The World Outside Is Bigger Than Me

Повествование от лица Луи       — Привет.       Луи вздрагивает, когда открывает входную дверь и видит там Гарри. Дело не только в том, что это неожиданный визит, и, видит Бог, он последний человек, которого Томлинсон ожидал увидеть, но и в том, что тяжесть в животе опускается и сразу же возвращается куда-то в грудную клетку, застав его врасплох и заставив слегка затаить дыхание.       — Эм… Гарри… Что… — Луи делает паузу, его глаза закрываются, когда он пытается взять себя в руки. — Извини за грубость. Не хочешь войти?       — Я не хочу создавать никаких проблем Дереку…       — Его здесь нет. И больше не будет. Мы расстались. — Томлинсон поворачивается и направляется в свою квартиру, оставив дверь широко открытой, зная, что Гарри последует за ним.       — Мне действительно жаль, Луи.       — Нет, не стоит. — Томлинсон мягко улыбается, чтобы заверить Гарри, что он не злится на него за фальшивое сочувствие. Он наконец понял. Дерек был придурком с самого первого дня, и он просто был слишком упрям, чтобы признать это. — Тебе не обязательно это делать, Эйч. Кроме того, Айви уже спела «Celebrate» по телефону этим утром.       Гарри не может сдержать смех; он прикрывает рот рукой и пытается вернуть своему лицу нейтральное выражение. Его губы все еще подергиваются, поэтому он поворачивается к барной стойке, отделявшей кухню от гостиной. Луи откидывается на спинку дивана, не сводя глаз с Гарри. Тот выглядит хорошо; может быть, сейчас и декабрь, но ничто не мешает ему носить шорты. Они доходят до середины бедра, нижняя часть татуировки с тигром выглядывает из мягкого трикотажа, и Луи не может не оценить мускулистость ног Гарри; годы бега идут ему на пользу. Сверху на нем надета свободная черная толстовка с капюшоном, завязки с одной стороны длиннее, чем с другой, а спереди красуется выцветшая надпись какого-то спортзала. Его воскресная толстовка с капюшоном. Та самая, которую он всегда надевал, когда оставлял Луи в постели и выходил за завтраком и газетами. Та, которую он надевал, когда ему было плохо или грустно и он нуждался в утешении. Толстовка с капюшоном, кража которой Луи никогда не сходила с рук, но которую он все равно надевал, когда ему нужно было насладиться знакомым запахом Гарри.       — Ты принес мне завтрак? — спрашивает Томлинсон.       — Очевидно. — Это та улыбка, которая напоминает послеобеденный секс, любимые свечи и напиток со льдом, когда тебя отчаянно мучает жажда.       — Тогда пошли. Неси это сюда. — Луи хлопает по месту рядом с собой и наклоняется вперед, чтобы убрать мусор с кофейного столика. Нет смысла притворяться, что прошлой ночи не было, да он и не хочет этого делать. Но на этот раз им нужно поговорить и по-настоящему выслушать друг друга.       Гарри хватает пакет и подходит к дивану. Его присутствие властное, даже когда он нервничает и чувствует себя немного неуютно. Он смотрит вниз, опустив ресницы на скулы, еще не совсем готовый к зрительному контакту. Луи замечает дрожь в его руках, и его успокаивает то, что он не единственный, кто нервничает. От сегодняшнего разговора зависит многое, и им нужно сделать это правильно.       Они не торопясь устраиваются на диване, обмениваясь кофе и выпечкой; рутинные дела не дают им впасть в безумие раньше, чем это необходимо. Несмотря на нервы и выброс адреналина, домашняя обстановка успокаивает, и Луи знает, что здесь он в безопасности. Уют дома, на заднем плане потрескивает центральное отопление, а рядом сидит красивый мужчина и собака.       — Значит, вы с Дереком расстались? — начинает Стайлс. Он, наконец, смотрит на Луи, их глаза встречаются как раз в тот момент, когда Гарри засовывает пальцы в рот, чтобы слизать остатки джема. Томлинсон игнорирует подергивание члена в своих штанах и осторожно меняет позу на диване.       — Это действительно то, о чем ты хочешь поговорить?       — Не совсем. Но ведь с чего-то же нужно начинать, верно?       Луи вздыхает и кивает головой.       — Отлично. Да, мы расстались. На самом деле, это случилось до того, как мы поговорили прошлой ночью. Давай просто скажем, что у меня был момент просветления сразу после этой чертовой головной боли. Этот человек — яд, который отравлял меня. — Гарри не говорит ни слова, но Луи может разглядеть намек на самодовольную улыбку за чашкой кофе. — Ты можешь сказать «Я же тебе говорил», если хочешь. Я это заслуживаю.       — Вовсе нет. Ты в порядке?       — Ох, без сомнения. На самом деле, я отлично себя чувствую. Наверное, мне не следует думать, что я вернулся к исходной точке поиска работы, но это того стоит, чтобы быть таким счастливым. И Айви продолжает предлагать мне свою свободную комнату, чтобы я мог сэкономить немного денег, так что… — Луи замолкает, поднося свой кофе обратно ко рту.       — Мне нравится этот новый и улучшенный позитивный Луи. Он вроде как довольно сексуальный, — ухмыляется Гарри, шевеля бровями.       — Да, хорошо. Быть несчастным не сработало, и я действительно очень старался в этом!       — Ты знаешь, что я всегда могу предложить тебе работу?       — Ты не обязан делать мне никаких одолжений, Гарри. Я большой мальчик, я разберусь с этим самостоятельно.       — Это не одолжение. Я знаю, ты думаешь, что я продолжаю предлагать из-за какого-то извращенного чувства ответственности, Луи, но на самом деле это неправда. Я думаю, ты бы идеально вписался в то, что я делаю. Работа с детьми, у которых нет такой поддержки со стороны их семей, которая была у нас. Странные дети, которые потеряны, сбиты с толку и чувствуют себя каким-то образом сломленными. Наблюдать за тем, как они вылезают из своих раковин и принимают самих себя, — это самый большой кайф, который я когда-либо испытывал.       — Ух ты. Тебе действительно это нравится, не так ли?       — Несомненно. Это намного лучше, чем торчать в душном офисе с каким-нибудь потным начальником, дышащим мне в затылок и отказывающим в моих просьбах об отпуске.        — А это не слишком?       — Это и правда слишком. Но оно того стоило. Я работаю все Рождество и не могу дождаться.       Луи открывает рот, чтобы предложить, что, возможно, он мог бы устроиться на весь рабочий день, поскольку его планы изменились вместе с Дереком, но он передумывает прежде, чем их озвучивает. Нужно обсудить и другие вещи, прежде чем они начнут планировать проводить время вместе. Если все пойдет наперекосяк, эти бедные дети сбегут в горы, увидев, что двое влюбленных мужчин могут сделать друг с другом.       — Я рад за тебя, Гарри. Серьезно. Ты заслуживаешь этого.       Между ними воцаряется молчание, и Луи с нежностью наблюдает, как щеки Гарри краснеют от похвалы. Он никогда не умел принимать комплименты, несмотря на то, что был самым красивым мужчиной, которого Луи когда-либо встречал. Сейчас это так же мило, как и тогда, когда ему было восемнадцать и он боялся собственной тени.       — Я подумал, не могли бы мы закончить тот разговор, который начали прошлой ночью? — тихо спрашивает Гарри. Его пальцы начинают теребить цепочку на шее, костяшки белеют и выпирают от напряжения.       — Я думаю, мы, вероятно, должны. Хочешь начать первым?       — Я думаю, тебе нужнее.       — Хорошо. — Луи глубоко вздыхает и готовится к тому, что должно произойти. Страх перед неизвестностью слишком долго заставлял его молчать, и наконец время пришло. — Я просто хочу, чтобы было совершенно ясно, что я никогда не ненавидел тебя. Я был зол больше, чем ты можешь себе представить, и я обижался на тебя последние два года. Я был озлоблен и извращен, поэтому пытался сказать себе, что презираю тебя, и надеялся, что однажды это станет правдой. Но этого никогда не было. Ни на одну минуту. — Томлинсон наклоняется через небольшое пространство между ними и кладет свою руку поверх руки Гарри, улыбнувшись, когда тот разжимает пальцы и переплетает их руки вместе. — Я не могу сказать, что согласен с тобой в том, что я слишком остро отреагировал на то, что ты преследовал меня, когда я был наиболее уязвим. С чем я могу согласиться, так это с тем фактом, что я был совершенно не в себе, и я представляю себе абсолютный кошмар для любви. Я был на пути саморазрушения, и я был невероятно эгоистичен и пренебрегал твоими чувствами. Я знаю, как сильно ты любил мою маму. И мне жаль, что меня не было рядом, чтобы мы могли горевать вместе.       — Спасибо, — мрачно отвечает Гарри. Он начинает обводить большим пальцем тыльную сторону ладони Луи, его кожа все еще по-детски нежная, как и в первый раз, когда он сделал это. — Мне тоже жаль. Что касается того, что я сказал о твоей чрезмерной реакции, то это было совершенно неуместно. Я хотел кого-то обвинить. Я вел себя так только потому, что думал, что так будет лучше для тебя. Пожалуйста, знай, я никогда, ни за что, не собирался причинять тебе боль или заставлять тебя чувствовать, что ты не был единственной вещью в моей жизни, в которой я был уверен. То, что я сказал Айви, было отвратительно. Я был напуган, но это не оправдание. И я имел в виду именно это прошлой ночью, когда сказал, что до этого бы не дошло. Я никогда не смог бы оставить тебя, Луи. Ты был моим сердцебиением. Я просто злился на тебя и на себя, и так волновался. Я знал, что если у тебя будут какие-то длительные последствия от этого несчастного случая, я буду винить себя всю оставшуюся жизнь. Каждый раз, когда я смотрел на тебя, я видел, в чем я подвел тебя. Мне не следовало взваливать это бремя на Айви или на тебя.       — Господи, Гарри, ты ни в чем не виноват! Я слишком много пил и относился к этому безответственно. В то время мне было все равно, кому я причиняю боль и чем рискую. Но даже несмотря на все это, я ненавидел себя за то, что делал с тобой. Раньше я притворялся, что не слышу, как ты рыдаешь в ванной, когда ты возвращался домой, и я был пьян, или у нас была очередная глупая ссора, которую я затеял из-за пустяка. Я использовал тебя, чтобы почувствовать что-то другое, кроме оцепенения, бесполезности и никчемности. И тогда я возненавидел себя еще больше за то, что заставил тебя чувствовать то же самое. Я… черт, это прозвучит ужасно… Я причинил тебе боль, потому что чувствовал себя в безопасности, причиняя тебе боль. Я знал, как сильно ты меня любишь. Я знал, что ты останешься рядом и попытаешься помочь мне. Я знал, что ничего не смогу сделать, чтобы заставить тебя возненавидеть меня.       — Я бы никогда не смог…       — Я знаю, малыш. — Он и не понимает, что это прозвище проскакивает в его ответе, пока слова сами собой не срываются с языка, но это кажется Луи правильным. Он видит, как Гарри съеживается при звуке знакомого ласкового прозвища, и знает, что, как бы больно это ни было, им нужно продолжать разговор. Они достаточно долго оставляли открытыми гнойные раны и теперь пришло время вскрыть абсцесс, даже если в конце концов они не смогут ничего исправить. Пришло время закрыть их последнюю главу и посмотреть, с чем они в итоге останутся. Повествование от лица Гарри       Он сидит напротив Луи, их ноги согнуты, а руки переплетены, Гарри никогда не испытывал такого противоречивого чувства. Они прорывают плотину, и то, что им следовало сказать друг другу много лет назад, наконец-то всплывает на поверхность и получает свой шанс быть услышанным раз и навсегда. В некотором смысле это очищение — получить объяснение, которого он так долго жаждал. Это то, что ему нужно услышать, то, о чем он строил теории и проводил бессонные ночи, обдумывая их. В то же время, это, без сомнения, самая болезненная вещь, которую Гарри когда-либо приходилось делать. Луи рядом, само совершенство в своей мягкой, просторной одежде и в том, в чем обычно спит. Так легко просто наброситься на него; прошлой ночью, во время поцелуя, он почувствовал вкус сожаления на своем языке. Он слышал извинения в каждом стоне и всхлипе. Он чувствовал отчаяние в дрожащих кончиках пальцев. Если бы он достаточно постарался, то смог бы убедить себя, что им не нужно бередить старые шрамы и что им не нужно причинять друг другу боль честностью. Это был бы самый простой вариант. Гарри также знает, что рано или поздно это их ждет; каждый раз, когда они страдали от пронзительных, визжащих головных болей и их зрение затуманивалось, он знал, что стал еще на шаг ближе к тому, чтобы догнать их.       — Я знаю, малыш.       Услышав это слово от Луи, Гарри открывает тысячи воспоминаний в своем сердце. Это чувствуется по-другому, когда это не произнесено между их обнаженными телами; чище и проникновеннее. И это кажется правильным.       — Оглядываясь назад, я не думаю, что ты был единственной причиной, по которой я так легко ушел, — продолжает Томлинсон. — Не то чтобы это было легко, я был сломлен в тот день, когда собрал все вещи. Все, что я делал, — это плакал все то время, пока запихивал свои вещи в сумки; я не мог перестать представлять твое лицо, когда ты придешь домой и поймешь, что я сделал то, чего всегда обещал тебе не делать. Какая-то часть меня ушла, потому что я знал, что ты заслуживаешь большего, чем я. Я никогда не был достаточно хорош для тебя, Гарри, всегда пытался прыгнуть выше головы. И в глубине души я думал, что делаю тебе одолжение. У нас было шесть недель разлуки, и я знал, что если я хоть раз взгляну на тебя, у меня не хватит сил уйти.       Теперь они оба безудержно плачут, их руки сжаты крепче, чем когда-либо, когда они изливали свои души. Они проникают в самые уродливые части себя, убедившись, что не осталось ничего незамеченного, полностью обнажаясь друг для друга.       — Нет, Луи, ты был более чем достаточно хорош! Ты был моим домом. Это мой дом. Ты единственный человек, который когда-либо смотрел на меня и действительно обращал на меня внимание. Ты мог читать меня как книгу с первого дня, и это было невероятно особенным для меня. Между нами никогда не было никакой ерунды; мы приняли друг друга такими, какими нашли, и это прекрасно. Нам не нужно было меняться, чтобы привести себя в форму; мы уже были такими. Идеальная половинка целого друг для друга. Ты хоть знаешь, какая это, блять, невероятная редкость?! И найти это, когда ты подросток… это неслыханно. Мы были связаны с самого начала, и я думаю, что любил тебя еще до того, как встретил. Ты был моей мечтой, безликим мужчиной во всех моих фантазиях, которые когда-либо были, моим «потому что». Я никогда никого не полюблю так, как люблю тебя, Луи. Я говорю это со стопроцентной уверенностью, я это чувствую. Ты — все для меня, независимо от того, разберемся мы с этим дерьмом или нет, ты — мое все. И я согласен, потому что мне так повезло, что я вообще нашел тебя. Меня любили более искренне и глубоко, чем некоторые люди когда-либо будут любить, и я должен быть благодарен за это.       — Как мы могли так облажаться, Эйч? — всхлипывает Томлинсон, после чего наклоняется и утыкается лицом в грудь Гарри, глубоко вдыхая запах поношенной ткани. Его руки сжимаются в кулаки, и он придвигается ближе, смягчаясь в объятиях, когда руки Гарри обхватывают его и прижимают к себе.       — Может быть, это назревало уже давно. Может быть, мы медленно распадались, так медленно, что даже не заметили, как это произошло. Наш карточный домик медленно развевается на ветру, кусочек за кусочком. И если мы замечали, что чего-то не хватает, мы просто отпускали это и не слишком задумывались об этом на случай, если это вызовет цепную реакцию. Мы отпускали это, а затем снова и снова, до тех пор, пока нам не понадобились сила и стабильность, и мы поняли, что больше ничего не может нас удержать. У нашего дома не было ни крыши, ни стен, а потом… не стало и нас. А потом у нас хватило наглости — абсолютной наглости — задаться вопросом, когда же все пошло не так.       — Мне жаль, если тебе кажется, что я слишком легко все отпускаю. Я сожалею обо всем, что я сказал, и особенно сожалею обо всех тех вещах, которые ты хотел, чтобы я сказал, но которых я не помнил. Ты знаешь меня, когда становится хоть немного тяжело и дорога становится сложной, я начинаю спотыкаться, и я просто бреду единственным способом, которым умею, — опускаю голову и убегаю от всего этого. Я знаю, возможно, со стороны казалось, что я хочу весь мир, но это не так — я всегда хотел только тебя. Это все, что я должен был сказать тебе много лет назад, до того, как мы все разрушили горечью и ядовитыми словами, которые мы никогда не сможем вернуть назад. Просто казалось, что для этого никогда не было подходящего времени или подходящего места, и теперь, что ж, это все, что я могу предложить, и мы должны с этим смириться. Я любил тебя — глубоко, чисто, бесконечно. Пожалуйста, всегда помни, что я любил тебя.       Луи умоляет взглядом, умоляет Гарри услышать его, поверить ему. Больно смотреть, видеть, как ему так глубоко больно, и быть не в состоянии исправить это так, как они оба хотят. Так было с ними всегда: резко и взрывоопасно, независимо от того, были ли они на вершине или на минимуме. Между ними нет полумер. С того дня, как они робко признались в своих чувствах, и до того дня, когда попрощались, их сердца были в состоянии повышенной готовности.       — Во всем этом бардаке никогда не был виноват только один из нас. Мы были и хороши, и плохи друг для друга; мы были осенним фейерверком, который взлетал и искрился высоко над всеми остальными, но потом нам пришлось перегореть и разбиться. Мы знали худшее и лучшее друг в друге; парализующую любовь и электрические прикосновения, которые уступили место чувству собственничества, затем ревности, а затем самодовольству. Я не ненавижу тебя, никогда, никогда не смог бы возненавидеть того, кто заставил меня чувствовать себя таким непобедимым, просто взяв меня за руку. Мое сердце всегда будет шептать твое имя, даже если твое забыло мое. И что бы ты ни продолжал делать, сколько бы глав ты ни написал, я бы хотел все еще быть там, спрятанный среди твоих слов, как неразрывная нить. Даже если этого не произойдет, выйди и расскажи свою историю во всех красках. Мир заслуживает того, чтобы испытать твою красоту. И, Луи, я сожалею обо всем, через что заставил тебя пройти. Не только в прошлом, когда я не любил тебя так, как ты того заслуживал, но и в последние несколько месяцев, когда мне следовало уважать тебя больше. Я, наконец, начинаю понимать, что мы всегда должны были быть незнакомцами и что нам нужно вернуться к тому, с чего мы начали; до того, как ты купил мне эти шоты, и до того, как я влюбился в харизматичного незнакомца, в его гипнотические голубые глаза и в то, как от него пахло домом. Я никогда не ожидал этого поворота сюжета до того, как мы обрели наше долго и счастливо, но я приму его, хотя и неохотно.       Гарри начинает отделять Луи от своего тела и вздрагивает от того, как холодно ему становится без него. Он вырывает из себя еще один всхлип, бесконечный холод, который, как он знает, никогда по-настоящему не исчезнет. До самой своей смерти он будет скучать по Луи Томлинсону и сейчас не знает, научится ли когда-нибудь жить с этим. Он заставляет себя подняться на ноги и пошатывается, когда в его голове снова раздается предательский визг. Ему хочется залезть себе в уши и вцепиться когтями в мозг, чтобы это прекратилось. Ему хочется выкопать постоянное напоминание о том, что он собирается уйти от своей родственной души, и топтать его до тех пор, пока свет не погаснет.       — Гарри! Подожди… Пожалуйста, Гарри… Не уходи! — Томлинсон хватается за собственный лоб, захлебываясь слезами. Он редко так плакал; жидкость течет у него из носа, и он грубо вытирает ее, не задумываясь, за красными ободками его глаза кристально яркие, всегда наиболее яркие, когда ему больно. Его лицо в пятнах и распухло, нижняя губа дрожит, ноздри раздуваются. И все же Гарри считает его самым прекрасным существом, которое он когда-либо видел в своей жизни.       — Луи, не плачь. Я понял. Ты сам это сказал, ты любил меня. Я был твоим домом, но ты перерос меня. Я оберегал тебя в тепле и безопасности столько лет, и это было лучшее время в моей жизни. И как бы ни было душераздирающе уходить и оставлять свои воспоминания позади, ты должен поступить правильно. Сейчас тебе нужно больше места, чем я могу предложить. Я не буду оскорблять тебя и притворяться, что я не опустошен, ты не глуп. Но я понимаю и никогда не буду держать на тебя зла. Просто потому, что это не сработало, не значит, что это бессмысленно. Этому просто не суждено было случиться.       Он двигается так быстро, как позволяет головная боль, и каждый шаг, который он делает, удаляясь от Луи, увеличивает интенсивность. К тому времени, когда он добирается до входной двери, он почти ничего не видит. Все тело Гарри дергается, колени изо всех сил пытаются удержать его на ногах.       — Блять, моя голова! — вопит Луи из-за спины Гарри, его неуклюжие шаги громким эхом отдаются в его голове. — Пожалуйста, подожди, Гарри, я ничего не вижу!       Они падают в объятия друг друга в узком коридоре, опускаясь на пол, как только их руки смыкаются в объятии. Почти мгновенно головные боли начинают ослабевать, и к ним начинает возвращаться зрение. Луи поднимает руки, касаясь лица Гарри, когда тот перефокусировался. Его пальцы скользят по скулам, проходятся по щетине и отрываются от кончика носа Гарри. Когда они падают на его губы, Гарри не в силах удержаться от поцелуя, желание внутри него слишком сильное. Он слегка приоткрывает губы, чтобы впустить их внутрь, и снова мягко смыкает их вокруг первого сустава. В этом нет ничего даже отдаленно сексуального, просто настоятельная потребность в близости любым доступным ему способом.       — Ты неправильно понял, Гарри. Да, я сказал, что любил тебя. И я действительно любил тебя. Любил тебя тогда… все еще люблю тебя сейчас. Я никогда не смогу перерасти любовь к тебе. Иногда я задаюсь вопросом, как я вообще мог обманом заставить тебя влюбиться в меня. Я такой вспыльчивый, такой хаотичный и непредсказуемый. Я — потрепанный комикс, зажатый в кулачке ребенка, который он читал тысячу раз. А ты — прекрасная открытая книга, полная смеха, рецептов и длинных, сложных историй. Ты мог бы уничтожить меня так чертовски легко, Гарри. Ты мог бы вырвать все мои страницы до единой и оставить меня совершенно пустым. И знаешь, что меня пугает? Я хочу дать тебе силу сделать это. Я хочу отдать тебе каждую частичку себя и позволить тебе делать с этим все, что ты захочешь. Потому что без тебя все бессмысленно. Я никогда не буду чувствовать себя полноценным без тебя. Пожалуйста, не уходи, Эйч, не сейчас.       Визг превращается в низкое гудение внутри Гарри, его зрение проясняется, как никогда за долгое время. Ему кажется, что он наконец-то видит все так, как не видел эти два года. Щемящая тревога, которая всегда таилась внутри него, исчезает, и он чувствует себя полностью спокойным. В то же время он измотан; ему кажется, что он не спал много лет, все его тело требует отдыха. Он смотрит на своего золотого мальчика, свою вторую половину, свою родственную душу; он видит свое отражение в зеркале. Та же усталость, та же надежда, тот же страх.       — Я никуда не собираюсь уходить, Луи.       — Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю.       Сидя на полу в коридоре, когда Клиффорд выглядывает из-за двери гостиной, они, наконец, разделяют свой самый искренний поцелуй. Впервые ни один из них не ищет чего-то, не цепляется за что-то и не пытается что-то отнять у другого. Они просто друг с другом, наслаждаются друг другом и любят друг друга. Тот же порыв, когда их губы соприкасаются, та же электрическая искра, которая была всегда. Их рты по-прежнему идеально подходят друг другу, их головы двигаются совершенно синхронно. Они не клацают зубами и не сталкиваются носами, и Луи позволяет языку Гарри проникнуть внутрь в тот самый момент, когда тот лижет его нижнюю губу. Гарри подается вперед как раз в тот момент, когда Луи запускает пальцы в его волосы, Томлинсон наклоняет голову как раз в тот момент, когда Гарри обхватывает ладонью его щеку. Это что-то потустороннее, то, как они просто знают, что нужно другому в конкретную секунду.       Им кажется, что мир вокруг них исцеляется; все ошибки исправляются, их собственные планеты выравниваются именно так, как им всегда было суждено. Они поцелуями смывают боль, потерю и потраченное впустую время. Они разделяют поцелуй, зная, что им суждено быть вместе, независимо от того, сколько ухабов бы ни было на дороге. Они принимают и отдают. Они уязвимы и незащищены. Они дома друг для друга.       Когда они наконец отрываются друг от друга, их губы все еще время от времени целуют друг друга, оба чувствуют себя невесомыми и совершенно спокойными. Единственное, с чем Гарри может сравнить это, — ощущение, которое испытываешь после того, как тебе промыли уши шприцом, как будто ничего не было полностью реальным, и все же каждая деталь намного четче, даже когда пол под тобой превращается в губку. Он вытягивает ноги перед собой и раскрывает объятия, чтобы Луи мог заползти ему на колени.       — Луи? — сонно бормочет Стайлс, его глаза против воли закрываются.       — М-м-м-м? — отвечает Томлинсон, сам уже находясь на грани сна.       — Значит ли это, что теперь ты пойдешь со мной на свидание?       Они смеются, этот момент кажется почти нелепым после последних нескольких недель пыток и неуверенности. Если они слишком сильно задумаются о том, как долго они ссорились, сколько драгоценного времени они потратили впустую, пытаясь одержать верх друг над другом, они могут просто потерять его совсем. Итак, вместо этого они выбирают радость; они сосредотачиваются на том времени, которое у них осталось, на всем том времени, которое они уже провели. Они сосредотачиваются на том, чего им еще предстоит ожидать, на всем том, чем они хотели бы поделиться. Они думают обо всех жизнях, в которых их душам еще предстоит встретиться, и клянутся найти друг друга в каждой из них. Прямо там, на твердом полу, они самые счастливые, самые свободные.       Вселенная довольна. Все ее ошибки исправлены. История возвращается в прежнее русло, и две души, которые она так нежно любит, обрели покой. Они не могут знать всего, что им предстоит сделать, все жизни, которые они изменят. Они не могут знать, насколько глубока на самом деле их связь и как причудливо сплетаются их судьбы. Все, что они знают, здесь и сейчас, и для Вселенной этого достаточно.