появляется возможность говорить без упора в резцы прохладной стали. Его мутит, но желание узнать наконец всю правду превыше дерьмового состояния. — Я видел в окно, как Хонджун садится в машину Тэхена, и решил обеспечить себе алиби. Сообщил Минхо по телефону, что поехал за ними, и собирался быстренько устранить Чанбина до того, как он расколется. Здоровяк бы точно проговорился, хоть мы и непрозрачно намекнули, что произойдёт, если не будет держать язык за зубами. Он ведь был тем, кто обнаружил тело Феликса и бессознательного Хвана, когда выносил мусор со студии. Недоумки, которых Сухо послал за мальчишкой, обставили всё слишком грязно и не потрудились замести следы. Спустя столько лет молчания Чанбин всё же решил потрепаться, вываливая на меня воз обвинений из-за запоздалого чувства вины. А потом объявился мой никудышный напарник. Нужно было сматываться. — И ты отправился за Тэхёном и Хонджуном, чтобы перехватить их до того, как они выйдут на место, где в итоге произошла перестрелка? — Минхо пытается простроить логическую цепочку действий, чтобы связать произошедшее воедино. — Я передал своим ребятам с участка, чтобы задержали их, но тем на хвост присел Чимин. Пришлось выкручиваться и придумывать, как выйти сухим из воды и не проколоться. — Значит, твоё благородство — пустышка. Спас девочку, чтобы оказаться в глазах окружающих героем? — хмыкает Ли и проводит кончиком языка по кровоточащей губе. Морщится, сглатывая солоноватую слюну, пока внутри разрастается злость на себя же за то, что поверил в этот спектакль и даже посчитал Чона неплохим парнем. — Пришлось пожертвовать целостностью бочины, чтобы как-то аргументировать своё нахождение в архивной комнате. Планировал всё там сжечь, но не вовремя примчался Чимин. Убивать его я не собирался, всё же друг, как никак, — усмехается. — Поэтому намекнул одному из людей Сухо выстрелить в меня по касательной, а затем вышиб тому мозги. Так, на всякий случай. Минхо прикрывает веки и прокручивает в голове последовательность событий. В самое сердце участка затесался предатель. Конечно, он подозревал, что такая вероятность довольно высока, но не мог представить, что это окажется Чонгук. Тот выглядел слишком простым, чтобы провернуть нечто подобное, и преданным Паку. — А что насчёт Тэхёна? Что ты делал с ним те несколько дней до побега? — О, наше кудрявое облако оказалось той ещё занозой в заднице. — Чон закатывает глаза и поднимается на ноги, разминая шею. — На заброшку он пришёл, потому что заметил за собой слежку. Там мы устроили небольшую драку, и я вырубил его какой-то доской, после того как он сломал мне нос. — А меня ты зачем туда позвал? — Ноги затекают от одной позы, и Минхо ёрзает на месте, чтобы хотя бы немного улучшить своё положение. — Ты собирался домой, а в это время его обыскивали люди Сухо. Поэтому я решил разыграть небольшое представление, чтобы отвлечь тебя. До побега Тэхёна, я держал его у себя эти несколько дней. Ким, знаешь ли, экземпляр не менее драгоценный, чем ты. — И почему же это? — Ли не замечает, как от напряжения начинает обгладывать кожицу на нижней губе. — Потому что он твой брат, — отвечает другой голос. Низкий, вкрадчивый, ненавистный. Голос из детства, преследующий Минхо в кошмарах. Голос отца. Выдрессированный годами страх обхватывает гортань и сдавливает её до шелестящего выдоха. Минхо давно уже не ребёнок, но что-то внутри по-прежнему вынуждает замереть, будто пугливый оленёнок перед ружьём охотника. Он нервно сглатывает, но напоминает себе, что в состоянии вынести новые побои и унижения с достоинством, не отводя от мучителя взгляд. Однако теперь в жестоких руках находится не только его жизнь, но и Хёнджина. Необходимо спасти закатного мальчика любой ценой. Последний раз они виделись полгода назад. Минхо только закончил полицейскую академию с отличием, и отец пропихнул его в участок Чимина ради собственного престижа. Разве мог он позволить своему «щенку» самостоятельно выбирать место дальнейшей службы? Минхо пришлось принять подачку, потому что Сухо недвусмысленно намекнул, что нигде больше не получится занять должность. «Уж я об этом позабочусь», — сказал тогда мужчина, предостерегающе похлопав по плечу. Прошло не так много времени, но вновь увидеть отца Минхо предпочёл бы в куда более торжественной обстановке: приятной и праздничной. Например, на похоронах конченной твари, методически портящей ему жизнь. Ли часто представлял, как плюнет в ухоженное, ограненное широкими скулами лицо, пока пастор будет читать над «святой» душой молитву, чтобы проводить в лучший мир. В самых дерзких фантазиях наслаждался мертвенной бледностью чужой некогда золотистой кожи и сомкнутыми веками, скрывающими гранитно-серые глаза с отравляющей ненавистью внутри. Ли Сухо был удивительно красив, но Минхо не сомневался, что по-настоящему прекрасным его сделает только смерть. Ничего другого ублюдок не заслуживает. Смысл озвученных слов не сразу укладывается в голове, которой за последние сутки хорошенько досталось. Минхо с усилием проталкивает их глубже в мозг, куда-то в отдел анализирования, но, кажется, там тоже требуется ремонт, потому что осмыслить сказанное не выходит. Всё это больше напоминает дурацкую шутку, никак не истину. — Тэхён… мой брат? — голос предательски надламывается. Минхо прочищает горло и цепляется взглядом за крепко привинченную к равнодушному лицу маску. Если всех людей создавали из плоти и крови, то Сухо высекли изо льда по самым идеальным параметрам: от эталонных черт до высокой статной фигуры, что прямо сейчас перекрывала тусклый свет от жалкой лампы, свисающей с низкого потолка. Память беспощадно вышвыривает Ли в прошлое, где он точно так же сидел на коленях перед кожаным креслом, пока под чашечками хрустело разбитое стекло. Тогда мальчик случайно уронил тарелку и незамедлительно получил наказание. Слёзы выжигали сетчатку, но он давно усвоил, что никакая мольба не в силах растопить алмазное сердце. Сухо смотрел на него тусклыми глазами, не скрывая ухмылки, — наслаждался чужой болью и безысходностью. А Минхо беззвучно плакал и представлял, как затолкает окровавленные осколки отцу в глотку, вспоров уголки губ, чтобы тот никогда больше не смог улыбаться. — Да, кудрявый чудик твой брат, — встревает в разговор Чонгук, прокручивая на указательном пальце пистолет. — Как же туго до тебя доходит. Хотя, стоит признать, я приложил к этому руку. — Указывает на бровь, намекая на удар об металлический стол, которым ранее вырубил Ли, чтобы доставить сюда. — Слегка перестарался. Одного острого взгляда Сухо хватает, чтобы Чон заткнулся. Он вскидывает руки в сдающемся жесте и делает шаг назад, обязуясь помалкивать, пока идёт трепетное воссоединение семьи. — Если он мой брат, значит… — Минхо лихорадочно соображает, перебирая возможные варианты их родства: от общей матери до, что куда вероятнее, отца. По разбитым губам непроизвольно расползается надтреснутая улыбка. В этот момент он напоминает святого мученика, которого благословили на путь к райским вратам. — Так вот почему ты всю жизнь меня ненавидел. Всё становится на свои места. Жестокости Сухо невозможно найти оправдание, но впервые озвучена главная причина. Презираемый ребёнок от другого мужчины. Гадкий утёнок в гнезде хищного грифона. Ложка дёгтя в бочке сладкого мёда, которым мужчина на протяжении всей жизни услащал чужие уста ради расположения и власти. — Я так и не смог проявить к тебе и каплю любви, зато собрал ненависть всех сортов и оттенков, — исповедь звучит привычно равнодушно, но об отвращение во взгляде можно испачкаться. — Меня раздражало в тебе всё: от младенческого крика в родильной палате до первого радостного «папа», режущего слух. Честно, когда ты звал меня, единственное чего хотелось, — это свернуть хрупкую шейку, наблюдая за тем, как улыбка померкнет на твоём лице. Минхо напоминает себе в очередной раз, что нет ничего, что могло бы уничтожить его морально. Ничто, из сказанного этим человеком, не в состоянии нанести раны туда, где давно уже месиво — его же словами и порезами испещренное, ударами тяжёлой рукой размазанное по уязвимой душе. — Так почему не убил? — Ли старается говорить спокойно, но голос уходит в сиплое гавканье, словно кто-то избил дворнягу и вынудил её устраивать представление ради куска плесневелого хлеба. Он же выпрашивал правду перед тем, как ему засадят обойму в голову. — Хотел за твой счёт найти в себе хоть что-то человеческое. Сталь в голосе мешает прислушаться и поверить в то, что даже в теории звучит абсурдно. Интересно, как именно он хотел отыскать в себе крупицы доброты? Может быть, оставляя сына на балконе в минусовую погоду практически голого? Или же когда тренировал «наедаться», пока догорает спичка, а затем бросал в подвал на несколько дней без единой крошки? А вдруг эталон человечности заключается в угрозах подложить его под знакомых уголовников? Что из этого можно расценивать как стопроцентную путёвку в рай? — С таким же успехом можно пытаться найти интеллект у кучи дерьма. — Сиплый смех Минхо отражается от стен отсыревшего подвала. — Нет, погоди, здесь вероятность значительно выше, чем в твоём случае. Он продолжает смеяться до тех пор, пока не закашливается от простреливающей боли в отбитых рёбрах. Сгибается пополам и боковым зрением замечает, как напрягается Хёнджин и подаётся к нему до противного лязга цепей. — Я знал, что не смогу, но позволил себе на мгновение поверить в это, — Сухо игнорирует его реакцию и продолжает. — Думал, что любовь к твоей матери сгладит чувство предательства. — Ну конечно, — Минхо вскидывает подбородок и шипит ядовито, озлоблено. — Ты так сильно любил свою жену, что продал её в рабство на целых четырнадцать лет. — Это её вина. От ровного тона голоса начинает подташнивать. Хочется попросить подойти ближе, чтобы выгрызть глотку и больше не слышать откровенной чуши, в которую тот, судя по всему, тот неистово верит. Так же инквизиторы верили в свою правду, сжигая невинных рыжеволосых женщин, безосновательно оклеймив их ведьмами. — Она виновата в том, что вышла за тебя? Так ты тоже считаешь, что следовало бежать как можно дальше от такой поскудной мрази? — Она предала меня, — Сухо с невиданным ранее терпением делится собственной правдой. Почему бы не облегчить душу перед тем, как возьмёт на неё очередной грех и размозжит их мозги по стенам? — Спелась с твоей матерью, — переводит ледяной взгляд на Хёнджина, которому на какое-то мгновение кажется, что о его существовании напрочь забыли. — Джиу передавала данные, которые подстилка Хвана планировала слить властям. — Заткни свою пасть! — Хёнджин срывается вперёд, игнорируя режущую боль в запястьях от стягивающих их цепи. — Клянусь, ещё слово о моей матери, и я… — Что ты сделаешь? — вновь вмешивается Чонгук, размахивая в его сторону пистолетом. — Сбегаешь на её могилу и поплачешься? Не утруждайся, вы и так скоро встретитесь. — Довольно, — осаживает его Сухо и оборачивается к Хвану, которого до этого словно не замечал. — Если бы твоя мать не вмешалась в наши с её мужем дела и не втянула в это Джиу, то вас обоих ждало бы куда более счастливое детство. — Смотри не подавись своим ёбаным благородством, — цедит Минхо и старается проглотить ком в горле размером с Юпитер. — Ты не стал бы хорошим мужем и отцом, даже если бы я был тебе родным. Не описать словами счастье, которое я испытываю от мысли, что твоё ущербное ДНК не встроено в меня. Но вот только одного не могу понять, как так вышло, что ты решил взять её в жёны с чужим сыном? — Я любил её. Ответ прожигает внутренности до горького пепла, которым Минхо давится. После всего, через что тот заставил пройти эту несчастную женщину, ещё хватает наглости говорить о любви? — Ты жалкое ничтожество, неспособное на это чувство. — Я знал, что она вынашивает ребёнка Кима, и принял это. Чонсан не был свободен. Их интрижка никогда бы не привела к браку, потому что он ни за что не бросил бы свою жену и маленького сына. Джиу приняла моё предложение и обещание, что правда никогда не всплывёт наружу. Она взяла моё сердце, а после растоптала его. Как и доверие. — Я сейчас расплачусь, — из Минхо плещется желчь и ненависть, а внутренности выворачивает от концентрированного отвращения. — Когда человеку разбивают сердце, он идёт к психологу или напивается, но никак не рушит жизни тех, кто ни в чём не виноват! Его знобит и покачивает из стороны в сторону, живот скручивает спазмы из-за сотрясения, но голод мешает опорожнить содержимое желудка к лакированным мыскам чужих туфлей. — И всё же я захотел уничтожить её, как эта женщина мои чувства. И если ты думаешь, что жестокость исчисляется лишь количеством отнятых жизней, то едва ли что-то смыслишь. Твоя мать проявила безжалостность ко мне, не оценила мира, брошенного к её ногам. Я построил империю, а она возжелала разрушить её из-за переоцененной справедливости. А раз так, я воздал ей по заслугам, но… — он задумчиво чешет подбородок и улыбается так тоскливо, что на какое-то мгновение маска покрывается трещинами, и через неё просачивается извращённая скорбь. — Этого было недостаточно, поэтому я принялся за тебя. — Хвалёное отцовское внимание, — Минхо закатывает глаза и тяжело дышит, придавленный многотонной яростью. Она выцарапывает позвонки и вылепливает из них оковы, подобные тем, что обхватывают саднящие запястья. — Я бы предпочёл не иметь совсем никакого родителя, чем… это. Сколько костей ты сломал мне за всё время взросления? Уверен, пересчитал каждую. — Двенадцать, — выпаливает, ни на секунду не задумавшись. — Ублюдок, — бросает Хёнджин, сплёвывая на его идеально выглаженные брюки. Никакой реакции, только тяжёлый взгляд, прикованный к сыну. — Я бы мог делать вид, что мать помнит о тебе. Например, мог отправлять открытки на день рождения, пока ею пользуются все, кому не лень. Минхо с глухим рыком срывается вперёд до натяжения цепей, вгрызающихся в чувствительную кожу запястий. Пытается добраться до отца, который стоит всего в метре и потрошит его словами, выкручивая душу в жгут. С неё на замызганный пол стекает тепло и искренность, растраченные впустую за годы обиды и злости на самого родного человека. Сухо не просто лишил его матери, а вычеркнул всё, чем она когда-то была для брошенного ребёнка. — Я мог бы создавать видимость, что ей на тебя не плевать, но совру, если скажу, что твои страдания не делали меня безгранично счастливым. — Он мечтательно приподнимает уголки губ и опускается напротив, зарываясь пальцами в спутанные окровавленные волосы на затылке. Минхо безуспешно пытается вырваться из жестокой хватки, чем лишь сильнее забавляет мужчину. — Оставшись без её тепла и защиты, ты полностью стал подвластен мне. И я упивался твоей болью, потому что это априори означало, что страдает она. Всякий раз, как я мучил тебя, внутри было так спокойно и легко. — Мне будет очень спокойно и легко, когда я всажу в твою глотку домкрат и раздвину мерзкую пасть, чтобы залить туда керосин и поджечь, — Хёнджин решает не отставать и тоже транслирует свои потаённые желания. — Это после того, как навалю туда большую кучу дер… Договорить он не успевает — удар тяжёлым ботинком Чонгука приходится точно в челюсть. Боль оглушает на мгновение, а голова безвольно обвисает в момент отключки. Сквозь вуаль бессознательности Хван слышит крик Минхо, который зовёт его по имени и сыплет проклятия в адрес бывшего напарника. — Джинни! Ты слышишь меня? Пожалуйста… — паника обрушивается шквальным ветром и сносит сознательность. — Не волнуйся, он жив. Пока. — Сухо ловит полный бешенства и отчаяния взгляд и продолжает, словно ничего не произошло. — Знаешь, Минхо, всё же в тебе есть кое-что, вызывающее раздражение и уважение одновременно. Твоя живучесть. Я специально выбрал самую отбитую сволочь из тюрьмы, чтобы тот порезвился с тобой и наконец разделался, но ты выкрутился, хоть и был совсем ещё щенком. Даже в этом не оправдал моих ожиданий, — глубоко вздыхает. — Напоминание о Джиу и её предательстве продолжило жить под моей крышей. Но успокаивало то, что ты больше не смеялся. Пока твоя мать ещё была рядом, я терпеть не мог то, насколько звонким и жизнерадостным ты был. Вечно пытался показать мне свои убогие рисунки, рассказывал небылицы из снов и просил прочитать сказки. Я читал и мечтал задушить тебя подушкой. — Влажные фантазии чудовища, м-м-м. Когда ты уже заткнёшься? — Люблю, знаешь ли, поностальгировать. Он усмехается, а затем делает несколько шагов к Хёнджину, увесистой пощёчиной приводя того в чувства. Парень морщится, но сквозь пелену перед глазами всё же приходит в сознание, чуть покачиваясь на онемевших ногах, согнутых в коленях. — Помнишь своего котёнка, Минхо? Сталь в глазах разливается за пределы радужки и вплавляется в алмазное сердце. На мгновение повисает такая тишина, что слышно пульс, метрономом стучащий по вискам. — Я швырнул его в стену из-за твоей любви. Удар. Слабый писк крошечного комочка с перебитым позвоночником. — Я слышал, как он мучился в соседней комнате несколько долгих часов, а ты горько плакал. — Не умирай, не умирай, пожалуйста, не умирай… — надрывным шёпотом в залитую кровью шёрстку сквозь безостановочные всхлипы. Минхо парализуют воспоминания. Взгляд смещается с присыпанного пылью пола в сторону Хёнджина, который заведомо знает, что его ожидает судьба того самого котёнка. — Я не убил его сразу, ты помнишь? Дал вам время попрощаться. Дрожь прокатывается от шейных позвонков до кончиков пальцев, за ней на сдавленную болью грудную клетку наползает безжалостная паника. Слова облепливают голосовые связки и закупоривают движение спрессованного воздуха. Только бы не начать задыхаться вот так, не успев сказать столько важного. — Я так и не смог сломать тебя тогда, но уверен, что справлюсь сейчас. Я хочу видеть, как надежда в твоих глазах умрёт вместе с ним. С тем, кто стал твоей жизнью. Голос Сухо запускает цепочку землетрясений под диафрагмой, и внутри Минхо происходит извержение всех чувств разом, но превыше всего — боли. Она такая густая, что останавливает движение крови по венам, замещая агонией. Хёнджин подцепляет кончиком языка кровь из разбитой губы и отводит от мужчины взгляд. Он не заслуживает даже плевка. А после вглядывается в сгорающие кометы под залитыми кровью ресницами того, кто научил жить даже после смерти души. Воскресил её. Подарил шанс, чтобы простить себя. Напомнил, как любить. — Если я закрою глаза, ты исчезнешь. Голос Минхо дрожит, а в родных глазах цвета горчайшего кофе неосознанный ужас. Хочется распотрошить и вырвать это чувство до самого основания, но связанные ладони мешают. Душа перемотана цепями точно так же, как его истерзанные до рваных ран запястья. Взгляд цепляется за красные мазки, которые с каждым движением становятся лишь больше. Тянет зажмуриться или выблевать внутренности, связанные в тугой противный узел под самым горлом. Минхо мажет. Мажет так сильно, что остаётся лишь жалкое пятно из беспомощности и отчаяния. Страх внутри становится необъятнее галактики, сквозит из каждой поры и обвивается вокруг шеи, рёбер, гребанной души, которая, как оказалось, всё ещё есть где-то под защитой диафрагмы. Но как защитить его? — Смотри на меня, — шепчет Ли одними губами, выковыривая из себя мужество не отворачиваться. — Пожалуйста, смотри на меня. И Хван смотрит. Глубокая складка меж бровей разглаживается, возвращая чертам былую мягкость и красоту, не изуродованную паникой и безысходностью. Зверёк, загнанный в клетку, наконец получает долгожданную свободу, но руки по-прежнему в крови, обагряющей деревянный пол и тонкие фарфоровые запястья с идиотскими браслетами. Хочется сорвать их и исцелить истерзанную кожу судорожными поцелуями, мучая собственные губы солью. Он доверяет всецело и преданно, и от этого хочется выть, скулить, плакать, биться головой об этот ебаный пол и вымаливать спасение и прощение у всех существующих богов, с абсолютной уверенностью, что каждый из них будет равнодушно наблюдать за развернувшимся шоу. — Если ты закроешь глаза, я исчезну, — улыбается Хёнджин. Искренне. На зубах всё та же рубиновая кровь. Хочется рыдать в сорванный голос. — Закрой. — Нет. — Пожалуйста, закрой. Минхо не может. Тотальная парализация каждой клетки. Не замечает, как слезы разрезают искусанные губы, смешиваясь с алыми сгустками на подбородке. — Мы обязательно встретимся вновь, когда упадёт солнце. Щелчок. Выстрел.